Под неугасающим солнцем. Сила любви гл. 1

      Планета Мангадина (Яркая Жизнь) была испорчена ордиемом(Молящимися Самим Себе) ещё в самом зарождении. Но зорки, пренебрегавшие глубокими знаниями, продолжали её созидать, не ведая, что в основе её заложен энергетический вредоносный механизм ордиема всех полос.
    Планета получилась огромной, колоссальной, но воды её ушли в почву и на её поверхности не могли удержаться реки и океаны. К тому же, каким-то образом она оказалась между трёх солнц - её орбита обходила самое маленькое из них, проплывая между двух других. Таким образом, эта планета была постоянно освещаема и на ней никогда не наступала тёмная ночь. Многие части её оказались непригодны для жизни, потому что температура там достигала до +70 - +80 С.
   Тем не менее, на Мангадине существовали признаки, определявшие начало и завершение суток. Признаком этого было то, что одно из солнц уходило с зенита, а другое на небе росло из красной точки в основательный алый блин, но ещё не выпускало лучи. Это была так называемая ночь, но никакая тьма не опускалась на планету - на ней было всегда повсеместно светло.
   Те же части планеты, где температура была ниже +50 - + 80 С поросли обильными густыми джунглями из деревьев с мощнейшей корневой системой, способной питать деревья подземными водами.
   Из-за вмешательства ордиема почти все деревья на Мангадине имели ядовито-яркую окраску - как листва и цветы, так и кора деревьев, плоды и травы. И две трети всех растений на этой планете под влиянием ордиема с самого начала её сотворения были ядовитыми и опасными.
    В джунглях, удерживавших влагу, образовывались болота.
    Большинство животных этой планеты не являлись животными, как таковыми - они были гавами. Ордиемом была собрана огромная энергия грехов враждебного им мира гитчи, из которой и были созданы эти сотни миллионов видов гавов, заполнивших люминисцентно-яркие леса.
    Небо над этой планетой имело светло-салатовый цвет.
   Зорки решили было, что их труд по созиданию этой планеты оказался напрасен и она непригодна для заселения туда животных и людей.
    Но люди решили иначе. В мире гитчи люди, жаждавшие жизни, заселяли ещё не такие планеты и покоряли их.
    Первые люди на этой планете выползли из почвенных нор, в которых зорки сформировали их тела. Они были наделены заботливыми богами огромной физической силой, повышено обострённой интуицией и мощнейшим инстинктом выживания. Они тысячами выползали из почвы и начинали отчаянную борьбу за выживание на враждебной и опасной планете, где смерть подстерегала буквально на каждом шагу.
    Из десятков тысяч только единицы могли прожить десять лет - назначенный срок, чтобы обрести право воплощаться на других планетах Мироздания Кутта-Кутью, в котором и находилась планета Мангадина. Но они успевали воспроизводить потомство - многочисленное и крепкое, но и из потомства редко кто доживал до половой зрелости. Но у кого это получалось, это были особенно сильные и выносливые люди.
   Души, не прожившие на этой планете десяти лет уходили обратно в Хаос, изгнанные из Кутта-Кутью.
   На Мангадине обитало всего шесть видов настоящих животных, не являвшихся гавами: тучное крупное драконообразное животное мукус с гребнем на голове и шее, покрытое оранжевой пластинчатой чешуёй, прочной, как металл, мощными лапами, способными развивать бешеную скорость; зелёную змею плагану, яйцами которой могли питаться люди; другое драконообразное существо - кабал; покрытое синей чешуёй, с перепончатыми крыльями, способными поднять животное высоко в воздух; насекомое фиал - насекомое размером с воробья, помесь бабочки с кузнечиком, его личинки обладали лечебными свойствами и употреблялись в пищу; птица манагала с пёстрым оперением и птица мангалола с красным, синим и белым оперением.
   Все эти животные были приручены человеком и использовались им.
   Мощный драконообразный мукус весом в тонну служил транспортом для мангадинцев. Кабал стал средством передвижения по воздуху. Это животное не было таким огромным, как мукус, но его могучие крылья вполне располагали силой поднять в полёт на своей спине до пяти человек.
    И мукус и кабал размножались, откладывая огромные яйца, но делали они это редко - не чаще одного яйца в год, поэтому на их яйца нельзя было рассчитывать, как на основной источник еды.
   Повышенной яйценоскостью обладал змея плагана, поэтому с целью получения яиц от неё люди начали разводить её ещё в пещерах, где они проживали изначально.
   Годились в пищу яйца и мангалы и манагалолы, к тому же эти птицы несли охранную функцию. Поначалу люди находили себе пристанище в пещерах с подземными озёрами, спасаясь от нестерпимого зноя. Питались они яйцами плаган и плодами деревьев, росших неподалёку от пещер.
   Плаганы выводили своё потомство в пещерах, где проживали люди и стали священными животными для людей. Если у этих змей забирали часть её яиц, то другую часть непременно оставляли, чтобы змеи не уползали искать другие пещеры. Полностью разорявшие кладки плаган считались величайшими преступниками и подвергались мучительной казни.
   Плаганы питались плодами деревьев хну - ярко-зелёными сладкими ягодами и если случались времена, когда хну давали скудный урожай, людям было запрещено есть эти ягоды - они принадлежали только плаганам. Те, кто был замечен за поеданием этих ягод в неурожайный год, могли лишиться зубов и языка.
   Пещеры подвергались нападению гавов постоянно - наземных, воздушных и подземных, гавы были хищными все до одного, но некоторые из них были, к тому же, ядовитыми. Людям постоянно приходилось быть начеку и изобретать всё более искусное оружие для защиты.
   Люди размножались и гибли - медленно, столетиями, но всё же в пещерах им становилось тесно. И они поняли, что им потребуется немало изобретательности, чтобы расширить свой ареал обитания.
    Им была необходима сила богов, труд и защита. Вот тогда-то люди и разделились на три касты: жрецов, которые с утра до поздней ночи были обязаны возносить молитвы богам и творить священные ритуалы для того, чтобы собрать их благую энергию для существования людей; охотников, в совершенстве владевших оружием, в обязанность которых входило защищать общину от гавов; и рабочие, руками которых должны были созидаться материальные блага.
    В жрецы были избраны прежде всего те, кто обладал даром общения с богами и терпением выдержать ощущение пресности жизни и давления во время совершения молитв и религиозных обрядов. Ими же были изготовлены первые изображения богов и обустроены святилища в пещерах.
    Рабочие же были поделены на тех, кто исполнял физический труд и тех, кто мог изобрести что-то существенное и обладал организаторскими способностями и возглавлять простых рабочих.
   Теперь люди искали глубокие овраги и, раскапывая в них землю, добирались до грунтовых вод, выпускали их на поверхность, а вдоль ручья сажали плодоносные растения, которые бы удерживали влагу на поверхности и питали бы людей. Таким образом, на Мангадине начали возникать искусственные оазисы, пригодные для жизни.
    Близость текущей воды и тень деревьев несколько смягчали атмосферу нестерпимого зноя.
    Жрецы молились, рабочие трудились, а охотники бродили по окраинам оврагов вдоль полосы джунглей и убивали гавов, устремляющихся к поселениям.
    Птицы манагала и манагалола также способствовали людям в защите от хищников. Они питались плодами некоторых деревьев и эти деревья выращивали специально для них.
   Если к поселению людей из джунглей устремлялись стаи воздушных гавов, способных за несколько минут обглодать тело человека, оставив один скелет, то птицы манагал и манагалола поднимали страшны крик и нападали на гавов, прогоняя их. Перья этих птиц были прочны, как металл, а клювы остры и способны тяжело ранить или убить гава. Раненные гавы начинали истекать кровью и их сотоварищи, услышав запах крови, набрасывались на раненных, пожирали их и улетали прочь.
    И люди жили под защитой этих птиц.
    Но всё же судьба людей на Мангадине была весьма нелегка. Тяжело двалась пища, плоды на деревьях выращивать было нелегко: половина урожая обычно пожиралась или уничтожалась гавами-насекомыми или другими мелкими гавами.
   Но труд человека всё же спас его. Манагдинцы расширяли края оврагов, в которых ширились озёра, струились ручьи, между ними густо росли плодовые сады, а в их тени - дома.
   Позже возникли целые цивилизации. Почти повсеместно, в тех частях планеты, которые были пригодны для жизни, они выглядели одинаково: города, страны, на глубине тысячи километров, на дне впадин, по изначальному замыслу зорков которые должны были заполнять океанская вода.
    Постепенно всё человечество сконцентрировалось на дне таких впадин, оказавшихся более пригодных для жизни, чем овраги. Правда, они также изначально были покрыты непроходимыми джунглями, но растущее человечество отвоевало в них часть пространства и для себя.
