Я - Изя-плотник

Утром, пока чищу зубы, я восстанавливаю сны — кадетская привычка. Этой ночью некто огромный, как вселенная, требовал от меня: пора. Пора. И больше ничего. Яркий сон, а кончился ничем — только болезненный укол под правое ребро, в печень. Вскочил, как всегда, прыжком. Успел запустить повтор — и тут звонок. Пока отвечал, из головы вылетело, что именно мне пора.

Бывает и хуже. Иногда проснёшься — и вспоминать нечего вовсе.

Ощупал печень. Ни следа.

К Профессору опаздывать нельзя. Этот рабочий день начнётся с водных процедур.

— Я — Изя-Плотник, приступить к переходу.

…Я знаю, что мне предстоит. Я уже чувствую гвозди в теле и вижу картину Леонардо: за длинным столом двенадцать, которых я выбрал сам. Вино и пресный хлеб, он ещё тёплый. Пора преломить.

Они ждут.

Но прежде — кому первому протянуть кусок? Кого выбрать и тем самым отдать на вечную ненависть потомкам?

Пусть будет Иуда.

Прости, друг.

— Уверяю вас, пришельцы прекрасно знают, что живут рядом с нами.

Профессор говорил тихо, но напористо, подрагивая в такт словам всем полупрозрачным телом.

— И никакие они не пришельцы, а такие же коренные земляне, как мы с вами. А тот факт, что мы им не мешаем, — ещё совсем не факт. Может статься, дорогие мои половозрелые собратья, — тут голос его перешёл в угрожающий клёкот, — мы под наблюдением у старших братьев по планете. И я очень надеюсь, что в самые ответственные минуты они всё-таки закрывают глаза.

Аудитория послушно засмеялась, кое-кто от усердия выпустил струйку чернил.

На вкус Профессор так себе, ни рыба ни мясо. Старая шутка, ей лет сто. Но здесь, на дне, среди своих, он — белая кость. И голубая кровь, между прочим, в самом прямом смысле.

— С древних времён до нас дошли предания о феях и об оборотнях, столь твёрдых, что их не берёт даже укус мурены. И о прочей нежити. Но давайте пофантазируем. Феи — кто они? Что, если феи — это создания, блуждающие между мирами?

Когда я наконец решу поумнеть, я тоже стану проповедовать банальности. Буду излагать их с достоинством богослова на кафедре. Одним словом — профессор.

— Признайтесь, у каждого из вас есть своя история про чудесное спасение. Лично я был спасён от верной гибели столько раз, что случайностью это уже не назовёшь. За этим чувствуются щупальца провидения. Или, — театральная пауза, — помощь соседей по планете. Хотя зачем бы им меня спасать?

Кокетничает, старый студень.

Но держит крепко. И опять попал: такие истории здесь есть у многих. Спасаем помаленьку. Тех, кто полезен.

Утренняя диагностика показала: клиент здоров, все системы в норме, три сердца исправно гонят голубую кровь. Что ещё нужно биоинженеру? Поживёт Профессор, поработает на пользу человечеству.

— НЛО я, правда, не видел. Зато выживал в самых безнадёжных обстоятельствах. В безнадёжных!

И он драматически окрасился ярко-красным, а присоски налились шахматным — белая, чёрная, ровно через одну.

Пижон.

Сейчас выдаст мысль, что, пока есть запас жизненной энергии, тебя никакая сила не убьёт, а вот если энергия иссякла…

— …а если она иссякла — утонешь в собственной норе, подавишься рыбой, сгинешь от ерунды, — закончил головоногий.

Слушатели не скучали. То за всем стоят пришельцы, то жизненные энергии, то он управляет, то им управляют. Этот полезный болтун числится в картотеке Особо Охраняемых Особей полсотни лет, и всё это время мы слушаем его мудрые рассуждения. И охраняем, конечно.

Сейчас прозвучат ещё две истории, знакомые до звона в ушах, и можно выплывать. Прощай, океан. Прощай и ты, мой трёхсердечный друг, до следующего раза.

