Банница

               
Вся вторая половина мая в заброшенной сибирской деревеньке простояла холодной и пасмурной. Каждый день лил дождь, а однажды, когда зацветала черёмуха, даже повалил огромными хлопьями снег.
Но как только наступил июнь — прямо с первого числа — пришло лето. Тучи расступились, и солнце принялось жарить на полную катушку. Давно ждавшие тепла одуванчики раскрыли яркие прически, оголодавшие за время ненастья шмели и пчёлы бросились собирать мёд, в палисадниках затрещали кузнечики, а из заросшего кустами оврага на разные голоса загорланили птицы. На фоне этой радостной суеты почерневшие, покосившиеся от беспризорности избы смотрелись уже не так трагично и даже, казалось, улыбались своими трухлявыми завалинками внезапно наступившему теплу.
— Ты посмотри, какие стены! — Низкорослый мужичок в мятом костюме и шляпе похлопал по толстенному бревну. — Это кедр...
— Лиственница, — поправил его собеседник, высокий спортивный парень в джинсах и тенниске.
— Откуда знаешь?
— Вижу.
— Ну, может... — Шляпа сглотнул слюну. Опухшее лицо выдавало, что ночь он провел бурную. — Если и лиственница, так оно даже и лучше. Ей триста лет, и она еще столько же простоит, если не больше. Покрасить... или кирпичом обложить — и всё, будет тебе коттедж. А хочешь — снеси, на дрова попили или сожги, чтобы не возиться. Дом в стоимость не входит, платишь только за землю.
— Да, да... — Покупатель слушал рассеянно, отрывая гвоздодером гнилые доски от одного из окон.
— Бери, не пожалеешь... Гляди, места какие! — деляга восхищенно поцокал языком. — Воздух... — он пошмыгал носом. — Река, лес, огород. Хочешь — рыбачь, хочешь — грибы собирай или картошку сажай.
— Да беру, беру. Я же сразу тебе сказал.
Старый дом воспрял духом. Не пришла, похоже, ещё пора ему умирать: снова в нём затопится печь и зазвучат человеческие голоса. Он был рад этому, хотя и много разного принял от рода людского. Его покупали, продавали, реквизировали, дарили, ломали, чинили и перестраивали. Однажды он чуть не сгорел, а в Гражданскую даже получил в один из своих «глаз» снаряд из малокалиберной пушки.
Много человеческих экземпляров перевидал он за долгую жизнь. Некоторых любил, некоторых ненавидел и был счастлив, пока не опустел. И причина была не в нём — он знал это. Хоть и стар был, но ещё крепок. Крыша не текла, стены не продувались, в полах и перекрытиях не нашлось бы и грамма гнили. Беда пришла извне. Из разговоров последних жильцов он понял: всё дело в старой грунтовой дороге. Вместо неё нужно было строить новую, асфальтовую, но где-то там пожалели денег, и деревню признали неперспективной. Люди уехали, и вот уже скоро тридцать лет дом стоял пустой, если не считать пауков, мух да полёвок.
Мужичка этого дом слышал возле своих стен уже несколько раз. Из их пьяных речей он узнал, что в стране наступили новые времена. Власть в очередной раз переменилась, а рядом с их городишком строят новый нефтехимический комбинат. Земли вокруг обрели ценность, стали продаваться под дачи. Ту самую дорогу к ним таки тянут, и жизнь скоро снова забьёт ключом.
Сиплый голосишко деляги дом слышал не раз, а вот самого хозяина увидел только сейчас, когда раскрылись ставни-веки. «Ну, точно таким плюгавым я его себе и представлял, — ухмыльнулся дом. — А второй — статный, высокий... Ух ты! Так это же Фрол... Да нет, конечно... Просто похож очень». И вздохнул: «Эх, быть беде...»
Фрола он уважал и любил. Ведь это он два века назад построил его на совесть, выбрав лучший надел на высоком берегу. Фундамент сложили каменный, а стены срубили из тяжёлой лиственницы. Зима в тот год выдалась суровой, птицы замерзали на лету, но мужики не сидели в тепле, а присмотрели в тайге кедрач. Из него задумали поставить баню — целебную и жаркую. Нашли рощу в пяти верстах, а весной сплавили брёвна по реке.
Баня получилась на славу. Большая кирпичная печь топилась «по-белому», её украшали узорчатые чугунные дверцы и блестящие изразцы. С тех пор печь перекладывали, а вот кедровые стены и полоки простояли два века. Не стал их трогать и новый хозяин. Пётр знал и любил это дело. Пока его заместители строили комбинат, он позволил себе отдохнуть, наслаждаясь физическим трудом.
