Фламандский дневник Бригит из Гента

Она   разглядывала   мои  картины,  когда я зашел  в  галерею Элиас,  чтобы  поинтересоваться,  как  идут  мои  дела.   Услышав электронный колокольчик в дверях, Она повернулась.  Я кивнул Ей, приветствуя. Она ответила мне.  Так здесь принято.               

Тем временем Эмма, менеджер  галереи,  услышав колокольчик, спускалась вниз по ступенькам из своего офиса на втором этаже.  При виде меня  она, широко улыбнувшись и со словами «одну минутку»,  поспешила обратно.   

Она тотчас спустилась,  и, продолжая загадочно улыбаться,  вручила мне конверт.  «Тысяча франков». - Произнесла она тихим, таинственным голосом.  Но не настолько тихим, чтобы не услышала посетительница, разглядывающая мои картины.  Они переглянулись.               

Я кивнул и, не раскрывая конверт, чтобы пересчитать деньги, положил его в папку для рисунков, откуда тут же я  вынул  пачку с небольшими, размерами с открытку, карандашными скетчами.   Я протянул  скетчи Эмме и она,  пересчитав их, отнесла к столику в углу зала.  Она разложила скетчи рядом с прайс-листом и пачкой буклетов к моей выставке.               

« Tres bon» - Произнесла Эмма на французском и взглянула  на  посетительницу  и их  взгляды  вновь встретились.   Они улыбнулись  друг-другу.  В  Фландрии все   улыбаются  друг-другу.   Так уж здесь заведено.   

 Мы с Эммой перекинулись парой фраз и она посетовала на затишье в арт-бизнесе, обычное в это время года из-за каникул.  Она похвалила мои скетчи. Я сказал, что с ее стороны это была хорошая затея выставлять для продажи эти маленькие, быстрые наброски на тему моих основных живописных полотен. 

В самом начале, когда я только развешивал картины, Эмма увидела мои зарисовки в открытой папке и попросила разрешения посмотреть их.  Она тут же посоветовала оценить их недорого и выставить на продажу рядом с картинами.  Это была отличная идея.   Тысяча  бельгийских  франков  за  несколько  проданных   карандашных  скетчей.  Это немного,   что-то   около тридцати  американских   долларов,  но  скетчи  брали  почти  каждый  день  и  у  меня  всегда  были карманные  деньги.               
Каждый   день  я  рисовал  новые   скетчи  и  приносил  их  в  галерею.   Поскольку  цена  на  них  была  невысокая,  они  разлетались,  как  семечки.   Большие  картины были оценены дорого, и их  не  брали.  Была середина девяностых и былой интерес европейцев к советским художникам  пошел на убыль.               
Эмма сказала, что ей очень жаль, что она не может уделить мне достаточно времени, потому что наверху у нее посетитель, и она вынуждена покинуть меня.  Я поблагодарил ее и сказал, что мне тоже пора. 

Через пару дней Она появилась в галерее и, пока я ждал Эмму, Она подошла и протянула руку, и сказала, что ее зовут Бригит, и что она тоже «немножко художница». Она стала рассказывать, почему ей нравятся мои картины.   Я старался показать, что польщен, и что это большой комплимент для меня.  Бригит была довольна.  Мы вышли на улицу и уселись у столика в кафе напротив галереи, и выпили по стакану пива в ожидании Эммы.               

Бригит сказала, что живет в Генте. Я сказал, что был в Генте и что мне там нравится. Я сказал, что люблю старые европейские города, старую архитектуру. Я вспомнил, что каналы в Генте дурно пахнут, но не стал говорить об этом Бригит.  Но я сказал, что сделал в Генте пару рисунков с натуры. Она удивилась, потому что мои картины на выставке были экспрессионистические, далекие от реалистической эстетики.  Пришлось рассказать, что четыре года в художественном училище на родине во Фрунзе и шесть лет в одном из престижных московских институтов только и приходилось рисовать с натуры, и что это было основополагающим в советской учебной программе.  Она была удивлена и, как мне показалось, слегка сконфужена.               

