Решение всех проблем

— Я придумал, – Валя стукнул бутылкой, будто судейским молотком, – как реш-ш-шить всё.

Это было сказано в той особой, чересчур наглой манере, которая свойственна лишь некоторым пьяницам. Именно таким тоном матерятся, когда бьются коленями о горы, а через секунду падают в лужу и начинают в ней тонуть.

— Э? – вопросительно уставился я на друга. Я уже тоже был изрядно хмелен. Подозрение начало покалывать мои щёки изнутри – неужели опять...

— Нам надо устроить всемирную голодовку! – торжествующе произнёс Валя и вытаращился на меня.

Опять. Каждую пятницу одно и то же.

— Так, тебе уже хватит, – я попытался вырвать бутылку из Валиной руки, но тот вцепился в неё мёртвой хваткой. – Ты опять за свои е..анистические теории!

— Да падажжи, ты послушай!

Валя – уникальный человек. Я пока не встречал людей, которые могут открыть пиво глазом и не попасть после этого в больницу. Или взломать цифровой замок стоянки катамаранов только потому, что ночью приспичило увидеть озеро не с берега, а с его середины. Или убедить оператора телефонной компании не только отменить подписку без штрафов, но и отдать ему все возможные подарочные купоны.

В общем, Валя – натура с тонкой душевной организацией и богатым внутренним миром. Но когда он напивается, он становится просто невыносим.

— Представь, – с придыханием начал он, – что ты играешь партию в покер с явным жуликом. Тебе не выпадает ничего больше двух пар, а ему каким-то образом постоянно везёт на стрит или ещё что получше. Представил? – Валя смачно отпил из бутылки.

— Так, ну допу... – начал было я.

— О, или ещё лучше! – с жаром перебил меня Валя. – Что ты пытаешься убедить умственно-отсталого, который направил на тебя пистолет, в том, что тебе нужна жизнь. Конечно, ты бы постарался привести самые убедительные и трогательные аргументы – это ж твоя жизнь – но ему-то на это побоку. И приходится ему какую-нибудь печеньку давать или рисовать мелками домик на асфальте, чтобы этот дурачок захлопал в ладоши и остался доволен, а ты – при жизни.

Мы сидели в ночи на бетонной трубе теплотрассы около заброшенного завода. Ночь была светлой, а наше этиловое амбре разгонял лёгкий весенний ветерок, шелестящий высокой травой.

— Так вот. – Валя сделал ещё один глоток. – Жизнь – это вечный спор с умственно-отсталым.

— Или игра в покер с шулером, – заметил я.

— Да, или игра в покер с шулером, – закивал Валя. – Улавливаешь!

Я глотнул убийственного отечественного портвейна. В глазах помутнело, меня пробрала дрожь, пока обжигающая жидкость прокатывалась вниз по горлу.

— Вот скажи, – Валя стукнул наполовину осушенной бутылкой по трубе, – мы же с тобой поэты?

За себя я не мог поручиться, но Вале этот титул подходил превосходно.

— Тогда поч-чему, – продолжил Валя, не дожидаясь моего ответа, – мы не можем называть тупых имбецилов тупыми имбецилами? Поч-чему мы должны радоваться скидкам на макароны? Поч-чему мы должны закапывать наши мечты в дерьмо только потому, что они мешают существовать?

Валя работает продавцом-консультантом, и этот крайне противоречивый факт его биографии мы еженедельно залечиваем подобными попойками. Мы собираемся и ведём задушевные беседы: Валя жалуется на то, что в нём умирает поэзия, а я делюсь неудачными попытками завладеть вниманием Лизы – своей болезненной пассии. За некоторое время такая терапия стала привычной, и я всегда с нетерпением жду конца недели.

— Да не хочу я радоваться скидкам на макароны! Нахрен они мне сдались, эти макароны! – Валины глаза горели ярким нетрезвым огнём, – и существовать не хочу! Жить хочу, а существовать не хочу. Я на это не подписывался! Существовать и жить – это соверш-шенно разные вещи.

— Но погоди, так... – начал было я.

— И если существование мешает мне жить, то на кой чёрт оно мне нужно? – Валя снова перебил меня. – Не хочу я всё время проигрывать партии из-за жулья. Не хочу я всю жизнь рисовать кривые домики, чтобы порадовать умственно-отсталых...

— Да дай закончить, е..ать тебя в рот! – Я повысил голос, и Валя тотчас заткнулся. – Ты же не можешь жить без того, чтобы существовать.

— Естественно! – чопорно ответил Валя.

— Значит, всё дело только в том, сможешь ли ты добиться права жить или не сможешь. То есть, в твоей силе воли. Всё зависит от тебя, – закончил я мысль и сделал ещё один глоток портвейна.

Эту мысль мне внушила Лиза: она даёт мне тем больше надежд, чем больше я стараюсь завладеть её вниманием. Очевидно, что всех бессонных ночей и нервов, посвящённых Лизе, недостаточно, ведь если бы их хватило, я бы, конечно, уже её добился.

— Не-е-е, – разочарованно протянул Валя, – смотри в чём дело. Если ты существуешь – ты принимаешь правила игры. То есть, правила жуликов или правила умственно-отсталых. А, значит, тебе изо всех сил не будут позволять жить. Смекаешь?

