Сашка

  Сашка родилась в еврейской семье, где время измерялось стуком сапожного молотка. По отцовской линии мужчины из поколения в поколение кроили, латали и дарили вторую жизнь старой коже. В Тбилиси их, как и мою семью, занесло послевоенным ветром. Жили не просто бедно — в комнатах гулял сквозняк тотального дефицита, а в воздухе намертво прижился горьковатый запах клея и вечной нужды.

Сашка, тоненькая и голодная, как мартовский воробей, частенько прилетала к нам после школы — «на стряпню», как ласково называла наши обеды Любтя. Ей всегда не хватало еды, а её детская мечта была проста до боли: один-единственный раз наесться так, чтобы закружилась голова.

В доме Фаенбергов подрастали пятеро детей — мал мала меньше. Родители казались персонажами со старых, выцветших газетных полос, но дети у них получились на удивление породистыми. Особенно Сашка, старшая. Её глаза цвета молодой весенней зелени вспыхивали на нежном лице, украшенном ямочками, губы припухли по-младенчески трогательно, а точёный носик будто сошёл со страниц учебника по пластической хирургии. Эту фарфоровую красоту обрамляли густые, антрацитовые волосы с отливом воронова крыла. Такой девочке было самое место на туристических открытках или глянцевых обложках, как живому символу южного солнца.

Но в её географии была какая-то странность. Живя на Турбинной — буквально в десяти минутах неспешного шага от нашей школы, — Сашка почему-то упорно ездила на Лоткинскую гору, в девятую. Зачем? Это так и осталось неразгаданной загадкой моего детства.

Какое-то время она кружилась в нашей дворовой компании, которую Юрка Размадзе с нежностью крестил «бандой рас****яек». Вместе мы обносили шелковицу, пачкая пальцы и губы чернильным соком, выковыривали горькие недозрелые орехи и взахлёб, шёпотом, читали самиздатовские запреты. Но после внезапного ухода Инночки Шабуниной Сашка просто растворилась. Словно выпала из паза нашего времени, и её силуэт растаял в тбилисских сумерках.

Много лет спустя, уже примеряя на себя статус студентки, я случайно столкнулась с её братом, Фимкой. Слово за слово, зацепились за воспоминания, и вдруг он буднично обронил:
— А Саша давно замужем. За Климова вышла.

Меня точно кипятком обдало. За кого?! За Ваньку Климова?! Того самого, у которого с детства было два неизменных титула — «дурбалай» и «лысый». Лысел он циклично, под натиском материнских ножниц после очередного нашествия вшей. По улице он вышагивал в тяжёлых кирзачах, источавших такой ядрёный дух, что даже бродячие собаки испуганно обходили его по дуге.

Правда, голова у Ваньки варила отменно: школу он окончил с медалью, без труда штурмовал мединститут и в итоге превратился в респектабельного стоматолога. Но история была вовсе не о Ваниных успехах.

В начале семидесятых неудержимый дух сионизма сорвал семейство Фаенбергов с места и понёс на Святую Землю. Впрочем, весь их идеологический пыл выветрился где-то в транзите между Вильнюсом и Веной — оттуда их маршрут резко вильнул в сторону Американской мечты.

О Сашке не было ни слуху ни духу до самого девяносто первого года. Тогда мой будущий израильский муж решил открыть для меня карту мира, и первой остановкой стала Америка. Раскрутив цепочку тбилисских знакомств, я узнала, что Климовы свили гнёздышко в Лос-Анджелесе. Телефонный звонок, короткий уговор — и вот мы уже стоим на их пороге.

В роскошном трёхэтажном особняке неподалёку от океана пахло нагретыми кипарисами, дорогим кофе и тем особым, осязаемым ароматом, который источает благополучная, устоявшаяся жизнь. Мы пили капучино и бережно перебирали осколки тбилисской памяти. Сашка была ослепительна: время пощадило её, оставив ту же точёную стать, колдовские зелёные глаза и бесконечные ноги.

Я с любопытством разглядывала её детей. Старшая, Сонечка, была шедевром: смуглая, с невероятными, прозрачно-небесными глазами. Остальные получились кареглазыми, со знакомыми чертами Вани Климова.