— Знаете, не спалось мне сегодня. Думал о разном. И вдруг пришло: может, нам объединиться? Пора?

Он произнёс это тихо и удивлённо, будто сам себе не веря.

Я вздрогнул всеми восемью щупальцами и всколыхнул толщу воды. Аудитория обернулась.

— Уважаемый студент, — Профессор повернулся ко мне клювом, — вы что же, спите на моей лекции? Кажется, раньше я вас здесь не видел. — Он задумчиво потёр главную мозговую мышцу. — И куда вы, молодой человек? Лекция не окончена.

Окончена.

На этом мы прекращаем водные процедуры. Тушку придётся менять, засветил. Зря столько раз спасали этого головастика, успело проскочить, хотя при эвакуации инструкция требует полной сосредоточенности.

— Я — Изя-Плотник, приступить к переходу.

…За стеной сада крадётся стража. Ученики спят, даже Пётр.

Пока ещё можно — да минует меня чаша сия. Или пришли ангела, который укрепит меня. Один я не выдержу.

Но благодарю Тебя, Господи.

Они уже не таясь бегут по Гефсиманскому саду, сухой холодный воздух доносит топот. Благодарю за всё.

Иуда, друг мой, вот и ты. Подойди. Поцелуй меня.

Следующий мир был куда плотнее. Жизнь на низких вибрациях со стороны и жизнью-то не покажется: так, придорожный камень под ногой путника.

Клиент по картотеке проходил как Гора. С себе подобными он общался землетрясениями. Мне полагалось обернуться каменной россыпью и оценить, далеко ли продвинулась горная интеллигенция в познании многомерности нашей общей планеты. Странная работа. Мне нравится.

Десять условных лет я не шевелился, чтобы случайный оползень не заглушил сигналов интеллектуальной активности. Гора молчала. Только один валун за всё это время скатился ко мне и встал так ловко, что получился японский сад камней.

У случайности неплохой вкус, подумал я.

«Плотный мир, объект „Гора“. Признаков мыслительной деятельности не зарегистрировано. Рекомендую продолжить наблюдение. Биоинженер первой категории Изя-Плотник».

Опыт показывает: рано или поздно — каждый в свой срок, но все без исключения — земные миры, на каких бы частотах они ни жили, додумываются до существования параллельных реальностей. И сразу начинают ломиться туда, куда им рано. Играют с чужими цивилизациями, как дети со спичками. Кое-какие миры уже сгорели.

Ради этого и создан наш Институт. Себе мы, разумеется, позволяем и подглядывать, и кое-что подправлять. Моя обязанность — выявлять опасных: тех, кто видит чуть дальше сородичей, имеет школу и поддержку властей. Умнейших — корректировать. Болтунов вроде давешнего Профессора — беречь, при нужде лечить и спасать: у этих весь пар уходит в свисток. По любым оценкам дешевле, чем потом останавливать вторжение любопытных соседей.

Некоторые наши умники настаивают на неизбежной конвергенции земных миров. Чтобы говорить такие глупости, надо быть учёным. Я всегда выступал против открытых контактов и с удовольствием высмеивал идеалистов. Когда придёт неизбежное будущее, хотелось бы смотреть соседям в глаза без стыда.

Но до будущего мы ещё не дожили.

Кстати, что Профессор имел в виду, когда сказал «объединиться»? Неужели и его придётся корректировать?

Даже думать не хочу.

А мне — пора.

— Я — Изя-Плотник, приступить к переходу.

…Нести крест по улицам города тяжело. Путь бесконечен. Ноги не слушаются, не хотят.

Навстречу всё больше женщины. Они останавливаются, и в глазах у них страх и жалость. Надо бы их приободрить, но уже не разогнуться и не поднять головы.

Устал.

Когда я помогал отцу, мы вдвоём таскали брёвна и потяжелее.

Сейчас поднимусь на холм, и силы оставят меня.

И хорошо.

Очередной мир по нашей классификации проходил как Эфирный: здесь жили газообразные структуры. Натянув подходящую тушку поверх скафандра, я лёгким облачком вынырнул в хорошо знакомом месте.

