Всякое там, недописанное

Вам, как пострадавшему от умственного труда, претерпевшему на ниве образования неисчислимые тяготы и страдания, рекомендую покой и отдых под сенью лип и кленов, в каком-нибудь уединенном санатории, как можно дальше от шума и суеты столичной, и упаси вас брать книгу в руки.
Лицо врача, лицо пившее накануне и даже раньше, надутое бордовым мячом, с красными глазками, как будто налили томатного соку, но лицо его при этом благостно, благостно и счастливо.


- К тому же, - доктор отпил воды прямо из графина, прозрачно стоящего на столе, отер губы рукавом халата и продолжил после паузы, взятой на водопой, - я настойчиво рекомендую вам больше культуры принимать в организм, ну сходите там в музей, театр весьма полезен, в филармонию наконец.
На другой стороне стола, на стуле, сидит человек такого интересного экстерьера, что улыбка сама крадется по губам, слушая речь врача. Кроманьонцы в больном признали бы родственника, глаза махонькие, без единой искры разума, низкий лобик нахмурен и собрал кожицу в гармонику, щетина на лице редкая и похожа на иголки ежа рахита, стрижка бессмысленна и плоха, он смотрит не моргая, отворивши рот в удивлении, в удивлении тем непонятным ему словам, какие льются из уст доктора.

Утомившись сидеть, доктор встал и ходил по кабинету, опустив в карманы халата руки.
- А знаете, вы, голубчик, прелюбопытный случай, можно сказать, уникум.
Вы — ad extra, как бы вам сказать, нет, не глупы, отнюдь, мне кажется, что вы ленивы, совсем немного, и вследствие этого редко пользуетесь мозгом, плюс ваши привычки, работа там, abeunt studia in mores, вот так одно из другого и происходит.
Пациент на стуле оживился, физиономия его смягчилась, по ней пробежало подобие мысли, шумно зашевелились нейроны под толстой костью черепа, и лик его озарился, как утренняя заря озаряет мохнатый лес, осветился улыбкой.
Рот широко разьехался в стороны, открылись горчичного цвета, кариозные зубы, не все, в комплекте, положенном обычным гражданам, обнаружился порядочный недобор.
- А эта, доктор, спросил заболевший, пилюли, пилюли пропишите, с пилюлями надежнее, пилюли — вещь проверенная, принял и полегчало.
Доктор перестал ходить, остановившись посреди кабинета, потер ладошкой лоб задумчиво и ласковым голосом, каким обычно разговаривают взрослые с маленькими детишками, изрек, глядя куда-то неопределенно: «Нет, голубчик, пилюли рано пока, пока картина не ясна вполне, надо понаблюдать».

****


Нынче день выдался насыщенный, больные шли плотным потоком, не успев проводить первобытного родственника, в кабинет доктора опять постучали и сразу, безо всякой паузы дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель протиснулось в заметном возбуждении женское лицо, за ним всё остальное.
- Здравствуйте, доктор, заговорила вошедшая скороговоркой, меня так беспокоит, так беспокоит...
- Не волнуйтесь, дайте вашу карту, пожалуйста, проходите, присядьте вот тут, прервал доктор мелким горохом сыплющуюся из вошедшей речь и кивнул на стул.
Доктор опустил ресницы в карту, глазки его шустро бегали по страницам.
- Ну-с, Ксения Анатольевна, что вас привело, какая почва, так сказать, послужила, оторвался от чтения доктор и воззрился на пациентку.
Новая больная, требующая психиатрического вспоможения, могла быть заподозрена в родстве с предыдущим больным своим образом, с тем лишь отличием, что заключала в себе ее нижняя челюсть, размером с челюсть пародистой драгунской лошади, в остальной же части обнаруживалось определенно приметное сходство.


****


                В лифте, фельетон.



Летним вечером буднего дня, в жилом доме, на первом этаже, у лифта, стояли люди. Вот двери его отворились, и ожидающие погрузились в кабинку, не сразу, потоптавшись, группируясь, кому на выход раньше, наконец, весело, с задорным гулом кабинка поплыла ввысь. Лифт, рассчитанный на четырех человек, вобрал в себя пять, они стояли плотно прижатые и испытывали легкий дискомфорт оттого, стараясь отвернуть голову так ловко, чтобы не смотреть в затылки или близкие, потные лица.
Пассажиры подобрались люди вполне себе приличные, был крупный мужчина, с воротником из оставшихся, кудрявых волос на затылке, и с животом, он стоял у самых дверей, преданно и пристально глядя в них, была дородная, еще понимающая мир вокруг старуха, прыщавый студентик, с наушниками, плотно воткнутых в оба уха, закатывающий в экстазе глаза, лицо его обуто в толстые очки. Была женщина средних лет, с выражением, которое носят после трудного дня или недовольные, уставшие от жизни люди, была еще одна женщина тонкого складу, сухая и желчного виду, из ранга старых дев, подающая себя словно десерт на блюде, с надменностью в облике.


Все едущие пассажиры мыслями разбрелись по квартирам, мечтая, кто о диване, кто о телевизоре, кто о холоде пива.
Вдруг за стенами лифта железно и коряво заскрежетало, и он замер, в кабинке воцарилась тишина. Впрочем, недолгая.
- А чегой-то встали, заволновалась старуха, едущая посреди всех, - мужчина, лысенький, обратилась она к стоящему у двери и потыкала пальцем в его широкую спину, нажмите на кнопку, а то душно.
Мужчина нажал кнопку, лифт остался недвижим.
- Застряли, сломался лифт, невозмутимо резюмировал лысенький, надо вызывать мастеров, а то так долго простоим.