И вдруг, в уютной паузе между глотками пены и хрустом воздушного печенья, Сашка легко, словно стряхивая крошку со стола, произнесла:
— Только не падай. Сонька — не от него. — И, поймав мой ошарашенный взгляд, добавила с обезоруживающим спокойствием: — Он знает. Его всё устраивает. Ваня — золотой человек. Терпеливый.

...Воздух застрял у меня в горле. Зачем мне была нужна эта внезапная, обнажённая исповедь? Мы ведь никогда не делились секретами под одеялом. Да, общее детство, липкие от туты пальцы, тёплый пирог из духовки Любти… Но разве это даёт право так запросто сдёргивать шторы с окон собственной души?

В памяти тут же всплыл дворовый «дурбалай» в кирзовых сапогах. И мозаика прошлого наконец сошлась. Стало понятно, почему Ванька молчал и терпел. Сашка купила этот трёхэтажный особняк у океана ценой тайного компромисса, а Ваня… Ваня просто любил её — так, как умел.

Я снова посмотрела на Сонечку. Вот они, эти прозрачно-небесные глаза, не имеющие ничего общего с карими глазами Климова. Вспышка чужой, запретной любви, случившаяся где-то в транзите, в душной Вене между Вильнюсом и Лос-Анджелесом. Сашка уезжала в эмиграцию со скучным «лысым» Ванькой, но там, на полпути к свободе, встретила своего венского еврея. Это была короткая, безумная иллюзия, оставившая после себя шедевр — девочку с глазами цвета неба. Сашка у Similar везла этот грешный трофей в Америку, и Ваня принял его. Принял, потому что понимал: удержать такую женщину можно только абсолютным, библейским терпением.

С тех пор эта сцена часто возвращалась ко мне. По дороге домой я думала о себе. Влюбляться — конечно, я влюблялась. Всегда. Моим личным триггером, моим наркотиком был талант и густая, бьющая через край неординарность. Я вспыхивала мгновенно, как сухая ветка в костре, но… парадокс моей души в том, что я так же быстро остывала. Огонь требовал слишком много кислорода.

Близкие иногда смотрят мне в глаза и задают этот вечный, неудобный вопрос:
— А мужа-то своего… ты любила? Любишь?

И я до сих пор, спустя столько лет, замираю перед ответом. Я не могу сказать однозначное «да» или «нет». Мне с ним было… удобно. Какое приземлённое слово для любовных романов, но какое весомое для жизни. Назвать его интеллигентом в том рафинированном понимании, к которому я привыкла, сложно. Но интеллектуалом — безусловно. Его невозможно увидеть без книги. Это его естественное состояние, его броня и его мир. Он фантастически просвещён в истории — будь то канувшая в лету Российская империя или громоздкий Советский Союз. Он знает Тору так, как знают её лишь истинные знатоки. С ним всегда было о чём молчать.

Но любовь в её расхожем, кинематографичном смысле — это ведь совсем другое. У меня никогда не подгибались коленки при его приближении, и пресловутые «бабочки в животе» не устраивали свой суматошный танец счастья.

Но мы вместе тридцать шесть лет. Тридцать шесть! С моим-то характером — колючим, независимым, ищущим — это целая жизнь.

Сашка выбрала обманчивый покой благополучного дома, согретый отголоском короткой, как выстрел, венской любви, которая теперь смотрела на мир небесными глазами её старшей дочери.

А я… я выбрала свою «скучную» жизнь. Без измен, без фальшивых декораций, без необходимости прятать чужие тайны под семейным фундаментом. Чужая семья — действительно глухая чаща, и не стоит бродить по ней с фонариком. Я выслушала Сашку без осуждения и без сочувствия. Просто как свидетель.

Я вышла на прохладную улицу, вдохнула ночной воздух, послушала, как шелестит листва над головой. У Сашки осталась её Вена, её тайна и Сонечкины небесные глаза. А у меня — мои тридцать шесть лет надёжности, тишины и человек, который прямо сейчас переворачивает страницу очередной мудрой книги.

И знаете что? Моя «скучная» жизнь — вовсе не недостаток. Это мой самый лучший, самый честный и по-своему невероятно красивый сюжет.

Н.Л.(с)