    Города были обустроены по одному типу: искусственно прорытые сети речных каналов накладывались на территорию города, а на квадратных или треугольных островах между ними росли сады из плодовых деревьев, строились дома от одного до нескольких этажей, храмы и другие здания, которые окружали деревья вирики в виде зонтов, с перистыми листьями тёмно-бордового цвета и жёлтыми цветками, которые превращались в съедобные, но безвкусные орешки. Ими кормили прирученных птиц, чтобы держать их близ человеческого жилья и пользоваться их яйцами и защитой.
    Спасением от круглосуточной жары была жизнь под такими природными зонтами на берегах речного канала - близость воды охлаждала воздух.
    На Мангадине не выращивали овощей и других наземных культур в огородах или на поле, это было невозможно делать на открытом пространстве под вечным обжигающим солнцем, работающие в поле могли получить смертельные ожоги и перегрев тела. Поэтому основными подателями плодов были деревья. И по-прежнему питали человечество яйца змеиные и птичьи.
   И теперь змей разводили на особых фермах.
   И случилось так, что доминирующей кастой населения Мангадины оказались жрецы. Сама их каста также имела множество строгих и чётких делений на подкасты, ранги, чины.
   Не была монолитной и каста рабочих: она делилась на ремесленников, крестьян-садоводов, сферу услуг и начальство. У касты рабочих были даже свои царьки, во владениях которых находились рабочие улицы, районы, посёлки. Но и эти царьки повиновались правящей касте жрецов.
    Между городами и деревнями не существовало границ. Островки, на которых росли сады и находились фермы яйценосных животных, чередовались с урбанизированными островками, где высились здания - жилые и административные, пролегали мощёные улицы, шумели рынки. Через речные каналы были переброшены многочисленные мосты.
   Городами, которые росли в ширину на сотни километров безраздельно владели жрецы. В их руках была власть, политика, науки, знания, которые они из поколение в поколение передавали лишь своей касте.
   Каждый город на Мангадине являл собою как бы отдельное государство. Эти города редко воевали между собой, в частности, из-за того, что это было не совсем удобно и выгодно: их разделяли массивы непролазных джунглей и если они и сообщались между собой, то только благодаря перелётам на спинах крылатых кабалов и это было риском для жизни, потому что это грозило нападением множества видов крылатых гавов.
   Человечество не воевало между собой потому, что у него был могучий общий враг, множащийся в ядовито-красочных джунглях - гавы. С ними шла непримиримая битва не на жизнь, а насмерть. Именно против него люди изобретали разнообразные виды примитивного, но оружия.
    Город Сандакали(Проводящий Круг) мало чем отличался от других городов-государств Мангадины, разве что тем, что он был одним из самых крупных и благоустроенных мест на планете.
    Жрецы Сандакали чётко знали свою миссию: жизнь каждого из них была посвящена улучшению качества жизни на Манагадине и многие из них были обречены на безбрачие - их судьба полностью посвящалась служению богам. Те же, кто вступал между собой в брачный союз, не могли сделать это без контроля со стороны старших жрецов своей касты.
    Жреческая каста вела жёсткий генетический отбор внутри себя, спаривая наилучших своих представителей, отличившихся физическими и умственными способностями, здоровьем, внешней красотой и талантами. Обладавшие такими качествами были обречены занимать в жреческой иерархии высокие или лицевые места.
    Кроме того, что в руках жречества находилась власть, политика, экономика и науки, оно же верховодило искусствами и зрелищами, в котором нуждался весь их мир. Художником, поэтом, композитором или актёром мог быть только жрец.
    Зрелища обычно проходили в храмах и были посвящены богам и в храмы эти набивались сотни людей, жаждущих зрелищ.
   Были и жреческие парады - священные костюмированные шествия по улицам и мостам городов под звуки музыкальных инструментов и хоровое пение жрецов.
   Для касты рабочих, находящейся в полном повиновении у касты жрецов, существовало слишком много запретов, а именно: пытаться рисовать, громко петь, сочинять стихи, танцевать, носить яркие одежды, стремиться к чрезмерному достатку или вступать в брак по собственному выбору, а не по выбору жрецов, управлявших рабочими общинами.
   Изменилась и внешность жителей Мангадины, они теперь делились на расы, которые соответствовали кастам.
   К жреческой касте относилась раса камаль: они были чаще всего рослые, тонкими и мелкими чертами лица, кожей цвета какао с молоком, чёрными или каштановыми или рыжими волосами, зелёными, голубыми, фиолетовыми или сиреневыми глазами.
   Раса фаси была рабочими. Эти люди представляли собой серый цвет. Серой была их кожа и волосы, создавалось впечатление, что волосы являлись продолжением их кожи, как и ресницы, и брови. Серыми были и их глаза - тёмно-серые или светло-серые. Они носили тёмные или светлые одежды.
   Обитала около Сандакали и третья раса - каро, охотники. Они также были обычно крупны телом, широкими в кости, у них были резкие и крупные черты лица и чёрная кожа, но волосы, брови и ресницы были ещё черней. Они проживали в самих джунглях и никогда не появлялись в городах, обладали свободолюбивыми и своенравными натурами. Они отказывались подчиняться касте жрецов, именно поэтому им был запрещён вход в города.
    Тем не менее, города-государства остро нуждались в охотниках. Охотники занимались истреблением гавов, поселения этих людей находились в джунглях и вся их жизнь была сплошным риском и колоссальной опасностью. Но дело они своё делали - уменьшали количество гавов, которые могли бы ворваться в города и уничтожить их население.
    Каро были горды и самолюбивы, их мнение о себе было весьма высоким, не ниже, чем о себе - у жрецов. Каро были убеждены, что каждый из них рождается героем, потому что именно они очищают планету от гавов и если когда-нибудь Мангадина будет свободна от этих чудовищ, что однажды каро уничтожат их всех.
    Жили охотники тем, что добывали шкуры, перья и чешую гавов и продавали их на загородных рынках рабочим. Если они и соприкасались с жреческой кастой, то только когда представители той делали им особые заказы.
    Разумеется, охотники почитали богов-зорков и воздавали им дань уважения, но предпочитали делать это импровизированно, не соблюдая жреческих правил, считая это излишним.
    Охотники обычно ходили почти нагими, обходясь набедренными повязками, короткими шортами, а женщины - полосочками юбок и полоской на груди, а то и вовсе не имея на своём теле и куска тряпки.
    Охотники сами себе устраивали зрелища, сочиняли песни и стихи и рисовали, как могли, игнорируя мнение жрецов, что только те имеют право на искусство. Они также считали, что каждый сам имеет право выбирать себе жену или мужа и никто не смеет это делать за него.
    Женщины каро охотились наравне с мужчинами и обязанности обоих полов мало чем отличались. Многие женщины были способны убивать гавов не хуже мужчин.
    Каро были ненавистны касте жрецов, но необходимы - иначе жрецы и рабочие давно были бы уничтожены гавами из джунглей смерти и города бы их опустели.
    В ту пору, когда произошли события, которые будут описаны в этой истории, городом Санадакали правила комиссия из десяти старших жрецов и возглавлял её одиннадцатый, верховный жрец-повелитель Кармор.
    И всё началось с того, что неожиданно от нервной горячки скончалась верховная жрица, входившая в комиссию из десяти жрецов - ануба. Она умерла в возрасте тридцати лет.
    Ануба несла на себе большую ответственность, несмотря на то, что избиралась она из девушек шестнадцати лет, с рождения обречённых на безбрачие. С шестнадцати лет и до конца дней она взваливала на себя бремя власти и умственной работы.
    Анубу избирали исключительно из среды высших жреческих подкаст. Родители девушек, претендующих на должность анубы, должны были обладать совершенной внешностью, здоровьем, умственными способностями и другими полезными качествами. Рождённую дочь они могли уже во младенчестве посвятить в круг Хата Дево(Ступень Богов), обрекая её на безбрачие во имя служения богам. Через год после рождения девочка получала свой первый знак - татуировку на лбу в виде круга в круге.
    С каждым годом добавлялись татуировки на лицо, как символ роста в Хата Дево.
    С трёх лет девочек обучали религиозным обрядам, гимнам и молитвам, а позднее и другим наукам. Состоящая в Хата Дево была обязана разбираться в политике, экономике, отчасти в архитектуре, знать историю и математику. Но особо требовалось знать науку жречества в совершенстве - помнить наизусть тексты сотни гимнов, длинных молитв, технику всех многочисленных жреческих ритуалов. Кроме того, девушки Хата Дево изучали искусство танца, иметь отлично поставленный голос и идеальную дикцию.
   А уж та из Хата Дево, кого избирали анубой, была обязана быть выше всяких похвал, потому что она становилась верховной жрицей.