— Господин требует тебя, гнусный шпион!

Прозвучало излишне громко и пафосно.

Что за обращение? Две сущности, похожие на вихри в жаркий полдень, подхватили меня и понесли с бешеной скоростью. Служба Опеки при Департаменте Наук, кто же ещё. По дороге били. Пришлось даже снизить чувствительность скафандра — так усердствовали.

Интересно, кто это меня ждёт. Я никого не предупреждал.

Добрались с ветерком. Через минуту я лежал ниц, а передо мной висело грозовое облако, именуемое, как я отлично знал, Директором Всех Наук. Этот персонаж интересовал меня особо: именно к нему я и был направлен для активной коррекции согласно разнарядке Института.

— Мы видим, кто ты! — громом раскатилось в голове.

Конечно, видишь, мой очень грозный господин. От тебя ничего не скроется. Сейчас ты объявишь, кто я. Например, «гнусный отступник от Единой Теории Всего». Или «опасный мечтатель о несбыточном» — есть тут любопытные статьи. Потом приговор приведут в исполнение: развеют на атомы. Такие уж в Департаменте Наук верования и обычаи. Нас они устраивают: работа сильно упрощается, когда стабильность поддерживают местные власти, так сказать, изнутри.

Ну, удиви меня, эфирный повелитель. Скажи, кто я.

— Ты пришелец из параллельного мира.

Скафандр сгенерировал неправильный перевод.

— Из мира, — продолжал правитель, — который тоже находится на нашей Земле, но физические законы которого отличаются от нормы.

Значит, не скафандр.

Со мной такое впервые с момента основания Института. Повезло. Уверен, на этот случай написана тьма инструкций. Жаль, не захватил парочку.

— Прости, мой Господин. Наш мир одинок, Ты сам учил нас этому. Желаешь убедиться в моей научной благонадёжности? Твоя воля. — Слева и справа снова посыпались ощутимые удары. — Нижайше молю запретить громилам из Службы Опеки истязать бедного учёного. Мне больно.

Одним повелительным движением сатрапы были отозваны.

— Я помню все доказательства, которые Ты нам приводил, — завёл я. — Начнём с главного, как учит Трактат: мир есть объективная реальность, данная нам в ощущениях…

Я говорил, говорил, а сам пытался понять, где прокололся. Подвела тушка? Не уследили за местным Эйнштейном? Мой господин разыгрывает политический спектакль, готовит репрессии против оппонентов?

Нет. Всё не то.

Меня ждали.

Уйти я мог в любую секунду. Но это означало бы грандиозный провал и не менее грандиозный вопрос: а дальше что? От Профессора можно и удрать, тут другое. Мой побег стал бы полной победой тезиса о множественности земных миров.

Не доросли эти умники до правды.

— Наша великая наука, — нудил я, — постигла строение мира и нашла единственный способ соотнести между собой основные константы, скорость света и энергию. Скорость света в вакууме всегда равна девятистам тысячам километров в секунду.

Облако раздражённо кашлянуло.

— Мой Господин дозволит продолжать?

— Говори. По делу. И не вздумай читать мне лекции.

— Слушаюсь. Если бы я был из параллельного мира, я бы вернулся туда при первых признаках опасности. Ещё когда Служба Опеки меня схватила.

— И?

— Но я же не вернулся.

— Так возвращайся.

Да, он такой. Хитрый. Иногда умный.

Надо заставить его совершить непоправимое — убить меня. Всё, что не доказано, здесь не существует — в отличие от моего мира, где существует всё, что не опровергнуто.

Буду дерзить. Авось распылит эту тушку, а дома выпишут новую. День сегодня такой.

— Мой Господин, я не могу вернуться в мир, которого, согласно Твоему учению, нет. А если бы каким-то чудом смог — значит, Ты ошибался, что невозможно. Трудно жить в этом мире ничтожному учёному, — прибавил я смиренно.

— Понимаю. Смерти просишь. Зря стараешься.

Не прокатило.

