Теорема Пуанкаре часть вторая гл. 5, 6

Начало см. http://www.proza.ru/2019/02/07/490
Предыдущую главу см. http://www.proza.ru/2019/04/02/1617

5

                – Эх, хороша Маша, да не наша, – энкавэдешник с тремя «шпалами» на краповых петлицах растягивал меха гармошки и посмеивался, глядя, как его спутник старательно обхаживал Марысю. Молоденький армейский лейтенант, которого неизвестно зачем приставили  к нему сопровождающим, чем-то напоминал капитану его самого лет двадцать назад.
 
                – На речке, на речке, на том бе-ре-же-очке…
                Вздыхала, рвалась из-под пальцев гармониста песня, теряясь в мелком осеннем дождике, который вроде и незаметен, да усерден.
                Столбом поднимался дым тлеющего костра, разнося запах паленых листьев, за плетеной оградой краснели стволы сосен, утыкаясь своими лохматыми верхушками в хмурое, серое небо.
               
                Песня прервалась истеричным, взахлеб лаем собак на подворьях. Начал Рыжий, молодой, глупый пес тетки Стефании, за ним и другие подхватили. Марыся, задержавшаяся в поле, и только теперь севшая вечерять*, выскочила из-под навеса, взметнув колоколом широкую юбку. Прихрамывая, подбежала к ограде и застыла, до боли закусив губу: два низкорослых красноармейца в серых, выгоревших гимнастерках, тыча в спину винтовками, вели польского офицера. Тот, высокий, в отлично сидящем мундире, с подчеркнуто прямой спиной, шагал, подняв голову, не глядя по сторонам.
                – Никак паненка залюбовалась? – съехидничал лейтенант Костров.
                – Jeszcze Polska nie zginela**, – так звонко отчеканила Марыся, что польский офицер обернулся.

                Ева, сидевшая на ступеньках крыльца рядом с гармонистом, вскочила:
                – Марыська, иди до батьки, давно кликал, помочь ему треба.
                Гармонист потянул за украшенный вышивкой рукав полотняной сорочки:
                – Сядь, Ева, не бойся, ничего с твоей дочкой не случится, – положил большие мозолистые руки сверху на гармошку, уперся в них подбородком, помолчал.
                – В кого она у тебя такая упартая***? В отца?
                – Глупая еще, – неохотно ответила Ева. – Отца, почитай, и не видела: без него росла, пока он по полюбовницам в Варшаве швендался. Я на Опытной станции у профессора днями и ночами робила, кабы она на операцию в Варшаву съездила, думала, с ногой помогут… Не помогли, зато красивой жизни там нагляделась. Молодая, и самой того же хочется…
                – Что вскинулась так? Знакомый какой? Кавалер?
                – Высокія парогі не на нашыя ногі, – по лицу Евы пробежала невеселая усмешка, – бацька его из «осадников» – отличился в предыдущей войне с вами, вот и наделили его усадьбой Близневских. Там они такую гаспадарку**** завели – половина деревни на них робила.
                – Ясно.
                Энкавэдешник вздохнул, пробежал пальцами по кнопочкам гармони, отложил ее в сторону.
                – Знаешь, Ева, а я ведь вспоминал тебя. Не каждый день, врать не стану, но иной раз взгрустнётся и вспомню, как ты Марысю в люльке качала да нас в двадцатом году щами кормила: красивая была тогда – для тебя все песни пел. Эх, думал: где бы жену найти, хоть в половину пригожую.
                – Нашли? – Ева опустила глаза.
                – Нет.

                Сквозь брешь в тучах по крыльцу пробежали последние лучи заходящего солнца, задержались на лицах беседующих, смягчив резкие черты лица командира и сгладив напряженность Евы.
                – Да не бойся ты, – осторожно потянулся к Евиным рукам, беспокойно вздрагивающим на коленях, – или замерзла?
                Сбросил с себя кожаный плащ, попытался накрыть плечи Евы, но она резко отпрянула:
                – У нас, Трофим Алексеич, так не принято. У меня муж есть.
                – Ну да, – усмехнулся. – От полюбовницы пришел к тебе помирать.
                – То мое дело.