    Ануба являлась лицом жречества. В Сандакали для её проживания отводился специальный роскошный дворец, который после её смерти переходил к той, которая занимала её пост. В её владения так же включались острова с садами, приносившими ей доход кроме того, что выделялось ей из казны на содержание.
    Ануба пользовалась многими льготами и привилегиями и платила за это выполнением огромного количества условностей и её образ жизни состоял из цепи ритуалов, от которых нельзя было отступить никак.
    Ануба, как, впрочем, все девушки из Хата Дево, была обязана до самой смерти оставаться девственницей, иначе её ждала мучительная казнь: её могли живую посадить в узкую, как гроб, сетчатую металлическую клетку и публично изжаривали в ней на костре до полного сгорания тела. А затем обугленные кости зарывали в яму вместе с нечистотами.
    Ануба Алия скончалась в возрасте тридцати лет и была похоронена с великим почётом в священном городе-кладбище для жрецов.
   Едва закончились все ритуалы, связанные с её похоронами, как комиссией верховных жрецов были назначены выборы новой анубы из девушек Хата Дево, а их было триста с лишним.
   Для начала две трети из них были отбракованы только потому, что их внешние данные не соответствовали уровню общепризнанной красоты, какой должна обладать та, что стала бы лицом жречества Сандакали. Изначально ею могла стать только подлинная красавица, даже если бы годы впоследствии избороздили морщинами её лицо.
    Затем часть за частью девушки отсеивались: кто из-за недостатка знаний, кто из-за слабоватого голоса или несовершенного владения искусством танца, кто из-за недостаточно отшлифованной дикции.
    В результате в финал вышли две девушки: Берсуна и Тамила.
    Берсуна показала себя во всём совершенстве. Голос её был силён и красив так же, как и лицо. В танце тело её производило гибкие, пластичные и темпераментные движения, которые завораживали взгляд. Была безупречна и её дикция, а знания жреческих ритуалов и молитв и её память, умело хранившая их в себе, просто поражали.
    Танец Тамилы оказался не хуже и голос не слабее. В дикции её, правда, нет-нет да вибрировало робкое волнение, к тому же, она несколько раз сбилась и путалась, читая длинные тексты жреческих гимнов и пару ритуалов выполнила неточно.
    Первенство, казалось, было за Берсуной, но верховных жрец Кармор объявил, что боги указывают его сердцу на будущую анубу и это - Тамила.
    Кармору никто не решился перечить. Прежде тех, кто пытался делать это настигали непоправимые беды и смерть - так стоила ли того справедливость? Да, в конце концов, Кармор не так уж и неправ в своём решении: Тамила была красивее всех красавиц в Хата Дево. Даже красивее Берсуны. Никто не равен ей в красоте, а не это ли главное для лица жречества?
   Первенство красоты Тамилы было признано большинством комиссии жрецов, но среди других жрецов рангами пониже злые языки шептали, что жрец Кармор был неравнодушен к этой девушке-хатадево, хотя и осознавал невозможность близости с ней.
    Ещё когда Тамила была пятилетней девочкой, он с нежностью наблюдал, как она сидела в школьной беседке вместе с другими школьницами и слушала урок или изучала танцевальные па в зале для танцев.
    Она росла на его глазах, постепенно наливаясь женственными формами и взгляд жреца на неё становился иным...
   Однако, Кармор был достаточно благоразумен и трезв в рассуждениях, чтобы вожделеть запретное и его обожание Тамилы было платоническим.  Он просто должен был созерцать её прекрасное лицо, а значит, именно она и станет анубой, сопровождающей его везде.
    Берсуна не осталась не у дел. Ей доверили высокий жреческий чин: она теперь возглавляла круг Хата Дево вместо Давилы, прожившей слишком много лет и впавшей из-за этого в безнадёжный маразм, а по сему утратившей способность руководить своим постом. Давила ушла в отставку и ей было оставлено её комфортное жилище из нескольких комнат, в котором она прожила, служа в чине главы Хата Дево, щедрая рента, обеспечивающая ей безбедное проживание до конца дней и жрицы малых рангов были обязаны прислуживать ей.
    Берсуна поселилась в таких же покоях, как и её предшественница и ей было назначено вполне приличное жалованье, но амбициозная девица не удовлетворилась этим. Её чин был намного ниже чина анубы. И она была убеждена, что анубой могла непременно стать она, если бы не решение верховного жреца, влюблённого в Тамилу. Берсуна не могла перенести этой несправедливости, ведь она так стремилась победить в конкурсе на пост анубы, а Тамила её обошла.
    Берсуна была вне себя от гнева, но постаралась не выдавать его многочисленным глазам и ушам, которыми изобиловал самый большой храм в Сандакали - храм богини Сулены.
    Берсуна тайно рыдала в своих покоях, в подушку, опасаясь, что кто-то всё же услышит её плач.
   Прежде она не мечтала стать анубой. Просто слышала с того дня, когда у младенца прорезается сознание, что для хатадево самое главное - добиться высоких жреческих чинов, а для этого надо много учиться, трудиться, на многое быть способной и многим пожертвовать. То же самое говорили ей и родители, отдавшие её на руки воспитательниц хатадево, когда ей исполнилось два года и навещавшие её время от времени в доме маленьких хатадево.
   И она старалась, очень старалась, мечтая как можно раньше войти в чин. Она не мечтала о месте анубы, ануба Алия была ещё молода и предполагалось, что она останется верховной жрицей долгие десятилетия, если случай этого не исправит. И это произошло: нервы подвели здоровье Алии. И когда весть о её кончине дошла до Берсуны, у той не было и тени сомнений в том, что анубой станет она. Ей было шестнадцать лет - только в этом возрасте можно было стать анубой, ни днём раньше, ни днём позже. Она - лучшая и первая из учениц и достаточно красива. Конкурс она прошла спокойно и уверенно, она ощущала себя сильнее своей конкурентки Тамилы.
   И была в шоке от своего поражения.
    Чувство позора и обиды едва не свело её с ума. Она решила свести счёты с жизнью, но не знала, как именно это сделать. Она ночевала в общей спальной с другими десятью девушками, днём большой дом, в котором эта спальня находилась, кишел людьми и уединиться оказалось весьма непросто, чтобы, например, повеситься или вскрыть себе вены. Можно было бы попытаться утопиться в речном канале, но в городе под вечным солнцем, где никогда не наступала ночь, было многолюдно круглые сутки.
   Был, правда, ещё один способ самоубийства, верной смерти: уйти в джунгли и позволить растерзать себя гавам. Но это была бы слишком мучительная кончина, Бурсуна её боялась.
    Но когда она получила должность главы Хата Дево, она утешилась и решила жить дальше. С обидой в душе.
    По должности Берсуне приходилось довольно часто сходиться с анубой. В частности, это касалось дегустации пищи, принимаемой анубой.
    Разумеется, должность анубы была вожделенной для всех шестнадцатилетних хатадево. Значит, именно они и являлись потенциальной угрозой для неё.Особенно красивые, талантливые, склонные легко усваивать науки. Они и занимались дегустацией пищи перед тем, как её примет ануба - на глазах самой анубы и её приближённых.
    Берсуна была обязана сама лично выбрать таких девушек и вести их туда, где находилась ануба.
    А потому Берсуна была постоянной свидетельницей деятельности Тамилы, её действий, которые, как считала Берсуна, по справедливости должна бы выполнять она.
    Берсуна наблюдала за ритуальными танцами, которые исполняла Тамила на сцене в храме и это созерцали сотни людей и те благоговейно ловили каждое движение танцующей жрицы. Затем, когда танец оканчивался, жрицы низшего чина подносили анубе корзины, наполненные лепестками цветов, срезанных с цветочных деревьев и та милостиво осыпала ими стоящих впереди толпы зрителей. Те ловили лепестки и прижимали их к губам.
   Жрице кричали слова прославления, называя её чертой между богами и людьми.
   Берсуну же трясло от зависти, когда она ожидала за сценой Тамилу в компании с двумя девушками-дегустаторами.
   Повар подносил анубе поднос с едой...
   А затем в храме начинались проповеди, которые долгими часами читала ануба.
   И снова после них являлась Берсуна с двумя дегустаторшами. И, томясь за сценой, слушала, как анубу почтительно вопрошают о чём-либо, просят совета и она наставляет и поправляет, как это делала бы сама богиня, находясь среди людей.
    Это должно было принадлежать ей, Берсуне! Это был её мир, ради него она была готова пожертвовать всем!
   А вот Тамила не выглядела ни довольной, ни счастливой. День ото дня она становилась только высокомернее, капризнее. Она почти никогда не улыбалась, разве что притворно на сцене, не смеялась, её возмущали смех и улыбки других, она называла это легкомыслием и пренебрежением к служению богам.