Я молча кивнул. Валя умел говорить убедительно.

— Жулику невыгодно обманывать всех подряд, – продолжил он, – иначе его обман рано или поздно раскроется. Поэтому некоторым – совсем немногим – он позволяет выиграть. Допустим, мне. Мне удастся воплотить свои мечты в реальность, и я буду жить, именно жить счастливой полной жизнью. Но что насчёт остальных, кому удача не улыбнётся, кого жулик надует, и им придётся похоронить свои мечты? Одна реализованная мечта совсем никак не покрывает тысячи мёртвых. А ведь среди них я окажусь куда с большей вероятностью.

Валя приложился к бутылке, затем потряс ею вверх дном и разочарованно поставил её обратно.

— Или вот, допустим, ты добьёшься Лизы, и вы будете вместе...

На этих словах что-то горячее и острое кольнуло меня в сердце.

— ...что же будет с остальными её поклонниками? А? Я уверен, ты не сможешь покрыть своим счастьем их коллективное несчастье. – Валя выхватил из моих рук бутылку портвейна и сделал два больших глотка.

Над нами нависла пьяная тишина, в которой звучал лишь мягкий шелест травы от ветерка.

— Как бы... – Валя завис в пространстве, пытаясь сформулировать мысль. — О, придумал. Существование – это удел животных, неспособных понять, что их надувают каждый день. Людям же следует жить. Занимать себя возвышенным и прекрасным, а не тем, как бы добыть себе пожрать.

— И что же дел... – начал было я.

— И именно поэтому всем людям нужно устроить голодовку! – воскликнул Валя, снова перебив меня. – Взяться за руки и отказаться от нелепой клоунады существования. Повернуться к жулику и умственно-отсталому спиной и зашагать от них прочь. Разорвать колесо Сансары и присоединиться к космической нирване, которую они заслуживают.

— Колесо Сансары? – я раньше не слышал о таком.

— Да, колесо Сансары, – подтвердил Валя. – Но это сработает только если так сделают все люди одновременно. А подавляющее большинство очень боится умереть и снова начнёт суетиться, как только опять почувствует голод. Они не видят разницы между жизнью и существованием.

Я сидел и смотрел куда-то в пустоту невидящим взглядом. В отличие от прошлых идиотских Валиных теорий, вроде того, что каннибализм – это решение проблемы недоедания и перенаселения, эта не вызывала во мне какого-либо отторжения. Это было настолько же странно, насколько и неоспоримо. Я вдруг понял, что пьяный морок спал, и я совершенно трезв.

В голову пришла мысль.

— Почему ты тогда сам не... – начал я, но Валя уже привычно перебил меня.

— Я, конечно, могу лукавить, мол, моя жертва в одиночку ничего не решит, а мне-то ещё пожить хочется, но это будет противоречить моим словам. Ведь так может слукавить каждый, и тогда эта задумка ничего не будет стоить.

Валя не отрываясь смотрел на меня и улыбался во весь рот. В ушах начало звенеть.

— К тому же, зачем это делать мне, если так уже сделал ты сам?

Чего...

— Да, браток, вспоминай, – Валя резко прильнул к моему лицу, лоб в лоб, – чем ты занимаешься вне этих наших встреч, а?

Я никак не мог вспомнить. Студент, рабочий... Кто я?

— Не можешь, – Валя закрыл глаза и покачал головой. Звон в ушах усилился, – а как звать-то тебя, помнишь?

Звон в ушах стал невыносимым. В глазах потемнело, я схватился руками за голову и начал раскачиваться взад-вперёд.

— Ты просто бредишь, – Валин голос звучит откуда-то сверху и как в глухом подвале, – бредишь, бредишь, бредишь. Не пора ли сдаться?

Я заорал. В голове словно что-то лопнуло, и зрение застлала чернота.

***

Я с трудом открываю глаза и чувствую сухость.

Боль.

Голод.

Всё это, кажется, свернуло мои внутренности в один комок. Я поперхнулся и закашлялся. Присмотрелся: кровью.

Кисти моих рук необыкновенно истончены, свинцовая слабость удерживает меня в скрюченном лежачем положении. Я делаю огромное усилие, чтобы приподняться и сесть.

Я нахожусь в огромном помещении, заваленном осколками каменных блоков; я сижу на самой высокой куче из них. По виду это напоминает заброшенный ангар – на это указывает панорамное прямоугольное окно, сквозь которое пробивается белый солнечный свет.

Тут я вспоминаю всё.

Как Лиза постепенно доводит меня до нервного истощения своими манипуляциями.

Как я узнаю, что у неё всё это время был парень.

Как я сбегаю из города в заброшенный зерновой склад, накачавшись транквилизаторами.

Я заглядываю под футболку и вижу, что от моего тела осталась только высушенная корочка, натянутая на кости. Из меня невольно вырывается хриплый и сухой смешок.

Видимо, я бредил от голода всё время, пока лежал здесь. Валя – всего лишь воплощение моей болезненной идеи-фикс. Галлюцинация, выдумка, фальшивка. Которая исчезла прямо перед самой моей смертью.

Я чувствую, как жизнь покидает моё иссушенное тельце. Ну и пусть.

Я вовсе не хотел решать всё.

Всё, чего я на самом деле хотел, – это жить с Лизой.

А не существовать – без неё.


Рецензии