- Я из Кыргызстана. - Сказал я.               
- А-а-а, Kурдистан, bon! - Произнесла Бригит.               
- Кыргызстан. Центрл Эйжия. – Сказал я. - Совьет Юнион.               
– А, Рашиа! Окей! – Воскликнула Бригит.      

Мы смеялись.

Некоторое время мы пили пиво молча. Потом Бригит сказала, что мне нужно побывать в Брюгге. Это самый красивый  и самый старый город в Бельгии.   Я не стал говорить, что уже был в Брюгге.  Мы поговорили о Брейгеле, Вермеере, Хальсе, и, конечно, о великом Поле Рубенсе.  Когда Бригит сказала, что уловила в моих картинах  нечто от Магритта,  я промолчал и посмотрел куда-то вдаль улицы.  Эти фламандцы норовят усмотреть своего любимого Магритта всюду, где есть  хоть малая толика  сюрреализма. Хотя, честно признаться, я в одно время заглядывался Магриттом.  Но, холодное исполнение изображаемых предметов в его картинах быстро наскучило мне. Что-ж, пусть будет и капля Магритта в некоторых моих  работах.  Но совсем не обязательно в этом признаваться.               
Бригит не хотела, чтобы я проводил ее до машины.  Я сказал, что мне в ту же сторону, и Она была вынуждена согласиться.  Она оставила машину далеко от галереи, и когда мы пришли, я заметил, как ей было неловко. Это был потрепанный Опель Кадет. Я сказал, что это машина настоящего художника, и Бригит улыбнулась. Мне удалось легко реабилитировать ее конфуз.               

На следующий день в галерее Эмма встретила меня лукавой улыбкой и сказала, что звонила Бригит. Она едет завтра в Брюгге по делам и может забрать меня, если я хочу.  Я сказал, что поеду, если это удобно для Бригит.  «О-о-о-о!» - произнесла нараспев Эмма и пригрозила мне пальчиком.

По дороге в Брюгге я узнал, что Бригит осталась без работы и сейчас в поисках новой. Она едет на собеседование и очень хочет, чтобы ее взяли. Она работала в офисе секретаршей и ей нужен такой же профиль. Она владеет четырьмя языками. Здесь, в Бельгии, в большинстве случаев обязательно знание четырех языков для офис-секретаря. Я проникся уважением к Бригит.

В Брюгге Бригит оставила меня у канала, на другом берегу которого тянулся ряд очень старых домов. Это были постройки 14-16 веков.  В самом центре было много домов и 12 века, но туда я не пошел.  Я раскрыл свой стульчик и сел. Я раскрыл свою папку и положил на землю пенал. Я взял ретушный карандаш и кусочек сангины. Я стал быстро рисовать дома и деревья на том берегу канала. Пока я рисовал, позади  меня стала собираться публика. Это были в основном туристы – европейцы, американцы и японцы.  Половина из них была молодежь.  Я чередовал линии ретушью и сангиной, и кое-где растирал штрихи  по бумаге пальцем, что вызывало восторг у некоторых за моей спиной.  Их, зевак,  стало много и они образовали полукольцо вокруг меня.  Когда я закончил рисунок и вынул из кармана баллончик с лаком для волос «Прелесть», и стал распылять его на лист, закрепляя ретушь,  позади меня  публика  зааплодировала. Это было неожиданным для меня.  Это выглядело так, будто я музыкант-виртуоз, и только что я лихо исполнил на инструменте музыкальное произведение.               
Все быстро разошлись, кроме старого фламандца, который долго расспрашивал меня о ретуши, о сангине и других материалах, которыми я пользовался.  Его поразило сочетание черного угольного карандаша - ретуши и сангины цвета красной охры. Он был восхищен множеством оттенков при смешивании лишь этих двух цветов. Он сам оказался художником, но никогда не подозревал, что эти два материала можно использовать вместе. Я подарил ему ретушный карандаш подольской фабрики на память.  Он хотел угостить меня пивом, но я отказался.               
Когда фламандец ушел, подошла Бригит. Она быстро закончила свои дела и была неподалеку,  и наблюдала за мной чуть поодаль.   Она видела мой «триумф». Она глядела на меня и восторженно качала головой.  Она сказала несколько фраз на французском, но я почти ничего не понял.               