Пока Пётр латал печь и белил кирпичи, его не покидало ощущение чужого взгляда. Будучи не из робкого десятка, он быстро привык к этому и даже начал разговаривать с невидимым соседом:
— Ну, как тебе? Классно получилось? А? Что молчишь?
Ответа не последовало. Пётр вытер руки о штаны:
— Ну что, давай тогда затопим...
Массивная печь грелась долго. Пётр рассуждал сам с собой, стягивая березовый веник:
— Ведь баня у них была средством выживания. Сутки топят — трое моются. Сначала хозяева, потом соседи, батраки, девки сенные... Мылись тут девки сенные?
В ответ из бака что-то булькнуло.
— Отлично, значит, мылись.
Парился Пётр долго. Обжигающий пар убивал в лёгких саму память о городской пыли. Наконец, раскалившись докрасна, он выбежал на воздух и бухнулся в ледяную реку. Вернувшись к мосткам, он долго глядел в бездонное звёздное небо. «Звёзды — это форточки, — подумал он. — Кто-то открывает их и глядит на нас из рая...»
Однако стало зябко. Огромная луна наблюдала за ним из-за леса. Пётр вдруг нахмурился: в окне предбанника было темно. Он точно помнил, что оставлял свет, но сейчас изнутри не пробивалось ни лучика. Он вошел в предбанник на ощупь. Пахло разогретым деревом и чем-то ещё... едва уловимым. Так пахнет старая вода в глубоком колодце. Лампа вспыхнула не сразу, а с каким-то натужным гулом.
Он шагнул в парилку. На верхнем полке сидела она. Пётр замер. Девушка сидела абсолютно неподвижно, спиной к нему. Длинные черные волосы стекали по спине, как смола, и казались влажными.
— Ты как здесь оказалась? — голос Петра прозвучал глухо.
Она медленно повела плечом.
— Долго же ты... Пётр, — прошептала она. Окающее «о» в её исполнении прозвучало как стон старых половиц.
— Мы знакомы? — Он сделал шаг назад.
— Ты забыл... — она наконец повернулась. Глаза её казались бездонными провалами. — А я вот помню. Каждый венец помню.
Морок накрывал его, как ватное одеяло. Черты лица гостьи вдруг поплыли, становясь невыносимо прекрасными. Она подошла вплотную. От неё веяло жаром печи и ледяным холодом одновременно.
— Пётр... Фрол тоже обещал... А ты ведь не такой?
Он хотел ответить, но слова застряли в горле. Пётр окончательно провалился в душную, сладкую темноту.
Время потеряло счет. Петру казалось, что он тонет. Каждый её поцелуй оставлял на коже серый пепел.
— Полюбила я тебя... Обещаешь, что не бросишь? Что не уедешь к той, другой?
— С женой... разведусь... — выдавил он, цепляясь за жизнь привычной ложью.
Воздух в парилке мгновенно заледенел. Лицо Айгюль пошло трещинами.
— Женат... Значит, снова «ошибся»? Снова «молодой был»?
Её волосы начали сплетаться в жесткие жгуты, похожие на корни лиственницы.
— Ты и есть Фрол! Вернулся! Думал, обманешь ту, что ждала тебя две сотни зим?!
Пётр попытался вскочить, но кожа на его руках стремительно сохла, желтела и превращалась в пергамент. Айгюль нависла над ним. Перед ним больше не было девушки — кости обтягивали лохмотья плоти, вместо глаз горели угли. Она вонзила когти ему в грудь. Боли не было — была лишь сосущая пустота. Она забирала его память, его будущее.
— Будешь моим... вечно... — прошамкала она голым черепом у его лица.
Последним, что увидел Пётр, было его собственное отражение в её багровых глазах. Там, в глубине пожара, он увидел Фрола — такого же статного... и такого же мертвого. Пётр издал последний вздох, который тут же впитался в вековые стены.
— Снаружи ничего не трогаем, только лачком покроем. Винтаж сейчас в тренде, — заливался соловьем архитектор Эдуардик. — Внутри гипсокартончиком обошьём, а в баньке джакузи поставим...
— Как скажешь, Эдуардик. Ты гений, — лощёный толстячок Леонард расплылся в улыбке.
Старый дом молчал. Он видел, как из бани выносят что-то тяжелое в брезенте, но это его больше не волновало.
«А вот у этого есть шансы дожить здесь до старости, — усмехнулся старый сруб, глядя на пухлого Леонарда. — Слишком мелок. Слишком пуст. В таком даже Айгюль не найдет, чем поживиться...»
Дом прикрыл ставни-веки, слушая, как в самой сердцевине лиственничных бревен тихо и сыто смеется невидимая гостья.
       2019.