   В первые же дни своего служения на должности анубы она попросила из казны храма кругленькую сумму денег, чтобы кое-что перестроить в выделенном для неё дворце и обновить в нём мебель. И Кармор, конечно, не отказал.
   Да и гардероб анубы, который рос бодрыми темпами, обходился храму в копеечку.
   И ни на одной женщине в Санадакали не было навешано столько драгоценных украшений, сколько на новоявленной анубе, которая явно не отличалась скромностью запросов.
   Но и богатство, в которое с головой погрузилась Тамила, не делало её более жизнерадостной. Чем богаче она становилась, тем делалась она грубее и раздражительнее с подчинёнными.
   Относительно расцветала она только перед праздником Солнца, который проходил раз в год. В этот день на спину священного храмового кабала устанавливалась небольшая беседка, сидя в которой, ануба была обязана совершить полёт над городом.
    Беседка эта была сделана из породы самого лёгкого пористого дерева. Ажурные стенки этой беседки были подобны фанере или картону, а крыша её была изготовлена из плотной ткани.
    Беседка крепилась таким образом к бокам кабала, что не могла съехать в бок и прочно держалась вертикально.
    К тому времени в Сандакали была выведена порода кабалов, которые были в два раза крупнее тех, которых создали боги, размах их крыльев был гораздо шире и сами крылья обладали бОльшей мощью, чем у обычных диких кабалов. Такие кабалы использовались для перелёта на дальние расстояния и перевозки грузов. Они использовались купцами для торговли в других городах-государствах. К особенной сбруе кабалов крепились ремни и сразу несколько этих животных поднимали в воздух пристёгнутый к ремням контейнер, наполненный товарами. Для того, чтобы одновременно по знаку погонщика взмыть в высь, кабалы были специально дрессированы.
   Кабалы служили транспортом и для послов, но очень редко - для любителей путешествовать. Жрецы не считали рациональным использовать кабалов именно для последнего, не видя смысла в открытии новых мест на планете. Для этого следует снаряжать вооружённую экспедицию минимум из ста человек, потому что одинокий путник или многочисленная их компания обречена на гибель от воздушных гавов. А затраты на содержание охраны для путешественников - не слишком ли убыточно для Сандакали? Город постепенно растёт, медленно тесня опасные джунгли, так для чего же знать ещё что-то о дальних краях? Есть ли польза от этого, если Сандакали - благодатнейшее место на Мангадине?
    Беседка на спине кабала была узка и невысока. На дне её были разложены подушки, на которых и устраивалась ануба, подвернув ноги и при этом колени её упирались в ажурные стенки беседки, а макушка была не на много ниже матерчатого потолка беседки.
    По знаку погонщика кабал выходил из-под навеса, неся на спине беседку с анубой, на небольшую взлётную площадку. Раскинув могучие крылья, он пробежал несколько шагов и поднялся в воздух. Это животное было дрессировано долгими годами и знало свой маршрут: очертя несколько кругов над городом, оно возвращалось к месту, с которого взлетело, к своему погонщику.
    Беседка, в которую поместили анубу, закрывалась снаружи, как клетка - с целью соблюдения техники безопасности и воздух отлично вентилировался через кружевные прорези ажурных стенок. Через них же возможно было созерцать панораму плывущего внизу города.
    Город Сандакали нельзя было назвать красивым или величественным, он выглядел, скорее, мрачным. Планета Мангадина не изобиловала породами красивых отделочных камней, поэтому все строения города-государства - от храмов и дворцов до лачуг простых землевладельцев были сложены из камней бурого цвета. Мрачность городу придавали и тёмно-бордовые зонты вирик.
    Особенно угрюмо смотрелись храмы с их гигантскими давящими колоннами и тёмными нишами многочисленных входов и окон.
       Несколько живее выглядели сады - деревья с зелёной, красной, синей и фиолетовой листвой, с высоты они напоминали яркие весёлые ковры.
    И ещё забавными казались рыночные площади - сплошь покрытые светлыми холщовыми тентами от солнечного пекла.
    Тамила, сидя в беседке на кабале, впервые созерцала под собой плывущий город. Наконец, крылатое животное закружило над окраиной города, окаймлённой глубоким рвом с водой. Через эти рвы перебрасывали мосты, чтобы торговцы могли выйти со своим товаром на загородную территорию, на рынки, где могли вести обмен с охотниками.
   А там, вдалеке, резала взгляд безумная яркость страшных опасных джунглей, где смерть поджидала на каждом шагу. При виде их Тамила в ужасе содрогнулась. Ещё в раннем детстве учителя-жрецы показывали ей и другим её соученицам хранящиеся в особом помещении жреческой школы многочисленные чучела гавов - огромных и совсем маленьких, которых можно было держать на детской ладошке.  На Тамилу эти чучела произвели пугающее впечатление, они долго снились ей в кошмарных снах и из-за этого она стала объектом для насмешек своих более храбрых или самонадеянных подруг.
   Священный кабал, сделав круг, понёс анубу обратно в центр города над сетью речных каналов и квадратных, треугольных и прямоугольных островов, на которых чередовались лоскуты рынков, ковры садов и тёмные куски жилых районов.
    Центр города располагался у озера Чампа, на берегах которого высились храмы богов и дворцы жрецов. Между зданиями и вириками вся земля была вымощена каменными плитами: жрецы высшего ранга не могли касаться ногами немощёной земли. Они ходили только по этим плитам, либо, во время парадного шествия по многим улицам города их несли в паланкинах жрецы низшего ранга.
    Кабал, плавно взмахивая перепончатыми крыльями и создавая ими потоки ветра, плавно опустился на взлётную площадку у храма богини Сулены, откуда и стартовал.
    В ту же минуту жрец-глашатай, дежуривший на башне храма, схватил в руки тяжёлую палицы, окованную железом и изо всех сил трижды ударил ею в гигантский металлический гонг на вершине башни. Рокочущий звук разнёсся по всему центру города, дойдя до ушей других жрецов, ожидавших сигнала на башнях других улиц. Загремели и их гонги, донося весть до всё дольних улиц и башен, где прислушивались к ним жрецы-глашатае, вновь и вновь передававшие эстафету новости: ануба воспарила в небеса и, получив благословение от богов, ныне пребывающих на трёх солнцах, вернулась с ним в Сандакали. Значит, можно было начинать праздник.
    В храмах было окончено пение священных гимнов, прославляющих богов, сотворивших три солнца, обогревающих планету.
    Когда ануба верхом на кабале облетела город, были пик зноя: одно солнце стояло в зените, а второе краснело маленькой точкой вдалеке. Но толстая шкура кабала и чешуйчатые пластинки на ней могли защитить кабала от любого солнечного жара, а ануба была овеваема потоками ветра, создаваемыми стремительным полётом полудракона и взмахами его крыльев.
    Однако, для анубы существовал риск погибнуть во время полёта: в истории жречества был случай, когда ануба скончалась от разрыва сердца, взмыв высоко над землёй на кабале. Когда это произошло, это имело великий резонанс. Жречество сочло это дурным знаком, что это произошло неспроста, ведь анубы отличались отменным здоровьем, в том числе и сердечным. Кто-то совершил серьёзное преступление против религии. Для расследования этого дела была назначена специальная жреческая комиссия, которая несколько лет "перетряхивала" чуть ли не каждого представителя жреческой касты. Но виновный никак не находился.
    Жрецы вопрошали богов и те отвечали, что это всего лишь проделки ордиема и просили никого не наказывать. Но все были напуганы смертью анубы, это требовало крови, мести, а по сему были казнена почти сотня жрецов, по мелочи отступивших от религиозных правил. Они были удавлены и тела их выбросили в джунгли на съедение гавам.
    Смерть анубы во время священного ритуала была опасна для многих, но Берсуна от души желала её Тамиле. Если бы Тамила умерла в полёте, Кармор оказался бы посрамлён: ведь это ему сердце подсказало выбрать в анубы девушку, которая не состоялась, как ануба. И Берсуна бы заняла должность анубы, которую, как она считала, заслужила по праву. Пусть бы Тамила умерла, пока не поздно, пока Берсуне шестнадцать лет и она всё ещё может заменить её!
    Жрецы-актёры разбрелись по дальним храмам в рабочих районах, где по праздникам ставили красочные спектакли с музыкой и пением, обычно о религиозных подвигах жрецов и о том, как неизбежно проигрывают и подвергаются наказанию отрицательные персонажи, восставшие против жреческой касты. Народ желала зрелищ и жрецы предоставляли их - однообразные и предсказуемые, но всё же лучше, чем никакие.