                Собеседник с досадой рванул меха гармошки, остановился:
                – Бабка Стефания, хватит через забор подглядывать. Заходи к нам, новой песне научу, небось не слыхали еще… – громко запел. – Широка страна моя родная…
                – Какая я тебе бабка, охальник? – выросла над оградой соседка. – Сроду у меня таких внуков не было… Спать людям не даешь.
                – Так ты ж на заборе виснешь, какой сон?
                – Тьфу на тебя и твою гармошку, – Стефания обильно сплюнула и гордо удалилась.

                – Я другой такой страны не знаю… – громко пропел гармонист и резко сжал меха, заглушая звук.
                – Ты, Ева, тоже себя полькой считаешь?
                – Местная я. Это вы все туда-сюда ходите, а я здесь родилась, здесь и помру, – задумчиво ответила женщина.
                – Любить нам новую власть не за что. Кожны раз кровь приносите – кому понравится, когда в его доме стрельба починается? Пули-то в обе-две стороны летят. А вот что школы белорусские открываете – за то поклон низкий. Может, хоть Стась будет на роднай мове учиться. Марыся-то в польской шесть классов закончила, другой не было…
                – Племянник твой?
                – Да. Брат младшой надорвался, когда дом этот строили, а невестка праз тридцать дней руки на себя наложила… Я и не виню ее: такая уж любовь промеж ними была. Может, там сейчас вместе, – Ева перекрестилась.
                – Идите уже, Трофим Алексеич, и без того сплеток не оберусь, – помолчала и задумчиво добавила, – странный вы. Большой начальник, а на гармошке играете. И сапоги, уж простите, у вас совсем стоптанные.
                – Стоптанные, говоришь? – большой начальник поднял ногу и внимательно оглядел подошву, – по вашим лесам да болотам за бандитами гоняться – еще не так стопчешь… А без гармони я себя не мыслю. Без нее – что без рук…
                Поднялся, шагнул под дождь, с каждой минутой усиливающийся:
                – Прощай, Ева, может, когда еще встретимся, – помолчал. – Да, своему профессору, у которого на Опытной станции на операцию дочке заработала, подскажи; он, вроде, человек неплохой… Пусть уходит, пока есть возможность. Где дыры на границе, вы все знаете… На меня не ссылайся…

               
                – Товарищ капитан! Товарищ капитан!
                Лейтенант Алексей Костров бежал навстречу, придерживая рукой уголок плащ-палатки: тесьма, которая должна была затянуть капюшон вокруг лица, как обычно, оборвалась. Из-под капюшона выглядывало мальчишечье, еще безусое лицо – предмет постоянных огорчений девятнадцатилетнего лейтенанта ускоренного выпуска.
               
                – Я вас жду-жду, товарищ капитан. Этого поляка-офицера допросить надо, а они завели его в сарай и там бросили. Он, может, нас на банду «Волков» выведет.
                – Нас? Ну-ну, может, и выведет, – капитан усмехнулся.
                Косые струи дождя перечеркивали стволы сосен и елей на опушке леса, погромыхивал гром, прямо над головами сверкнула молния.
                Костров пристроился рядом и, развернувшись вполоборота к капитану, стряхивая с лица капли дождя, по-мальчишечьи самоуверенно поспешил высказаться:
                – А еще, товарищ капитан, как хотите, но эта семейка мне подозрительна. Отец Марыси – типичный враг, видели, как он на вашу форму зыркал? А офицер – небось, кавалер ее.
                Капитан НКВД Греченко поправил под плащом заботливо спрятанную гармонь, скучно ответил:
                – Ты, Алексей, раз такой бдительный, рапорт пиши. Отправят парализованного старика и глупую девчонку в Сибирь, глядишь, они там поумнеют.