Через преобразователи мой Господин выглядел крупным мужчиной в хорошем костюме, от которого исходила власть. А так — обычное грозовое облако, которое мне надо переиграть.

— О нет, я молю о жизни. Но на что она мне без Твоего доверия? Осмелюсь спросить: что заставило Тебя думать обо мне так дурно?

— Это называется прямое знание. Сегодня ночью я проснулся с полной картиной мира. Мне даже не пришлось размышлять. Я просто знаю.

Понятно.

Катастрофа уже произошла.

Ликвидировать его на глазах Службы Опеки и всей челяди нельзя — начнётся война миров, ей-богу. Но как он узнал? Впрочем, это второй вопрос. Первый: что он намерен делать со своим новым знанием.

Попросит технологии и экскурсию — очевидно. Потом захочет открыть посольство, а это шпионы; из шпионов получаются перебежчики; за перебежчиками подтянутся борцы за свободу. Взаимные упрёки, угрозы, разрыв дипломатических отношений.

Может, прямо с него и начать?

Нет. Сейчас главное другое: откуда он взял время и место перехода. Они ведь ждали меня.

— Прямое знание? — позволил я себе.

Тянуть время всегда полезно, особенно если у соперника в сапоге нож.

— Я желаю говорить с твоим Господином. Немедленно соедини меня с ним.

Требование, понятное в устах Облака, исполнить было нечем. Господина, которого можно предъявить, у меня не было: единоначалие у нас считалось анахронизмом с тех самых пор, как работа из способа выжить превратилась в потребность, а для счастливчиков — в наслаждение. Такую длинную мысль некогда было даже додумать, не то что изложить.

— Мой Господин, Ты для меня закат, рассвет и само солнце. Позволь мне как учёному спросить: что такое прямое знание?

Кто тебя надоумил, куча водяного пара? Ведь ясно же: время и место моего перехода не могли стать результатом внезапного интеллектуального прорыва. Да и самого прорыва быть не могло — я всегда тщательно заботился о профилактике всякого рода откровений. В этом вся суть безопасности.

Вслух я ничего не произнёс.

Висела пауза. Высоко над нами висели набухшие дождём облака. Судьбы двух миров висели на волоске. Для постороннего наблюдателя — вполне пасторальная картина.

Мой папа, отдыхая от высокой науки, любил мастерить по дереву. В такие часы болтать запрещалось. Я молча сидел рядом и строгал своё, пацанское. Безмолвие не угнетало.

А потом наступал момент, когда отец отрывался от работы и веско произносил:

— Милиционер родился.

Что это значит, я не знаю до сих пор, а тогда спрашивать не хотелось. Это была наша тайна, наш пароль. Тогда же ко мне и приклеилось двойное имя — Изя-Плотник.

Ну всё. Не молчи больше.

— Информация пришла ко мне, минуя органы чувств и критику ума. Словно открываешь книгу — а вместо пустых слов познаёшь мир сразу со всех сторон и из всех времён. Как будто обнаруживаешь у себя в голове весь космос.

Грамотно излагает. Дай угадаю: и теперь его что-то не устраивает.

— И моё место в этом космосе меня не устраивает. Передай это своему Господину.

Да-да, конечно. «Моему господину». Разве ты дашь забыть.

Хорошо бы отформатировать тебе память. Но свидетелей слишком много, всем не почистишь. Можно было бы изобразить мою внезапную кончину — поздно. На нас со страхом и любопытством смотрит вся местная олигархия.

Остаётся одно: жёсткое внедрение и моральная дискредитация. У нас в Институте внедрение не поощряется, считается топорной работой.

Что ж. Я всё-таки плотник.

Придётся заставить его коснуться меня: для ментального броска нужен физический контакт.

— Мой Господин, у меня в руке решающее доказательство того, что наш мир одинок. Таким, каким Ты описал его в Великом Трактате о Всём Сущем.

— В руке? Давай сюда.

И правитель протянул мне ладонь. Или одно облако чуть дрогнуло и выпустило навстречу другому лёгкий протуберанец — тут уж как посмотреть.

Касание.

