Банница

               
Вся вторая половина мая в заброшенной сибирской деревеньке простояла холодной и пасмурной. Каждый день лил дождь, а однажды, когда зацветала черёмуха, даже повалил снег огромными хлопьями.
Но как только наступил июнь — прямо с первого числа — пришло лето. Тучи расступились, и солнце принялось жарить на полную катушку. Давно ждавшие тепла одуванчики раскрыли яркие прически, оголодавшие за время ненастья шмели и пчелы бросились собирать мед, в палисадниках затрещали кузнечики, а из заросшего кустами оврага на разные голоса загорланили птицы...

— Ты посмотри, какие стены! — Низкорослый мужичок в мятом костюме и шляпе похлопал по толстенному бревну. — Это кедр...
— Лиственница, — поправил его собеседник, высокий спортивный парень в джинсах и тенниске.
— Откуда знаешь?
— Вижу.
— Ну, может... — Шляпа сглотнул слюну. Опухшее лицо выдавало, что ночь он провел бурную. — Если и лиственница, так оно даже и лучше. Ей триста лет, и она еще столько же простоит, если не больше. Покрасить... или кирпичом обложить — и всё, будет тебе коттедж. А хочешь — снеси, на дрова попили или сожги, чтобы не возиться. Дом в стоимость не входит, платишь только за землю.
— Да, да... — Покупатель слушал рассеянно, отрывая гвоздодером гнилые доски от окна.
— Бери, не пожалеешь... Гляди, места какие! — деляга восхищенно поцокал языком. — Воздух... — он пошмыгал носом. — Река, лес, огород. Хочешь — рыбачь, хочешь — грибы собирай или картошку сажай.
— Да беру, беру. Я же сразу тебе сказал.

Старый дом воспрял духом. Не пришла, похоже, ещё пора ему умирать: снова в нём затопится печь и зазвучат человеческие голоса. Он был рад этому, хотя и много разного принял от рода людского. Его покупали, продавали, реквизировали, дарили, ломали, чинили и перестраивали. Однажды он чуть не сгорел, а в Гражданскую даже получил в один из своих «глаз» снаряд из малокалиберной, но вполне настоящей пушки.
Много человеческих экземпляров перевидал он за долгую жизнь. Некоторых любил, некоторых ненавидел, и был счастлив, пока не опустел. И причина не в нём — он знал это. Хоть и стар был, но ещё крепок. Крыша не текла, стены не продувались, в полах и перекрытиях не нашлось бы и грамма гнили. Беда пришла извне. Из разговоров последних жильцов он понял: всё дело в старой грунтовой дороге. Вместо неё нужно было строить новую, асфальтовую, но где-то там пожалели денег, и деревню признали неперспективной. Люди уехали, и вот уже скоро тридцать лет дом стоял пустой, если не считать пауков, мух да зимующих в подполе полёвок.
Мужичка этого дом слышал возле своих стен уже несколько раз. Тот приезжал то один, то с приятелями; один раз они даже выпивали во дворе под навесом. Из их пьяных речей он узнал, что в стране наступили новые времена. Власть в очередной раз переменилась, и теперь рядом с их городишком строят новый нефтехимический комбинат. Земли вокруг обрели ценность, стали выгодно продаваться городским под дачи. Ту самую дорогу к ним таки тянут, и жизнь в деревне скоро снова забьёт ключом.
Сиплый голосишко деляги дом слышал не раз, а вот самого хозяина увидел только сейчас, когда раскрылись ставни-веки. «Ну, точно таким плюгавым я его себе и представлял, — ухмыльнулся дом. — А второй — статный, высокий... Ух ты! Так это же Фрол... Да нет, конечно... Просто похож очень». И вздохнул: «Эх, быть беде...»
Фрола он уважал и любил. А как иначе? Ведь это он давным-давно его и построил. Прибыв два века назад из далёкой Костромской губернии «по Указу», Фрол был первым на этой земле и выбрал лучший надел — на высоком берегу, где река делала живописную излучину. Жить приехали навсегда, поэтому строили на совесть. Фундамент сложили каменный, а стены срубили из тяжёлой, долговечной лиственницы.