                Лейтенант, обиженный, остановился, пару раз открыл рот, словно рыба, вытащенная из воды, и побежал догонять начальника, ускорившего шаг:
                – Зачем вы так, Трофим Алексеевич, я же предположил только…
                – Следующий раз не предполагай, а думай.


                Со стрехи сарая перед входом натекла огромная лужа. Капитан поморщился, представив, как портянки сразу впитают влагу, ногам станет холодно, а на душе мерзко и постарался перешагнуть лужу. Не удалось: поскользнулся на грязном деревянном порожке, нелепо взмахнул рукой, чуть не уронив гармонь и громко выругался.
                Поляк спал, облокотившись на обод колеса старой телеги, но услышав мат, вскочил на ноги, выпрямился.
                – Имя?
                – Bez imienia nie strzelasz? – усмехнулся капитан Войска Польского и тут же перевел на русский. – Без имени не расстреливаете? Запишите себе для отчета – Адам Гжелевский.

                Греченко внимательно посмотрел на пленного. Он знал по себе это состояние усталости, когда уже невозможно стоять на ногах, и даже смерть похожа на отдых.
                – Что-нибудь еще скажете?
                Офицер покачал головой и закрыл глаза.
               

                Капитан прошел в хату, которую освободил для них староста, машинально глянул на образа в красном углу, тяжело опустился на лавку перед столом.
                – Посмотри, Алексей, может, староста где самогонку припрятал?
                Лейтенант долго чем-то гремел в сенях, а когда, прижимая к груди трехлитровую бутыль с мутным напитком заглянул в комнату, решил, что капитан заснул, положив голову на скрещенные на столе руки.
                – Давай, давай, Леша, не сплю я.
                Греченко поднялся, налил самогон в два граненых стакана и залпом опустошил свой.
                Костров мялся, ерошил короткие русые вихри, наконец решился:
                – Трофим Алексеевич, почему вы не стали его допрашивать? Он же враг?
                – Враг, – вздохнул капитан. – Только спрашивать без толку: и не скажет, и не знает. Я тебе сам скажу: кадровый офицер, попал в плен где-то под Брестом, бежал из эшелона, едущего на восток… Скорее всего, пробирался в Вильно, может, в Гродно, домой зашел – переодеться. Если бы побывал в банде Волка, его уже бы переодели, там, между прочим, не дураки…
                Лейтенант отхлебнул из своего стакана, сморщился:
                – И что теперь? В отдел его?
                – По закону – конечно, в Свислочь, в отдел положено, – Греченко испытующе посмотрел на Алексея. – Только кому он там нужен, в отделе? Проку от него никакого,  а что враг – за версту видно... Как рассветет, заведешь в лес да расстреляешь.
                – Я? – лейтенант отшатнулся, в ужасе совсем по-мальчишечьи заморгал глазами. – Нельзя же, Трофим Алексеевич, без суда никак нельзя: он все-таки…
                И замолчал, остановленный тяжелым взглядом человека, которому до сих пор доверял. Повернулся, вышел из комнаты.