Я оглушил волю вельможного хозяина, следующим усилием расчистил себе место в чужом теле и загнал его сознание далеко в угол.

Свободно. Сейчас освоюсь с управлением — и, господа, занимайте кресла.

Диспозиция: руки ещё сцеплены, с одной стороны — мой автоматический скафандр, с другой — я в чужом аморфном теле. И делаю то, чего диктаторы не позволяют себе никогда.

Объясняюсь.

— Великий Трактат никто не отменял, на то он и Великий. Мы действительно одни в этом мире. В последнее время я много работал, мало спал и, вероятно, ошибся насчёт тебя. Благодарю за весомые аргументы.

Так мой Господин не мог бы говорить ни при каких обстоятельствах. Этими словами он подписывал себе приговор: никаких весомых аргументов обществу предъявлено не было. Те, кто сидит совсем рядом, — ближний круг, — уничтожат шефа завтра же. Возможно, он не доживёт до утра.

Ладно. Продолжим нагнетать.

— Я рассмотрел твоё доказательство. Оно строго научно. Теперь твой Господин видит, что ошибался. А раз так — ты свободен.

Я вернулся в скафандр и разжал ладонь.

Пора было заканчивать это слишком долгое рукопожатие. Оно и без того стало шоком для публики.

Пока я сидел в теле клиента, пришлось скачать тонны информации и узнать много лишнего о тяготах и прелестях власти. Главного там не было.

Я покидал высокое собрание с тяжёлым чувством дурно сделанной работы. Мне было жаль клиента. И неизвестно, как сложатся отношения с его счастливым сменщиком.

А самое тревожное — я так и не выяснил, откуда всплыли координаты моего перехода.

И тем не менее — дальше.

— Я — Изя-Плотник, приступить к переходу.

…Жара. Воздуха не хватает. Внизу что-то насмешливо кричат, но не слышно — так громко бьётся сердце. Жажда. И эта боль в запястьях и в вывернутых плечах.

Город совсем рядом.

Жребий о хитоне кинули давно, ещё утром. Тот, кому тогда повезло, перехватил половчее копьё и коротким движением ткнул под правое ребро, в печень.

Вернулся я к концу рабочего дня. Отчёт уже лежал в общем доступе, шли уточняющие вопросы. Коллеги вежливо обходили неудобную тему внедрения, а я подробно комментировал желающим видео с камер скафандра. Рутина.

— А ведь тебя там ждали. — Иван возник в зоне моего сознания, открытой для близких. — Изя, и как ты объяснишь свой провал?

— Я сам над этим думаю, Вань.

— А чего тут думать. Ясно как день: кто-то дал им твои координаты.

Иван был старше на полгода, учился в том же кадетском и когда-то был моим куратором-наставником. И да, он прав. Просто я гнал эту мысль: у неё были слишком далеко идущие последствия.

— Вань, тут ещё одно. У меня во время переходов случаются видения. Короткие такие. Меня ведут на казнь и убивают ударом копья под правое ребро. Что скажешь?

— Скажу, что это форма благородного умопомешательства. Вряд ли заразная. — Он помолчал. — Видения — это хорошо, Изя. Это даже отлично.

Что-то в его голосе мне не понравилось.

— Но пришёл я о другом. Представь, что в Институте существует интеллектуальная оппозиция. С виду все за генеральную линию на изоляцию, а некоторые — не очень. И представь, что оппозиция готова подтолкнуть ситуацию.

— Конвергенты? Они же согласились с аргументами большинства. Не выйдет у нас слиться с менее развитыми соседями. Я сегодня был в Плотном мире — какое там взаимодействие.

— А в Эфирном?

— Ваня. Ты что-то знаешь.

— Чуть больше тебя. Мы можем и обязаны помочь соседям по планете. Это наш моральный долг.

— Какой долг перед вулканом? И как ты ему поможешь?

— Вулкану — пока никак. А тем, чьё мышление сродни нашему, мы протянем руку. Это морально, а значит, эффективно.