Мы перекусили, купив на  улице картошку фри, залив его густо соусом «Тartar». Она прошла собеседование и теперь будет ждать ответа, который ей сообщат по телефону. Я почувствовал легкое волнение, когда подумал, что Бригит могут отказать в работе. Так было и днями позже, в ожидании ответа. Я осознал, что волнуюсь за Бригит. Это было не сильное чувство, но оно было искренним.               

Мы поехали в Гент.  Дома Бригит познакомила меня с ее сыном Маркусом. Он был белобрысый и ему было девять лет, и он играл на скрипке. Бригит угощала меня вином, но я почти не пил. Я попросил  чаю и она заварила мне чай. Она показывала мне свои картины и говорила, что нигде не училась. Но мне понравились ее картины и я сказал ей об этом. Она не поверила.  Но мне они правда понравились. И еще у Бригит были красивые ноги.  Я сказал ей об этом, и она сказала, что знает.  Я далеко не первый, кто ей об этом говорит.  У нее были идеальные ноги, и они мне нравились больше, чем ее картины.  Ее ноги вызывали чувства. Они волновали.  Все остальное было в Бригит приятным, милым, но это тот случай, когда все остальное при таких ногах не имело основополагающего значения.               

Бригит выпила бутылку вина и хотела открыть еще одну, но, глянув на меня, остановилась.  Она много курила. Она доставала папиросную бумагу из упаковки и табак, и пальцами ловко скручивала сигаретку. Она проводила языком по краю бумаги и склеивала ее, и курила.

Она сказала, что ей отказали в работе.  Ей с сыном хватает пособия. Но, нужна работа.  На мгновение она взгрустнула.  Возможно, она вспомнила причину, по которой осталась без работы.   У меня мелькнула мысль, что  ей мешает алкоголь. Я так решил, заметив еще в галерее небольшие мешочки под ее глазами.  Они были несвойственны для хорошенькой европейки в таком возрасте.  Но это была лишь спонтанная мысль, на которой я не стал  акцентировать внимание.  Без работы, так без работы.  Что уж там.  Наверняка в Бельгии пособие неплохое,  вполне достаточное. 

Потом мы пошли гулять по Генту.  Бригит спросила  меня про мой Кыргызстан и я рассказал  про Иссыкуль.  Я рассказал  про песчаные пляжи и горячие плоские валуны у берега, про заросли облепихи и эфедра,  про сверкающие пурпуром предзакатные снежные вершины над горной грядой  по всей  окружности озера.  Бригит слушала, улыбаясь. У нее было свойство внимательно вслушиваться в разговор собеседника. Впрочем, здесь многие владели этим.
Потом я уехал в Антверпен на поезде.               

На следующее утро я написал  по памяти иссыкульский пейзаж с видом на «Тастар-Ату», большую красную гору в окрестностях  Каджи-Сая.  На третий день, когда масляные краски на холсте подсохли, я  поехал в Гент,  прихватив с собой холст.   Я подарил его Бригит.   Она тут же повесила пейзаж с Тастар-Атой на стене в своей спальне.               

Потом мы ездили с Бригит и  Маркусом в Остенде и гуляли там у моря босиком по песку во время отлива. Мы собирали мидии  в песке и любовались яхтами у причала.  По дороге назад мы заехали в какую-то рощу и насобирали  там улиток.  Они были огромные, и когда мы вернулись в Гент, Бригит сварила их в кастрюле вместе с луком порей и черным перцем. Это была гадость, но я съел свою порцию, поскольку больше нечего было есть, и я был голоден.               

Маркус без особой радости общался со мной.  Возможно, это потому, что его английский был ничем не лучше моего. Он нервничал и ругался с Бригит на фламандском.               