                Рассветало долго и неохотно. Даже петухи прокричали положенное им «кука-ре-ку» второпях, без воодушевления.  Серый туман поглощал привычные утренние звуки, отчего резкий стук входной двери показался особенно громким. Костров вошел в комнату обреченно, с усилием заставил себя перешагнуть через порог. Заляпанная грязью длинная серая шинель распахнулась, выгоревшая гимнастерка комом торчала на груди, а трехлинейка, зажатая левой рукой за ствол, прикладом царапала пол. С трудом выговорил:
                – Разрешите доложить, товарищ капитан, – и уже совсем шепотом, – ушел поляк…
                Греченко все так же сидел за столом, казалось, он и не ложился спать. Не поднимая глаз, бросил:
                – Ушел или ты отпустил?
                Алексей несколько раз почему-то сжал правую руку в кулак, наконец поднял голову:
                – Не смог я – безоружного… готов нести наказание.
                Капитан, не глядя, протянул руку, налил из наполовину опорожненной бутыли самогонку, одним глотком выпил:
                – Значит, чужими руками губить девчонку и старика мог, а своими руками врага расстрелять – слаб оказался. Сегодня ночью опять двоих красноармейцев убили, это ты знаешь?
                Костров выпрямился:
                – Я понимаю, товарищ майор. Пишите докладную, пойду под трибунал. Прикажете сдать оружие?
                Греченко махнул рукой:
                – Уйди, с глаз долой. Но помни: поезд бандиты под откос пустят, убьют кого – и «твой» поляк к этому причастен.


* - ужинать
** – еще Польша не погибла («Марш Домбровского», с 1927 года - государственный гимн Польши).
*** – упрямая
**** – хозяйство

6

                – Марыська, сказать тебе, что такое чудо? Сказать?
                Ева с Марысей заканчивали собирать Пасхальную корзинку, Стась крутился рядом, сгорая от желания поговорить. На Пасхальную Вигилию в костел детей не берут, но он им сейчас такое скажет, сразу поймут – взрослый.
                – Ішла баба за гумно без спадніцы, а войт без парток, вось і здарылся цуд,* – Стась победоносно посмотрел на Марысю, – так учитель Чижевский сказал.
                И тут же едва не заревел, получив от Евы полотенцем по спине: не столько больно, сколько обидно.
                – Не ўсе, што чуеш, паўтараць трэба.** Не для того тебя в школу отдавали, кабы глупости охальников по дворам разносил.
                Расстроенная Ева опустилась на скамейку. Грех в такой вечер ругаться, о Боге думать надо, да куда же земное денешь. Как перебрался профессор с Опытной станции за границу – совсем приработка не стало. Не голодают, так ведь и живые деньги нужны. Язэпа год назад схоронила, а за крест и гробовину до сих пор у старосты в должниках. Взяла военных на постой, думала: наличными расплатятся… Как же, тихо снялись, ищи ветра в поле…  Марыся на портниху выучилась, шьет, да кто деньгами благодарит, а кто лишь «дзякуй вялікі»*** скажет…

                – Мама, идти пора: опоздаем.
                Ева грустила, зато Марысю распирала радость: много ли надо молодости? Конечно, пальто зимнее далеко не новое, но если расстегнуть… Все подружки платье увидят – сама пошила, точь  в точь, как в модном журнале, что знакомая из Гродно привезла: из полушерсти, коричневое, юбка в складку, шелковый воротник, манжеты. А еще перчатки нитяные, беретик на голове, да румянец во всю щеку и глаза горят… То, что прихрамывает – в костеле никто не заметит, а перекинуться взглядами с ровесниками – весело…
                Дядя Михась, настоятель их прихода – строгий, но и он во время проповеди иногда взглянет на племянницу да улыбнется: хороша паненка выросла.

                ***

                Подошло время, в костеле в торжественной обстановке зажгли Пасхал – специальную большую свечу. Свечки прихожан словно несколько сотен светляков замерцали в нефе между колоннами костела. Не только все скамьи были заполнены, но и в боковых нефах группками стояли люди: лишь совсем немощный в такой день не придет в костел, для остальных пропустить службу – грех великий.
 