— Ты меня вербуешь? Очень приятно. Только теория конвергенции наивна. Это как смешивать воду с маслом: пока мешаешь — вроде получается, остановился — опять расслоилось.

— Слово «вербую» мне не нравится. Спрошу иначе: Изя-Плотник хочет творить историю?

— Не слишком. Хочу доложить ребятам о новой ереси.

— Дружище, ты зря нападаешь на нас, невинных аналитиков. А если весь Институт узнает, что ты перерос свою должность и готов возглавить Отдел Внешнего Наблюдения? Представляешь: сам Изя-Плотник по шестнадцать часов в сутки читает чужие оперативные отчёты. Будь умницей, дорожи своей любимой полевой работой.

— И эти люди говорят мне о морали.

Он исчез из моей головы за мгновение до того, как я его выставил.

Да, дела. Конспираторы. Идеалисты. Такие вечно носятся с идеей счастья для всех и немедленно.

И карт он не раскрыл. Так и не объяснил, зачем я ему нужен.

Наивно. Глупо.

И, признаться, немного завидно. Я, может, тоже хочу счастья для всех.

Где, где моя невинность?

— Ваня. Ладно, прекращай. Я знаю, что ты здесь. Чего вы по-настоящему от меня хотите?

Иван молчал ровно минуту — столько, сколько требовали его представления о солидности.

Милиционер родился, вспомнил я.

— Все известные нам земные миры обитаемы. Это странно. Для разнообразия мы могли бы открыть хоть один без признаков жизни. Не нашли. Всюду жизнь.

— Ты это мне рассказываешь? Профессиональному биоразведчику?

— Именно тебе. Ты этой странности не заметил — тебе по должности положены населённые миры. А спроси себя: где у нас в Институте специалист по необитаемым? Нет такого. Хотя при создании Института должность была.

— К чему ты клонишь?

— К тому, что жизнь есть неотъемлемое свойство материи. Любой. Скажи, ты можешь представить мир без гравитации?

— Нет.

— Правильно. Даже теоретически таких нет. А вдруг жизнь подобна гравитации и без неё материя просто не случается? Земля — не только источник наших с тобой жизней. Она сама живая структура. Организм. А миры она создаёт, как дышит.

— То есть мы — мысли матушки Земли?

— Ну да. Ты же тысячу раз слышал, что мысль материальна.

Хотелось удержать рубежи.

— Дальше.

— Уподобим земные миры цвету. Помнишь, как называется штука, которая получается, если правильно соединить все цвета?

— Начинается на «ра», кончается на «дуга». Угадал?

— Ты гений, Изя. Так вот: дуга — уже не сумма оттенков. Это новое качество, и оно соединило красное с фиолетовым, землю с небом, высокое с низким. Сейчас планета — простой организм, и мысли у неё простые, бактериальные: тепло-холодно, поесть-изрыгнуть. Себя она не осознаёт. Но соедини цвета в радугу — и появится сверхсознание невиданной мощи. Планета, осознающая себя в каждой песчинке, в каждом океане. И в каждом человеке, заметь.

— Цвета рядом сами не встанут.

— Что?

— Доски. Их не ставят рядом, Ваня. Их сколачивают поперечинами, во-о-от такими гвоздями! Иначе от первой же сырости поведёт.

Иван замолчал.

— Вот поэтому — ты, — сказал он наконец.

Странно: во мне уже ничто не сопротивлялось услышанному. Оставалось одно упрямство.

— А в каком порядке ты собираешься составлять цвета? Кто решает? Вдруг вместо радуги получится грязь? Да они и сожрут друг друга. Познакомь миры, научи ходить в гости — и сожрут.

— Сожрут, — неожиданно согласился Иван. — Значит, нужен кто-то. Не судия, а… арбитр. Тот, чьё присутствие обеспечивает равновесие.

Секунду назад мне предложили немного порулить цивилизациями. Как стакан воды выпить.

— Твоя роль — не управлять народами, боже упаси. Твоя роль — фермент. Катализатор. В твоём присутствии каша истории сварится быстрее. Мы просто протянем руку тем, кто внизу, и через мгновение они…

— …через мгновение внизу будем мы.