- Возраст. - Сокрушалась Бригит.               

«Безотцовщина» - Думал я.               

Бригит приехала ко мне в Антверпен. Она поставила машину за углом дома напротив. Я спросил, почему она не взяла с собой Маркуса. Она сказала, что взяла бутылку вина, а Маркуса отвезла  к своей матери.               

Я снимал комнату на третьем этаже почти в самом центре города, у стен Собора Святого Якобса.  Это были дешевые комнаты в очень старом доме. Со стороны кухни окно выходило во двор Собора, и до его стен было не более пятнадцати метров. Внутри собора были захоронения фламандцев, причисленных к Лику Святых. На одной из гранитных плит, устилавших пол Собора,  было выбито  имя Поля Рубенса, великого фламандского художника. Когда я засыпал, я мысленно отсчитывал расстояние до праха Рубенса.  Я так и не привык к тому, что приходилось засыпать совсем рядом с мертвым Рубенсом.  Иногда ночами он приходил ко мне и садился в кресло напротив моей кровати.  На нем была его широкополая шляпа с большим страусиным пером. Он слыхом не слыхивал о галерее Элиас,  и я сказал, что это неизвестная галерея.  Он был удивлен тому, что я, порой,  рисую городские мотивы с натуры. Он нюхал табак и чихал.  И от него смердило. Однажды он сказал мне, чтобы я убирался из Фландрии со своими картинами.  Я ответил Полю, что у меня контракт и что мне надо непременно что-нибудь  заработать, чтобы оправдать деньги, затраченные на поездку.  И было бы не плохо, чтобы  денег хватило и на подержанную машину,  которую я мог бы перегнать к себе на родину и там выгодно продать. «Понаехали…» - сказал Поль Рубенс.               

Пока я варил плов, Бригит  пила вино и рассказывала о фламандских писателях, но я о них ничего не знал и только кивал головой.  Она скручивала сигареты, подходила с бокалом вина к окну и закуривала. Она стряхивала пепел на трамваи, то и дело громыхавшие внизу под окном.  Она восторженно рассказывала о писателях и их гениальных пьесах. Но я почти ничего не понимал и кивал головой.  Она была из местной богемы, и мне это чем-то напоминало Москву. Там тоже я встречал молодых женщин с легкими припухлостями под глазами, любящих театр и книги, и пьющих вино с сигаретами.               

Потом мы ели плов и Бригит съела три порции. Пока мы ели  я  рассказал  Бригит о Поле Рубенсе,  который располагался за стенами Собора, которые были видны  через открытую дверь за кухонными окнами.  Я рассказал ей  о том,  как  Он посещает меня.  Ложка с пловом у Бригит застыла на пол-пути во время моего рассказа и Она молча слушала меня с приоткрытым ртом.  Пару раз Она взглянула через  дверь на  стены Собора.  Она была напугана.  Она, как и все приличные фламандцы, знала о том, где покоится прах  Великого Фламандца.  Но, она и подумать не могла, что стены Собора Святого Якобса находятся в непосредственной близости от моей съемной квартиры. Положив ложку в тарелку, Бригит  встала и  пошла, чтобы  закрыть  дверь.  Так она могла доесть плов.  Окно моей комнаты выходило на улицу, по которой громыхали трамваи, и, допив бутылку вина,   Бригит успокоилась.               

Стало поздно, очень поздно, и я сказал Бригит, что она не может ехать в таком состоянии домой.  Она сказала, что и не собирается никуда ехать. Она хочет встретить Рубенса...

Никто не посетил нас до самого утра и мы с Бригит хорошо провели эту антверпенскую душную ночь.               

Наутро я дал Бригит упаковку с пловом для Маркуса. Она сказала, что я очень любезен.  У машины Бригит обняла меня.               

Однажды, придя в галерею,  я  увидел  красный  кружочек под одной из моих картин с  названием  «Meeting on the grass».
Эмма  сияла от радости.  Она сказала, что один джентльмен приходил несколько раз на мою выставку, и оставил задаток за картину. Она ликовала, потому что имела тридцать процентов с продажи.               