    Под зонтами вирик звучала музыка: жрецы-музыканты начали парадное шествие по городу, а жрецы-песнопевцы хором славили богов, сотворивших три солнца и планету Мангадину.
    Кабал сложил перепончатые крылья и два жреца приставили к его боку лестницу. Один из них вскарабкался по ней и отодвинул задвижку, на которую запиралась ажурная дверь беседки, в которой находилась ануба. Этот же жрец помог Тамиле выбраться из беседки и спуститься с лестницы на каменные плиты площади.
    Анубу встречал хор жрецов, певший гимн в честь благословенной девы-жрицы, принявшей на себя энергетику богов и принесшей её городу-государству Сандакали.
    Жрец Кармор приблизился к анубе с чашей из самого драгоценного на Мангадине металла - СЛИПа, украшенного драгоценными каменьями. Чаша была наполнена водой. Ануба погрузила в неё ладони и энергетика богов, данная ей во время полёта, вошла в воду. Вода стала священой.
    Затем Кармору была подана другая чаша и он поднёс её анубе...
    Всего следовало таким образом зарядить пятьдесят чаш с водой, немедленно, на взлётной площади, чтобы энергетика богов не успела развеяться. Ритуал этот был долгим и утомительным, поэтому над Кармором, анубой и хором жрецов были установлены обширные зонты, расписанные жёлтыми и красными узорами.
    Берсуна, стоявшая в толпе жрецов из свиты Кармора, всмотрелась в лицо Тамилы и не обнаружила на нём никаких следов недомогания. Глаза её сияли, щёки пылали, лицо выражало радость. Похоже, полёт принёс ей лишь удовольствие.
    На плечо Берсуны легла маленькая рука Елеки, немолодой жрицы в чине - она была одной из главных помощниц анубы.
    - Боги говорили со мной, - промолвила она, - давно. Когда Тамила была ещё младенцем, едва научившимся ходить. Они сказали мне: никогда ещё на Мангадине не рождалась женщина, что была бы равна ей по красоте. Так не благословение ли богов она сама по себе?
    Берсуне показалось, что внутренности её прошили острые иглы, такая злость ею овладела. Ей захотелось нагрубить Елеке, но та была старше по чину, поэтому следовало вести себя с той почтительно, а значит, было неприлично даже промолчать в ответ.
    - Без сомнения, боги благословили Мангадину её рождением, - с трудом выдавила из себя Берсуна.
    Елека внимательно посмотрела ей в лицо и поняла: девушка пыталась лицемерить, но не умеет это делать достаточно хорошо, чтобы её подлинных чувств не мог понять даже очень проницательный взгляд. Впрочем, он них нетрудно было догадаться, но большинству жрецов всех чинов не было до этого дела. Если Берсуна молчит, не высказывая мысли вслух, гораздо удобнее сохранять иллюзию, что их вовсе нет. Потому что всякая мысль недовольного это угроза многим. А ведь угроза - это причина для беспокойства. Уж лучше будет видимость мира, в котором всё-таки идёт постоянная невидимая война между всеми...
    Но Елека никак не могла успокоиться и явно испытывала терпение Берсуны, продолжая говорить:
    - Поверь мне, немало найдётся равных тебе даже среди подрастающих младших тебя по возрасту хатадево, что не хуже тебя по красоте. Я знала многих, что не меньше тебя были наделены талантами и знаниями.
    - Зачем ты говоришь мне, приближённая к анубе? - Берсуна пыталась говорить спокойно, но голос предательски дрогнул.
    - А как ты думаешь?
    Берсуна растянула рот в вымученной улыбке:
    - Прости мою дерзость, приближённая к анубе, но мои мысли полны лишь благополучным обедом для анубы и сосредоточиться на размышлениях о твоём вопросе, право, я не в силах. Но из уважения к твоему сану я сделаю это чуть позже.
    - Полагаю, что не обед анубы нынче заполнил твою голову, - усмехнулась Елека. - Её красота, её карьера и богатство. Соль из твоих глаз, что струятся по ночам, оставили отметины на твоих щеках. Их трудно заметить, но от меня не укрылось.
    Берсуна ощутила ручеёк страха, пробежавший в груди. Елека была умной и проницательной, её трудно было обмануть, во всяком случае, не Берсуне. Когда-то Елека была старшей воспитательницей в школе хатадево и Берсуна боялась её, как огня, боялась по сей день. А вот к Тамиле эта женщина всегда благоволила и даже позволяла той не бояться себя.
    Берсуна не знала, что ответить Елеке. Та видела её насквозь. И от этого некуда деваться. Но ведь чувства Берсуны так естественны!
    Ритуал с чашами был завершён и Кармор, ануба и сопровождавшая их свита под зонтами двинулась к храму.
    В храме же высшие жрецы разбрелись по своим кабинетам, чтобы перекусить и немного отдохнуть перед следующим публичным религиозным ритуалом.
    А жрецы низших чинов разлили воду из чаш в священные сосуды, которые поместили в специальные хранилища в храме. Вода носила энергию богов и ею можно было лечить болезни, кропить землю, чтобы она давала корням деревьев больше своих соков для обильных урожаев, очищать от скверны греха. Вода береглась наравне с другими богатствами храма и пузырьки, наполненные ею, считались ценной наградой за что-либо.
    В кабинет анубы внесли блюда в оладьями из перетёртого плода дерева пеке - питательного и вкусного и птичьи яйца, которые ценились более змеиных и предназначались только для жреческой элиты. Девушки-дегустаторши отрезали по ломтику от каждой оладьи и положили в свои рты.
    Затем был подан фруктовый сок и рагу из съедобных листьев некоторых деревьев и плодов, сладости из орехов и фруктового сахара. Всё было испробовано хатадево, прежде, чем сама ануба приступила к трапезе.
    " - Если бы, - рассуждала Берсуна, - раздобыть такой яд, который действует постепенно... Девушки дегустируют по очереди и ни одной ещё не было вреда, а вот ануба бы со временем зачахла... Но где найти такой яд? Я не смею даже проявлять к этому интерес..."
    И вновь она услышала рядом негромкий голос Елеки:
    - Твой взгляд полон ненависти. Ты не скроешь этого от меня, как от других.
    Берсуна вздрогнула и опустила глаза.
    В кабинете анубы появилась рослая стройная женщина, уже немолодая, но черты её лица говорили о породе, о былой красоте.
    Это была Лейна, мать Тамилы.
    Лейна относилась к подкасте майякадево(Счастливые у Богов). Жизнь представителей этой касты считалась самой завидной из-за ореола благополучия и красоты. В эту подкасту могли входить только мужчины и женщины, обладавшие красотой тела и лица, способностью к наукам, отменным здоровьем. Старшие жрецы майякадево решали, кто кому подходит в брачные союзники и устраивали браки. Новобрачным выделяли покои из нескольких комнат в каком-нибудь из больших домов, принадлежавших подкасте майякадево, где они могли выводить своё многочисленное породистое потомство, которое со временем должно было наделить отменным генофондом жречество.
    Лейна была выдана замуж за Пека в возрасте восемнадцати лет. Оба они были прекрасны и одарены талантами и умом, и после свадьбы достаточно привязались друг к другу, чтобы быть довольными семейной жизнью.
    Пек состоял в свите верховного жреца-правителя и выполнял чиновничьи функции в высшей жреческой канцелярии.
    Лейна же зачала сразу после свадьбы и родила первого сына. Она оказалась плодовитой и через каждых два года рожала сыновей и дала жизнь девятерым мальчикам. Но чем старше становились её сыновья, тем прояснялось, что они не могут принадлежать к благословенной подкасте майякадево.
    Все девять братьев были похожи на мать и отца, но, скорее, как карикатура на оригинал. Ни один из них не перенял физической красоты своих родителей, ни малейшего намёка на неё - дети росли с грубыми неприятными чертами лица, угловатыми, нескладными, неказистыми.
    Ни один из них не обладал никакими способностями или талантами. Да и усердием и трудолюбием никто из девяти не отличался, все, как один, ненавидели школу и науки и предпочитали терпеть наказания от учителей за плохую учёбу, чем старательно учиться.
    Кроме того, у мальчиков оказались отвратительные характеры: упрямые, дерзкие, заносчивые.
    Все они, один за другим достигая десятилетнего возраста, изгонялись из подкасты майякадево в низшие подкасты жрецов, выполнявших простые работы и в жёны им назначили таких же простых жриц.
    Наконец, Лейной была рождена дочь и казалось, что она может компенсировать своим появлением на свет все недостатки своих братьев - настолько хорош был этот ребёнок.
    Когда Елека, бывшая тогда в чине старшей воспитательницы в хатадево, впервые увидала дочь Лейны, а маленькой Тамиле было тогда чуть меньше двух лет, она была поражена красотой этой девочки.