— Дурак. Так ты со мной, Изя-Плотник?

— Вань, но почему я? Полно достойных кандидатур. Тоже мне, нашли объединителя миров.

— Ты очень хорош. Но главное — ты избран.

— Кем?

Он не ответил.

— И что за свежие данные вдруг появились у твоей аналитической группы?

— Косная материя на каком-то этапе неизбежно осознаёт себя, и я нашёл такие миры. Мы искали их по тепловому следу — напрасно: они больше не тратят энергию впустую. Ментальный контакт между космическими телами в наших трёх измерениях не регистрируется.

— Не регистрируется? Как ты тогда вообще это понял?

— Я просто понял. Как будто мне дали заглянуть в книгу без слов, и я ощутил истину всем телом, без сомнений и критики. Ты что дёргаешься?

Я дёрнулся, потому что уже слышал это сегодня.

Слово в слово.

Бесцеремонно оборвав контакт, я вскочил и заходил по кабинету.

Манипуляция? Чья? Сегодня по разным каналам мне транслируют одну и ту же мысль: мирам пора объединяться. Кем транслируют — непонятно.

Да ещё этот сон.

Оценив моё состояние, кабинет сам включил режим «не беспокоить».

Я обнаружил, что больше не мечусь, а стою посреди зала.

Кто настолько могуществен, что сдал меня сегодня в Эфирном и отметился во всех остальных мирах разом? Даже валун в Плотном скатился не случайно.

«Пора». «Книга без слов». «Ощутил истину всем телом».

Это выглядит антинаучно. Хорошо, примем рабочую версию, что это… ну не знаю, пусть будет Господь Бог.

Кто бы ты ни был — пора тебе…

Что это, опять переход? Нет, на сегодня всё. Отказать, братцы, отказать, я занят.

И всё-таки — переход. Эти сенсоры сошли с ума.

— Я — Изя-Плотник, приказываю отменить переход!

Тишина. Как там у папы: милиционер родился.

— Плотник. Ты сам позвал меня.

— Отче… Значит, сон вещий? И новое распятие — правда?

— Да, сын Мой. И всё, что говорил тебе Иоанн, — правда. Тобой соединятся ваши миры. Тобой планета Земля обретёт себя. Пора, Плотник. Но примешь ли ты чашу сию?

— Опять будет больно?

— Да.

— А Иван… то есть Иоанн. Он знал?

— Конечно. Он ведь и прежде крестил тебя. Просто теперь наука заменила ему обряд.

— Пришлёшь ли Ты ангела, дабы укрепить меня?

— В этот раз нет.

— Будут ли со мной апостолы?

— В этот раз нет.

Чёрт. Во-о-от такими гвоздями.

— Отче, я принимаю волю Твою. Теперь это и моя воля. Благослови на переход.

— Благословляю, сын мой.

— Я — Изя-Плотник. Приступаю.

У меня всё в порядке.

Первым делом я поискал, где болит. Нигде. Дыры, пробитые в запястьях и ногах, и рана под правым ребром остались воспоминаниями.

Оказалось, космос — не про звёзды. Про безмолвие.

И некому мне сказать:

— Милиционер родился.

Новая работа, интересная. На отшибе, в рукаве Ориона, болтается наша Солнечная система, в ней восемь планет. Третья от Солнца — это я, Земля.

Вместе с друзьями мы вращаемся вокруг центра родной Галактики и сознанием своим держим Солнечную систему в равновесии. Раньше я называл это гравитацией.

Изредка встречаемся с другими планетными группами и тогда зовём:

— Парни, есть кто живой?

Отвечают. Иногда обмениваемся метеоритами — так, из вежливости.

Порой по работе мне требуется наведаться к подопечным — побыть облаком, горой или человеком. Тогда я убираю одно измерение и командую:

— Я — Изя-Плотник, приступить к переходу!

Да, чуть не забыл. Теперь я могу это сказать.

Вы, люди, — любимые дети Земли. Мои дети.

Значит, у вас всё будет хорошо.

Трудно, но хорошо.