Все лето стучали топоры и скрипели пилы, а поздней осенью, как раз перед тем, как полетели «белые мухи», семья переселилась из утлой землянки в новый просторный дом. Зима в тот год выдалась суровой, птицы замерзали на лету, но мужики не сидели в тепле, а присматривали в тайге кедрач. Из душистого сибирского кедра задумали они поставить баню — целебную и жаркую. Нашли нужную рощу в пяти верстах. По весне заготовили брёвна, а как только сошёл лёд — сплавили их по реке.
Баня получилась на славу. Большая кирпичная печь топилась «по-белому», её украшали узорчатые чугунные дверцы, медный бак и два десятка блестящих фарфоровых изразцов, купленных в Тобольске за немалые деньги. С тех пор печь несколько раз перекладывали, крышу латали, а вот кедровые стены и полоки из толстенных досок простояли два века — так крепко были сделаны.
Не стал их трогать и новый хозяин. Лишь прошёлся рубанком да пошкурил, не переставая удивляться мастерству старых плотников. Пётр знал и любил это дело. Вырос в деревне, помогал отцу, а позже, став начальником строительного участка и открыв свой бизнес, не растерял навыков. Сейчас, пока заместители строили комбинат, он позволил себе отдохнуть, наслаждаясь простой физической работой.
Печь в бане тоже была ещё годная. Пётр промазал щели глиной, переложил трубу и побелил кирпичи. Пока работал, его не покидало ощущение чужого взгляда. «А что, вполне возможно, — размышлял он, строгая чёрную от времени доску. — Сколько народу здесь побывало... чей-то дух, может, и задержался. Сидит за печкой и ждёт, когда помыться можно будет».
Будучи не из робкого десятка, он быстро привык к этому чувству и даже начал разговаривать с невидимым соседом. Вот и сейчас, докрасив трубу, он бросил кисть в ведро и улыбнулся:
— Ну, как тебе? Классно получилось? А? Что молчишь?
Ответа не последовало. Пётр вытер руки о штаны и предложил:
— Ну что, давай тогда затопим...
Массивная печь грелась долго. Три охапки дров понадобилось её ненасытной глотке, чтобы в бане набрался необходимый жар. Пётр рассуждал сам с собой, стягивая шпагатом берёзовый веник:
— Ведь баня у них была не роскошью, а средством выживания. Сутки топят — трое моются. Сначала хозяева, потом соседи, батраки, девки сенные... — он усмехнулся и спросил у печки: — Мылись тут девки сенные?
В ответ из бака что-то булькнуло.
— Отлично, значит, мылись.
Горячая струя ударила по молодым веткам, и к кедровому духу примешался терпкий аромат берёзы. Пётр набрал полные лёгкие воздуха:
— Пора, пожалуй. Скоро полночь.
Парился он долго и с наслаждением. Поддавал кипятка и хлестал себя ожесточенно, ощущая, как огненные листья взламывают панцирь, наросший за годы городской жизни. Казалось, обжигающий пар убивает в лёгких саму память о пыли и гари. Наконец, раскалившись докрасна, он выбежал на воздух и бухнулся в ледяную реку. Он замер в воде, отдавшись течению, и вынырнул далеко за излучиной, абсолютно счастливый.
Вернувшись к мосткам, Пётр повалился на спину и долго глядел в бездонное звёздное небо. «Звёзды — это форточки, — подумал он. — Кто-то открывает их и глядит на нас из рая. Может быть, вон из той — мама...»
Однако стало зябко. Пётр поднялся и огляделся. Огромная луна наблюдала за ним из-за леса. В её холодном свете старый дом и баня выглядели декорациями к мрачной сказке. Он заметил, что в бане темно. «Странно, я же свет не выключал. Коротнуло?»