    - Она отмечена и сотворена для великих дел, - сказала о Тамиле её матери Елека. - Послушай моего совета: отдай её в хатадево. Не иначе, её судьба стать анубой.
    Лейна удивилась словам старшей воспитательницы. Анубой стала только недавно совсем юная красавица Алия и когда Тамиле исполнится шестнадцать, та будет всё ещё молода и вряд ли покинет свой пост. Она сказала о своих сомнениях Елеке.
    - Тогда она наверняка займёт один из высших постов при анубе и совершит нечто такое, что окажется весьма важным.
    Честолюбие Лейны всколыхнулось: её чудесная дочь сотворит для жречества нечто такое, что прославит её и её родителей? И она покроет другой их позор - девять  сыновей-неудачников?
    Однако, в глубине души Лейны заныли материнские чувства.
    - Но... Ведь быть хатадево весьма нелегко... Без супруга - долгие годы, до самой смерти! Я мечтала о иной судьбе для своей девочки: она станет женой мужчины из майякадево и родит прекрасных детей...
    - Ты уверена, что они будут прекрасны? - сбросила её с небес на землю Елека. - С твоей наследственностью что-то явно не так. Вспомни, твоя бабушка по материнской линии родила четырёх мёртвых детей. Это чудо, что твоя мать не была изгнана из майякадево! Да и у тебя с потомством не всё так, как следовало бы. Если и Тамила в этом смысле оплошает, она точно будет изгнана из подкасты, да и ты тоже. Переживёшь ли ты такой позор?
    Лейна знала: не переживёт. То, в чём убеждала её Елека, посеяло в ней панический страх. Ей начало казаться, что её единственной дочери суждено рождать на свет настоящих уродов, с явными изъянами. Жречество осудит и Лейну, и её дочь, и они будут с позором изгнаны в низы жреческих подкаст.
    И Тамила была отдана в воспитательную школу хатадево.
    Елека уделяла ей особое внимание среди всех учениц.
    Девочка-красавица оказалась не без недостатков: порою, ей было лень учиться и она зачастую впадала в мечтательную задумчивость или отвлекалась на пустяки. Но Елека отдала приказ подчинённым воспитательницам и учителям, чтобы они во что бы то ни стало заставили Тамилу стать лучшей ученицей среди своих сверстниц. И они добились этого, но у Тамилы оказалась в этом соперница: усидчивая и трудолюбивая по части учёбы девочка Берсуна.
    Тамила и Берсуна в детстве не враждовали и не дружили - они как бы избегали друг друга. У каждой были свои круги подруг и сторонниц, Тамила и Берсуна как бы шли каждая своим путём, не вторгаясь на территорию соперницы.
    И только на конкурсе выбора анубы они пересеклись, как два скрещенных меча...
    Тамила оказалась победительницей и забыла про свою недавнюю конкурентку, почти не питая к ней интереса и даже не подозревая, что та думает ней постоянно.
    Вот и теперь, после дегустации блюд для анубы Берсуна не торопилась уйти по своим делам и постаралась замешкаться, чтобы прислушаться  разговору между Тамилой и Лейной.
    Лейна просила высокопоставленную дочь позаботиться о своих менее удачливых братьях, похлопотать о более высоких должностях для них. Ведь это позор, что родственники анубы и дети жрицы из касты майякадево прозябают на чёрных работах!
    Тамила скорчила недовольную гримасу. Она не любила своих братьев, да они ничего и не сделали для того, чтобы у неё возникли тёплые чувства по отношению к ним. В детстве они навещали её в школе хатадево вместе с родителями по определённым дням и она запомнила их злобными, тупыми и жестокими существами, пускавшими свою физическую силу не в полезные дела, а в драку с теми, кто был слабее их.
    Тамила просто не могли понять, какой жреческий чин могли бы занять её братья, кроме грузчиков на складах, кем они являлись ныне. У них не было знаний, способностей, из всех достоинств - только крепкое здоровье и отменный аппетит, но этим обладали многие жрецы и это не считалось чем-то выдающимся.
    Однако, Тамила всё же пообещала матери чем-то помочь своим братьям.
    Берсуна удивлённо приподняла брови. Так, так. Ануба, кажется, собирается разводить кумовство. Она намерена поступиться интересами жреческого общества, пропихнув своих никчёмных братьев на ответственные должности, с которыми те, естественно, не справятся. Значит, будет нарушен порядок в храмах. Но анубе, кажется, это безразлично, для неё семейные узы превыше всего, даже священного служения богам.
    Вот она, Берсуна, никогда бы так не поступила. Никаким родственникам-неудачникам никогда она бы помогать не стала. Потому что нехорошо путать одно с другим. Карьера не должна строиться на везении на влиятельных родственников. Карьера - это то, что даёт возможность явить свои личные качества, показать то, на что ты способен, чего ты стоишь - иначе для чего она нужна? Что из себя представляет тот, кому протежировала родня? Да ничего ровным счётом.
    И, конечно же, мало кого волнует то, что ануба занимается ажды мера кумовством. Многие сочтут это пустяком, а иные и вовсе - делом естественным, да ещё и одобрят. Никто не придаст этому значения.
    Но ведь Тамила на этом не остановится. Она из тех, кто ставит свои интересы превыше священных дел, а значит, без конца будет нарушать традиции. Значит, за ней нужен глаз да глаз и Берсуна обеспечит ей его. Однажды мера проступков анубы переполнится и она будет смещена. Правда, к тому времени возраст Берсуны выйдет и она не сможет заменить анубу, но, по крайней мере, восстановит справедливость и отомстит Кармору. Пусть жречество видит, кого он водрузил на должность верховной жрицы!
    Лейна не остановилась в своих просьбах к дочери. Она принялась жаловаться, что её долгие годы притесняла старшая жрица из майякадево Гупила. Ведь у Лейны после рождения Тамилы больше не было детей и Гупила обвиняла её в наступившем бесподии и пыталась развести её с Пеком, чтобы женить его на другой, которая могла бы дать потомство от него. На самом деле это была просто низкая месть Гупилы, потому что в молодости она сама хотела стать женой Пека, а её выдали замуж за другого, но она вскоре овдовела, не успев зачать, а нового мужа ей не нашлось. Но она сумела сделать карьеру и возглавить подкасту майякадево и теперь пыталась сделать несчастно ту, с которой соперничала в молодости. Десять лет Лейна не знает из-за неё покоя и если до сих пор она не потеряла мужа, то только потому, что постоянно просила заступничества у самого Кармора.
    Тамила ответила, что сделает всё для того, чтобы не только усмирить Гупилу, но даже сместить её с должности.
    Берсуна передёрнулась от возмущения. Гупила исправн исполняла свои обязанности, но ануба собиралась выжить её с должности только из-за личных счётов её матери. Вот это уж совсем никуда не годится! Это и вовсе бесчестно. Это просто долг Берсуны перед жреческим обществом: вывести никудышнюю анубу на чистую воду!
    Между тем, для анубы наступило время отдыха.
    На планете Мангадина не было определённого времени, отведённого для сна, как не было ночи. Большинство жителей этой планеты могли спать, когда имели для этого возможность, некоторые делали это урывками - по два-три часа, когда это было удобно.
    После отдыха Елека склонила Тамилу к катанию на лодке по речному каналу.
    Дело в том, что лодка была единственным местом, где можно было беседовать, не опасаясь быть услышанным. На суше имели стены и уши, да и деревья тоже.
    Лодка же, покрытая цветным навесом от солнца, находилась на открытом пространстве и приближение другой лодки всегда можно было увидеть и услышать, чтобы вовремя замолчать.
    Лодка анубы была широкой и большой, с треугольным носом и беседкой с тентом, ажурными стенками. Внутри неё находились кресла и столики с водружёнными на них блюдами с фруктами и кувшинами с заранее продегустированными соками.
    Лодку передвигали два гребца, уши их были законопачены кусками ворса с дерева пин. Из этого же ворса на Мангадине изготавливали лёгкие ткани.
    Елека и Тамила сидели друг против друга.
    Пять лет назад Елека сделала скачок в своей карьере: она стала помощницей анубы. Тамила знала силу и волю этой женщины. Таких, как Елека, лучше было иметь в союзниках, чем во врагах.
    Ануба заговорила со своей приближённой помощницей о том, как бы ей пристроить на более престижные должности своих бестолковых братьев, ведь она не может отказать матери, а как выполнить обещание, не знает. Елека пообещала взять это на себя.
    Затем она осведомилась у Елеки, как бы ей сместить с должности главы майкадево Гупилу, но помощница посоветовала ей не делать этого. Гупила наверняка теперь и так в страхе, что притесняла мать будущей анубы, она ожидает мести, вот пусть этот страх и станет ей наказанием. При случае её можно использовать, заставить платить за то, что ануба не выжила её с высокого поста.
