Тирольский дневник Альпийский дождь

Ты затащила меня в свою тирольскую глухомань, чтобы на третий день оставить одного, наедине с полным холодильником жирных сосисок и Твоего любимого заплесневевшего сыра Камамбер, и батареей винных бутылок в keller?  Ты дешево оценила мое одиночество в этом альпийском высокогорье, когда в эту пору на жарких иссыкульских берегах уже валяются  хоть и редкие, но вполне приветливые барышни из Шымкента и Кокчетау,  да даже из самого Омска.               

Ты отправила мне извинения по ватсапу с пожеланиями хорошего отдыха с уверенностью, что уже немолодому  художнику ничего нет лучше, как попивать вино из keller  и заедать его сыром с плесенью на террасе, глядя на горы через пелену вашего бесконечного тирольского дождя. И, самая тонкая, почти неуловимая твоя корысть стала для меня очевидна в том, что  не более чем через пару суток  я загляну в твою студию на втором этаже, а затем, одержимый запахом маслянных красок, возьмусь дописывать и подправлять Твои холсты, которые ты не успеваешь закончить к надвигающейся выставке...               

Я даже знаю, что ты ринулась в долину на «дружеское Party» в надежде, что встретишь там своего Бывшего.  И представляю себе, как вы все там  ухохатываетесь  над  стареющим  художником-азиатом, умеющим блестяще завершать картины маслом в награду за несколько бутылок вина, связку жирных сосисок и плесневелого  сыра...

Да, сегодня я закончу пару-тройку твоих полотен. А наутро я выйду к дороге и меня прихватит какая-нибудь Grossmuter на стареньком Опеле.  Она скинет меня в окрестностях Иннсбрука, где меня встретят друзья, которые угостят кофе в "Hofgarten",  откуда мы отправимся по окраинным автохаусам, чтобы выторговать какую-нибудь Honda Fit с покоцаным бампером  всего за полторы тысячи Евро, чтобы  я, залив полный бак, отправился в немецкий  Виттлих  к своему давнишнему приятелю Рейнхарду, чтобы похвалить его домашний сидр, а оттуда прямиком в  Антверпен, где задержусь на пару деньков, чтобы прогуляться по знакомым галереям,  и забегу в Художественную Академию к Йохану, а затем в Собор Святого Якобса, где преклоню колено перед  плитой, где покоится прах Великого Рубенса и, надышавшись благословенного антверпенского воздуха,  в ночь покину столицу Фландрии, чтобы к утру въехать в швейцарский  Базель, чтобы поесть кровяной колбасы со свежей  редиской с Франц Фреем и его 93-летней матушкой… 

Мне нужно всего четыре-пять часов, чтобы с помощью шпаклевки, шпателя, куска водостойкой наждачной бумаги и баллончика с краской превратить бампер в «масловый», чтобы при этом цена «Фита» выросла до двух тысяч… ну, ладно – до одной тысячи  семьсот Евро, чтобы Франц, после моего отъезда,  выгодно продал  авто и положил на мою карточку полторы тысячи,  а на остальные двести накупил всяких продуктов себе на неделю…

Затем я буду сидеть в Цюрихском аэропорту, чтобы через Стамбул попасть, наконец, на свою Родину, к иссыкульским берегам.  Сев в полупустом зале ожидания в удобное пластиковое кресло, я сниму  ботинки и попытаюсь вздремнуть, наконец, после долгих бессонных скитаний.  До меня вдруг донесется отчетливый запах плесневелого сыра Камамбер и я вспомню Тебя. Я представлю как Ты, накувыркавшись со своим Бывшим, вернешься к обеду следующего дня и увидишь пустые комнаты. А поднявшись наверх, Ты увидишь свои новые картины, которые будут украшать всю экспозицию на Твоей выставке. И Ты горько пожалеешь, что оставила меня. Ты пустишь слезу, когда увидишь почти не тронутые сосиски и свой любимый, «душистый»  сыр в холодильнике.
И я горько пожалею, что так безрассудно оставил  эти горы под  дождем в окрестностях твоего шале…

Я одену  ботинки, чтобы  устойчивый  запах  Камамбера больше не напоминал о времени, проведенном в Тироли.   Я  направлюсь к стойке, где уже образовалась очередь, поскольку объявили начало регистрации.  Так мало мы были рядом.