В предбаннике он щёлкнул выключателем. Лампочка загорелась. Пётр шагнул в парилку и вздрогнул. На верхнем полке, забравшись с ногами, сидела девушка. Длинные чёрные волосы прикрывали её белоснежную кожу. Гостья смотрела на него огромными карими глазами.
— Приве-ет, — протянул он, лихорадочно соображая, откуда она здесь. Соседей нет, знакомых не звал... «Грибница? Заблудилась, увидела дым?»
— Одёжку мою ищешь? — насмешливо спросила гостья бархатным голосом, заметно окая. — Так нет её... Была когда-то, да вся вышла.
— Ты кто такая? И откуда взялась? — спросил он, стараясь звучать мягче. — Красавица.
— Я — Айгюль... Живу здесь. А тебя как звать, молодец? — Она легко спрыгнула на пол. Нахлынувшее возбуждение заставило Петра смутиться.
— П-пётр, — пробормотал он, прикрываясь ладонью.
— Пётр... — Она подошла почти вплотную. — А так похож на Фрола... Ну просто вылитый.
Она прильнула к нему всем телом.
Печь не жалела жара, но они не замечали его, третий час наслаждаясь друг другом на широком полке. Покончив с очередным любовным безумием, Пётр откинулся на спину и воскликнул:
— Боже!
Айгюль вздрогнула и съёжилась, как от удара.
— Хорошо-то как! — продолжал он. — Люблю тебя и буду любить всегда!
— Врёшь... — фыркнула она. — Фрол тоже так говорил, а потом уехал и забыл меня.
— Это Фрол. А я никогда не уеду. Забудь его, нет больше Фрола, есть я.
— Ты ревнуешь? Мило! — Она снова обвила его. — Возьми меня, желанный мой.
Время пролетело как миг. Когда Пётр в изнеможении повалился на мокрые доски, Айгюль пристально посмотрела на него:
— Полюбила я тебя, сокол... Обещаешь, что не бросишь?
— Клянусь. С женой разведусь, завтра же поеду...
— Что?! — Она резким ударом столкнула его на пол. — Так ты женат?!
— Женат... — стал оправдываться он. — Но не люблю её! Ошибся по молодости...
— Ошибся?! Да ты такой же, как Фрол! — она прищурилась. — Так ты и есть он! Вернулся, демон, чтобы меня мучить?
Пётр хотел встать, но невероятная усталость сковала тело.
— Сидеть, поганец! Помнишь, как соблазнил меня здесь? Как бросил ради богатой и учёной? А я жду тебя два века...
— Посмотри, я Пётр!
— Будешь любить меня вечно? До смерти? — Она нависла над ним. Глаза загорелись алым, зубы превратились в клыки, а волосы зашевелились, как змеи.
— К-клянусь... — прошептал он, холодея от ужаса.
— Так держи клятву! — Жутко хохоча, она начала меняться. Тело иссохло в скелет, кожа покрылась трупными пятнами, вместо грудей — сморщенные лохмотья. Старуха с пустым черепом протянула к нему руки с когтями, загнутыми в кольца.
Пётр уже не кричал. Колдовство спадало, и он чувствовал, как умирает его измождённый организм. Обезвоженное сердце билось всё реже, сожжённая паром кожа саднила нестерпимой болью.
— Будь ты проклята, — выдохнул он и испустил дух.
— Снаружи ничего не трогаем, только лаком покроем. Винтаж и исконность сейчас в тренде, — заливался соловьем молоденький архитектор с крашеными волосами. — Внутри гипсокартончиком обошьём, а в баньке всё это жуткое уберём — поставим джакузи... Джакузи — это такой кайф, Леонард...
— Как скажешь, Эдуардик. Ты гений. Доверяюсь твоему вкусу... — Лощёный толстячок расплылся в улыбке.
«А вот у этого есть все шансы дожить здесь до старости, — устало усмехнулся старый дом, заметив, как новый хозяин по-хозяйски похлопал гения по обтянутой модными штанишками заднице. — Хотя...»