Через месяц выставка закончилась. Я продал лишь одну большую картину и получил за нее в конверте 40 000 бельгийских франков ($1200).  И еще у меня было около 15 000 бф за мелкие работы. У меня была трех-месячная виза и я решил побыть еще в Антверпене. 

Домовладелица показала мне газету, где была статья о моей выставке.  Она была в галерее Элиас и видела картины. Она смотрела прайс-лист и согласна была продлить мне на месяц  проживание в комнате за небольшую картину из моей экспозиции.  Я предложил ей картину большего размера, чем она рассчитывала и она была счастлива  от такой сделки. 

В этот же день я пошел в ближайший Garage, где уже давно присмотрел стоящий на продажу «Ford Granada» белого цвета.  Он стоил $500, но я выторговал его за $300,  а за остальные $200  нарисовал хозяину гаража  портрет его жены с фотографии, которую он мне дал.   Хозяин был доволен сделкой и мы быстро оформили документы.  Я выпросил у него еще пару подержанных автопокрышек и он с легкостью отдал их мне  (я решил возвратиться домой на машине и на пути в восемь тысяч  километров мне не помешают запасные покрышки).               

Я приехал в Гент к Бригит на машине  и она чуть не сошла с ума при виде огромной белой «Форд Гранады».  Мы взяли с собой Маркуса и поехали кататься, и доехали до Динанта, где в Арденских горах  съели целую гору картофеля фри.  Бригит всю дорогу пила вино, а я лишь выпил немного пива.  Я не любил пить за рулем,  хотя в Бельгии  можно выпить пару банок пива.  Я сказал Бригит, что она много пьет и много курит. Что ей это не к лицу.   После моих слов Бригит промолчала всю дорогу.               

Когда мы вернулись в Гент, там нас ждал мужчина. Это был Йохан, папа Маркуса.  Он принес бутылку вина и они с Бригит выпили ее.  Потом они разругались и Бригит выпроводила его.  Бригит сказала, что Йохан  ни на что не годиться, и что она устала от него.  У него даже машины нет…   Маркус был зол.  Я уехал.               

Ночью мне приснился горячий песок и  камни у воды.  И волны разбивались об эти камни и брызги попадали  мне на лицо.   Это был Иссыкуль.  Потом пришел Поль Рубенс и сказал, что мне пора убираться. 

Наутро  я сложил все свои картины в машину – они заняли весь  багажник и все пространство на заднем сиденье.               

Я позвонил Бригит и сказал, что уезжаю.  Она сказала, чтобы я остался до конца месяца. Она сказала, что продлит мне визу и я могу остаться с ней надолго…  даже  навсегда.  Она сказала, что бросит курить и пить вино. Что будет пить только пиво. И еще она сказала, что хочет ребенка с раскосыми азиатскими глазами.  Я сказал, что это не смешно, и что мне нужно вернуться на Иссыкуль.  Она сказала, что мы сможем часто ездить в Остенде на море. Я сказал, что это не то.  Что мне нужен Иссыкуль.  Она заплакала.   Я уехал.               

Я ехал через всю Европу.  Я ехал через Беларусию, Россию и Казахстан и почти не вспоминал про Бригит.  Через неделю я оказался на берегах Иссыкуля…               

Прошли годы. Совсем недавно я зашел в придорожное кафе «У Михайлыча» при въезде в Каджи-Сай, что на южном берегу Иссыкуля.  Там я заказал жаренного чебачка.  Свой этюдник я поставил у входа в кафе.  Хозяйка, взглянув на мой  этюдник,  сказала, что этим летом к ней зашли перекусить две женщины,  судя по всему,  мать и дочь.  Они были европейки и заказали картошку фри.  Девушка была лет двадцати и у нее  был почти такой же этюдник, как мой.  Пока готовился заказ,  девушка вышла наружу.  Она разглядывала горы.   Она окликнула свою мать и показала  рукой в сторону гор.  «Тастарата!» - сказала она матери.