                Опоздавшие еще заходили в костел, опускали руку в кропильницу, крестились, преклоняя колени, шепотом перекидывались приветствиями, а по костелу, перекрывая привычное: «Благословим Господа! – Благодарение Богу!» прокатился гул удивления: отец Михаил вышел к пастве в будничной черной сутане. 
                Встряхнул головой, словно решаясь на что-то, перекрестил прихожан. Заговорил, как положено, на польском, изредка вставляя белорусские слова:
                – Понимаю ваше недоумение, братья и сестры: на мне не праздничное священное облачение… Тяжко наполнить сердца радостью в наши дни. Идет сорок первый год, почти два года мы живем у новай краіне, пры новай уладзе,**** не зная, чего ждать от завтрашнего дня. В Вильно, Гродно – беспричинные массовые аресты, людей без суда бросают в товарные вагоны и увозят на восток. Помолимся за них, братья и сестры.
                Задыхаясь от горечи, отец Михаил бросал слова в недоуменно молчащую паству:
                – Новая власть сеет ненависть, которая в свою очередь обрушится как на виноватых, так и на безвинных.  Кто ответит за это? Страшен урожай такого посева, грядет бесконечная ужасающая Страстная Пятница. Только Бог знает будущее подобной жатвы…
                Ксендз помолчал, подыскивая слова:
                – Будем же молиться, чтобы ненависть не угнездилась в наших сердцах, ибо надо верить: темнее всего – перед рассветом, самые трудные испытания – даются нам перед великой радостью, радостью Воскресенья...

                Отец Михаил замолчал. Следуя за его взглядом, стали оборачиваться и прихожане: в дверях костела, не сняв васильковую фуражку с краповым околышем, стоял офицер в плащ-палатке.
                – Возрадуемся Воскресенью Христову, – неловко закончил ксендз и по проходу между лавками пошел к вновь пришедшему.
                – Вы за мной? – протянул вперед руки со сжатыми кулаками.
                Вошедший покачал головой:
                – Нет, – вытащил из кармана клочок бумаги, прочитал, – мне нужна Ева Базилевич.
                – Ева? Сестра ни в чем не виновата, арестуйте меня, – Михась настойчиво совал в лицо офицеру свои руки.
                Тот устало отмахнулся:
                – Успокойтесь, ни вас, ни ее я не собираюсь арестовывать. Я тороплюсь: всего пара слов, а вы продолжайте службу.


                Костров очень изменился, но Ева узнала в небритом постаревшем мужчине с жесткими глазами, вокруг которых угнездились морщины, безусого лейтенанта. Они вышли во двор, Алексей достал из-под плащ-палатки гармонь:
                – Вот, Трофим Алексеевич просил передать, для племянника.
                Ева вздрогнула, отступила на шаг:
                – Нет, это же его? – и пристально посмотрела на лейтенанта.
                – Да, – неохотно продолжил, – товарищ капитан вместе с двумя милиционерами преследовал бандитов и угодил в засаду. Милиционеров сразу расстреляли, капитану переломали кисти рук и бросили в колодец. Сказали: «Сам сдохнешь, гармонист...»
                Вздохнул, но продолжил совершенно бесстрастно:
                – Мы успели. И бандитов захватили, и капитана вытащили, только руки ему так искромсали – врачи не смогли ничего сделать.
                – Где он сейчас? – голос Евы дрогнул.
                – Не знаю. Вечером я навестил его в госпитале, а утром сказали, что он ушел. Простите, мне надо идти.
               
                Из костела донеслось:
                – Chrystus Zmartwychwstal!
                – Prawdziwie Zmartwychwstal.*****
               




* – Шла баба за гумно без юбки, а войт (староста) без порток, вот и приключилось чудо.
** – Не все, что слышишь, повторять надо.
*** – спасибо большое. 
**** – в новой стране, при новой власти.   
***** – Христос Воскрес! Воистину Воскрес! (польск.)   

Продолжение следует.   

Иллюстрация - картина белорусского художника В. Шкарубо "Надежда".               


Рецензии
Мария, читаю, как и все, главами, отдавая должное мастерству автора. Но придется все же перечитать вашу "Теорему" заново позже, она того стоит. Из-за перерывов во времени цельного впечатления не создается, предыдущие главы забываются.

Михаил Бортников   21.04.2019 16:08     Заявить о нарушении
На это произведение написано 15 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.