    - Меня больше интересует другое, - сказала Елека, - твоя бывшая соперница по конкурсу Берсуна.
    - Берсуна? - надменно покривилась Тамила. - Но кто она такая и что может мне сделать? Да, она выбилась в чин, как-никак возглавляет покасту хатадево, теперь она выше всех учителей и воспитателей, которые хоть и редко, но наказывали её. Но я-то ей точно не по силам.
    - Как знать... Она всегда была одержима карьерным ростом, с той самой поры, когда поняла, что это такое. Пойми, ты увела у неё из-под носа основательный куш и она никогда не простит этого.
    - Я? Увела? Не хочешь ли ты сказать, что должность анубы я получила незаслуженно? - в голосе Тамилы завибрировало возмущение.
    - Безусловно, должность анубы была настолько предназначена для тебя, что ты была рождена для неё. Я была убеждена в этом даже в дни твоего младенчества. Но вряд ли Берсуна разделяет мою точку зрения. Она слишком старательно зубрила жреческие гимны и ходы священных ритуалов, чтобы смириться со своим поражением.
    - О да, в зубрёжке ей не было равных! - засмеялась Тамила. - Что, впрочем, можно было бы сказать и обо мне. Но я никак не уловлю ход твоих мыслей: что мне с того, что Берсуна никак не может принять мою победу?
    - Она стала твоим злейшим врагом. Готовым на всё при случае. Я поняла это по её глазам. Она считает себя несправедливо обиженной и ради мести не пощадит даже саму себя.
    - Если она так опасна, не лучше ли вовсе устранить её? Вот, например, я слышала, что люди, неугодные Кармору, время от времени куда-то исчезают...
    - Пойми, Кармор давно у власти, он сам добивался её, тебе же власть вручили и сейчас ты растеряна и не знаешь, что с ней делать. Только время, годы научат тебя распоряжаться ею, когда у тебя появятся сторонники и преданные люди - вот тогда и твои враги будут как бы растворяться в воздухе. А сейчас тебе лучше быть внимательней к ним. Если хочешь, это буду делать за тебя я. Поверь, Берсну сейчас лучше приблизить, нежели отдалить. Чтобы она была у нас на виду, это как бы скуёт её. Послушай меня. Ты вправе сама выбирать себе окружение. Сделай Берсуну одной из своих помощниц, возьми её в свою свиту, чтобы она всюду сопровождала тебя...
    - Чтобы она всегда была рядом?
    - Вот именно. И мы бы знали каждый её шаг. До той поры, пока она не оступится. Так не бывает, чтобы кто-то прожил жизнь, не совершив оплошности, не отступился от правил. Другое дело, что это бывает шито-крыто или просто прощается, но Берсуне, конечно, не сойдёт с рук ничего.
    - Как же ты опытна и мудра, Елека! Хвала богам, что ты на моей стороне, а не на стороне моих врагов!
    Елека улыбнулась уголками рта, ничего не ответив.
    Между тем, Берсуна уже вовсю пересказывала своим сверстницам из хатадево о том, что ануба собирается раздать чины всем своим родственникам, невзирая на то, что это не по заслугам, да и Гупилу теперь ждут беды. Она знала: девушки разнесут слухи по всему Сандакали. Потому что они тоже заинтересованы в падении анубы, они полны зависти что это должность не досталась кому-то из них. Что и говорить, в хатадево Берсуна найдёт немало сторонниц для себя!
    Рассчёты её сбылись: вскоре слухи о кумовстве Тамилы поползли по всему Сандакали. К тому же, они явно были преувеличены. Говорили о том, что ануба собирается пропихивать своих братьев прямо в наивысшую жреческую подкасту, что правила всеми.
    Однако, слухи не подтверждались. Да, братья анубы на самом деле получили какие-то небольшие должности на складах, где прежде служили обычными грузчиками, но повышение было невелико - просто получили менее пыльные местечки. Немного получше были устроены и их жёны, также прежде прозябавшие на простых работах, да и дети были отправлены в школы, хотя прежде их обрекли на грязные работы при жреческих кухнях. Дети братьев Тамилы уродились в своих отцов, ничего не переняв от своих красивых и талантливых бабушки и дедушки из майякадево.
    Но родственники Тамилы не чувствовали благодарности по отношению к ней. Они были убеждены, что при её могуществе и высокопоставленности она могла бы сделать для них гораздо больше. Они оказались глубоко оскорблёнными её жалкими подачками, они всерьёз обиделись - и братья, и их жёны, и племянники. И они одолевали злыми и слёзными жалобами анубу, обвиняя её в том, что она не чтит родственный долг, жаловались на неё Лейне и Пеку и те тоже были обижены за это на дочь.
     К этой обиде Лейны прибавилась и другая: Тамила не убрала с должности главы маякадево Гупилу. Хотя, как и предполагала Елека, Гупила сама отныне терзалась страхами перед репрессиями со стороны анубы и уже не смела даже косо посмотреть на Лейну.
    Лейна сама мечтала занять место Гупилы и просила об этом высокопоставленную дочь, но Елека оговорила ту от протекции матери. Для юной анубы на первых шагах в её должности была весьма важна репутация, а если она начнёт делать поблажки своей родне, это вряд ли станет плюсом для неё. Лейна ведь неплохо устроена уже потому, что она жена жреца-чиновника из свиты самого Кармора, она проживает в роскошных покоях, так не слишком ли это - желать ещё большего?
    Тамила послушалась Елеку и с тех пор начала избегать встречи с матерью и другими родственниками, предчувствуя их упрёки.
    Вскоре Берсуна была назначена на должность одной из помощниц анубы - это было повышение.
    - Ануба решила, что ей в помощницы требуется жрица, отлично разбирающаяся в религиозных ритуалах, - пояснила Берсуне Елека, явившаяся с новостью о её продвижении на жреческой службе. - Да и я тоже надеюсь, что ты поступишь так, как нужно для божественных дел. 
    - Я клянусь отдать всю жизнь во исполнении моего долга, - ответила Берсуна.
    Через несколько дней она перебралась в новое жилище - во дворец старших жриц, где ей были выделены более просторные покои. И они находились совсем рядом с покоями Елеки.
    Ею владели двойственные чувства. Она наслаждалась завистью других хатадево, провожавших её и прощавшихся с ней, едва сдерживая досаду и злость на счастливицу. Она гордилась собой, но упоения от карьерного роста не было из-за того, что она считала, что заслужила большего - чина самой анубы и его у неё нечестно увели.
    Она не могла понять до конца причины, почему ануба решила приблизить её к себе. Но как бы то ни было, Берсуна теперь имеет лучшую возможность следить за Тамилой. За каждым шагом, за любой оплошностью.
    И вскоре ожидания Берсуны сбылись: ануба поступила неправильно.
    Это случилось, когда ануба со своими помощницами проплывала в своей лодке под навесом по водному каналу и оказалась на окраине города. Тамила повернула голову в сторону одного из островков, где неподалёку от одного из храмов собралась толпа простолюдин их касты рабочих, и жрец на каменном возвышении перед входом в храм произносил громкую речь.
    Тамила прислушалась к ней.
    Оказалось, что это был суд над мужчиной и женщиной. Несколько лет назад они были влюблены и хотели пожениться. Но жрецы, управлявшие островком, на котором находилось поселение, где проживали подсудимые, не дали разрешения на их брак, сочтя, что они не подходят друг другу. Мужчина был полноценен и силён физически, а у женщины был изъян - она хромала от рождения. Жрецы в заботе о их потомстве решили, что не стоит смешивать здоровое с нездоровым и приказали мужчине жениться на другой - такой же здоровой и сильной, как он. А его возлюбленную выдали замуж за горбатого горшечника.
    Но разлучённые влюблённые, как ни старались смириться и забыть друг друга, не смогли это сделать. Прошло несколько лет, у обоих подрастали дети, но они, поняв, как им не хватает взаимной любви, начали встречаться тайно. Это и было их грехом: нарушение запрета служителей богов, прелюбодейство и позор для их семей.
    Тамила приказала причалить лодку к каменной пристани берега водного канала. Те повиновались, затем помогли анубе и её помощницам выбраться на набережную. А после уселись отдыхать под отведённым для них навесом, где они находились, когда гребли.
    Елека зашагала впереди Тамилы и провозгласила громким голосом:
    - Расступитесь, расступитесь! Сама великая ануба посетила ваш суд! Расступитесь, дайте дорогу великой анубе, чтобы никто не посмел коснуться её!
    Сотни голов одновременно повернулись в её сторону и начали покорно пятиться, освобождая дорогу самой анубе.
    Жрец прытко сошёл со своего каменного возвышения и отвесил Тамиле ритуальный поклон.
    - Велика твоя милость, о благословенная богами и честь нам оказана огромнейшая твоим посещением! - промолвил он. - Поистине, этот день будет записан в книгу истории нашего храма!
    - Вот как? - усмехнулась Тамила. - А я полагала, что я помешала ходу судебного процесса.
    - Может ли присутствие святейшей быть в чём-либо помехой? - подобострастно ответил жрец. - Если пожелаешь, о великая ануба, стать свидетельницей дальнейшего хода суда, то ты, о благословеннейшая, услышишь лишь приговор, который мы намерены вынести этим негодяям.
    - И каков он?
    - О святейшая, не больше и не меньше того, что требует религиозная традиция: казнь через удушение. А тела преступников будут вынесены в джунгли на съедение гавам.
    - Да, но где же могли встречаться эти двое - в многолюдном городе, где все у всех на виду?
    - Госпожа, эти грязные распутники были настолько одержимы жаждой прелюбодейства, что не боялись сходиться за пределами загородного базара, на окраине джунглей, в зарослях! Хорошо, что кое-кто из соседей догадался об этом и выследил этих мразей!
    Тамила была поражена. Сама она настолько боялась джунглей, что даже мысли оказать хотя бы на загородном базаре, а не за пределами его, где были видны ядовито-яркие верхушки деревьев джунглей или по каналу заплыть в ров с водой, отделявший город от загородного базара, заставляли её робко ёжиться. Но как же отчаянны оказались эти двое, что решились на свидание на окраине этих страшных зарослей? Неужели одержимость прелюбодейством так велика, что загоняет людей в такие кошмарные места на планете, заставляет там творить греховные вещи?! Которые неминуемо завершатся ещё худшим - позорной казнью? И похоть этого стоит?..
    Тамила перевела взгляд на осуждённых. Оба они стояли жалкие и униженные, связанные верёвками, лица их были покрыты синяками и кровавыми ссадинами - просто сине-багровое мессиво вместо лиц. Оба они понуро смотрели в землю - виноватые и неправедные, покрывшие себя грехом прелюбодейства. Не устоявшие перед похотью, ради неё они рисковали жизнями и из-за неё жизни потеряют.
    Вдруг мужчина поднял на анубу молящий страдальческий взгляд.
    - Благословенная госпожа! - голос его хрипел и сипел. - Я знаю, что ты наделена полномочиями миловать и даровать жизнь... Сжалься, молю...
    - Разве ты не готов был к тому, что можешь расстаться с жизнь за свой грех? - строго промолвила ануба. - Умри с достоинством, искупи смертью свою скверну, может быть, только тогда твоя душа попадёт в лучший мир...
    - Не себе милости прошу! - возвысил голос приговорённый. - Помилуй мою Кинану, мою любимую, сохрани ей жизнь! А если нужна искупительная казнь за наш грех, пусть меня казнят более мучительно, чем простой удавкой за несколько минут!
    Слова этого несчастного поразили Тамилу. Она не ожидала услышать такие слова от человека, которому, как ей показалось сначала, уже ничего не дорого, кроме собственного спасения. Он готов терпеть ещё более лютую казнь только ради того, чтобы спасти жизнь этой женщине? Такая казнь существует: медленная смерть в каменной яме под открытым палящим солнцем без пищи и воды. Приговорённый медленно поджаривался на дне этой ямы и перед тем, как умереть, обычно сходил с ума. Такой казни просил себе этот человек в обмен на жизнь возлюбленной?!
    Тамила взглянула на ту, которую просил этот мужчина помиловать. Это была обычная женщина  серой, как у всех фаси, кожей, лицо её невозможно было разглядеть из-за синяков и ран, тощая, маленькая, одна нога у неё была заметно короче другой. Заметив на себе пристальный взгляд анубы, она произнесла:
    - Светлейшая госпожа, не слушай Мехаба. Я одна достойна казни. Мою жизнь пусть возьмут, а его оставят.
    Ануба ничего не понимала. Почему эти двое так говорили? Она никогда такого не видела. Самыми идеальными взаимоотношениями она считала те, что были у её родителей. Но они вряд ли отдали жизнь один за другого или согласились бы пострадать друг за друга. Лейна как-то обмолвилась, что развелась бы с Пеком, оступись он от каких-то общих правил, да и Пек мог бы оставить её за то же самое - они могли бы расстаться добровольно, а не то, чтобы рисковать жизнью, чтобы быть вместе.
    От анубы ждали решения и она вынесла совсем неожиданный приговор: она помиловала обоих преступников, что вызвало недовольный ропот в толпе зрителей, собравшихся созерцать суд и предвкушавших казнь.
    Тамила обратилась к помилованным, которые через несколько минут после её решения были освобождены от верёвок:
    - Если вы оба грамотны, то наверняка могли бы прочесть на одной из стел возле алтаря в храме Селуны вытесанное на камне изречение: " Любовь способна рушить наш мир потому что одержимый ею становится избирателен и способен провести резкую черту между добром и злом. Мы же, боги-зорки, отдаём энергию жизни и добру и злу, стремясь им дать существование и счастье, не делая между добром и злом различия - мы обеспечиваем место в Форме и тем, и другим, мы даём спасение и тем, и другим". Сегодня вы убедились в правоте богов. Вы поставили любовь превыше всего - семьи, общества, чести, даже богов-зорков и их служителей, и вот, вы пали её жертвой. Вы решили, что любовь даже превыше жизни и ради неё жизнью рисковали и едва ею не поплатились. Я оставляю вам жизни не для того, чтобы вы наслаждались ею, а для того, чтобы вы извлекли горький урок, чтобы получили его и другие, глядя на вас. Задумайтесь о том, что будет, как вы вернётесь в дома оскорблённых вашим прелюбодейством супругов и что подумают о вашей измене семье дети. Как вы взглянете в лица ваших родных, друзей, соседей, посмеете ли заговорить с теми, на ком нет такого греха, как на вас. И когда вы прочувствуете всю тяжесть этого позора, задумайтесь, стоила ли того любовь. Счастье ли она принесла? Покой? Силу? Нет. Она сделала вас несчастными до конца дней. Она разрушила ваши судьбы.
    Любовь, - Тамила обратилась к толпе зрителей и ропот в ней начал затихать, - способна разрушать не только судьбы тех, кто неблагоразумно поставил её превыше всего. Она способна разрушать города, планеты, вселенные, Мироздания. Так говорят боги. Более того: именно любовь способна отправить в Хаос даже наших добрых богов-зорков! Каким образом? Таким, что она заставляет людей забывать свои обязанности, быть неблагодарными и склоняться перед опасными обольщениями перед нашими врагами - ордиемом!
    Помните: для каждого человека превыше всего должна быть цель служить богам-зоркам, чтить их, прославлять их, молиться им!
    Когда мы совершаем обряды поклонения, мы уберегаем наших богов от растворения в Хаосе. Потому что наши боги самое ценное, что есть у нас!
    Боги создали солнечные светила, обогревающие нас. Боги сотворили воздух, твердь планет, воду, растения - всё, чтоб мы жили. Если бы не они, ничего бы этого у нас не было и Хаос, из которого вышли наши души, снова бы поглотил нас.
    Как же мы можем возблагодарить за это великих богов? Мы, жрецы, молимся более других, наши молитвы укрепляют богов и те наделяют всё большей благодатью Мангадину. И джунгли всё дальше отступают от городов, и гавы, страшные опасные гавы вымирают в них.
   Ваш же, фаси,  долг вести себя так, как велят вам боги и жрецы. Поступайте правильно, вы тоже вносите свою долю в улучшение нашей планеты, на которой предстоит проживать вашим потомкам. Кроме того, поступая правильно, вы заслуживаете себе право родиться на лучшей планете после смерти. И это радует наших прекрасных богов! Они рады благочестию и благоразумию каждого из вас! Помните о вашем долге, что превыше всего: почитать богов и их служителей!
   Слава и хвала нашим великим богам!
   Толпа фаси, в благоговейном молчании и оцепенении слушавшая упоительно-вдохновенную речь верховной жрицы, подхватила: "Слава великим богам! Слава анубе! Слава жрецам!"
    Когда жрицы возвращались обратно к лодке, Елека постаралась заглянуть в лицо Тамилы. Оно было непроницаемо, как каменное, только глаза горели живым беспокойным огнём.
    Елека знала: речь анубы, произнесённая перед жреческим судом, была построена, в основном из стандартных жреческих проповедей. Слова, что были сказаны Тамилой перед толпой, были избиты и общеизвестны в храмах, но верховная жрица, как всегда, отлично исполнила свою роль, произнося их так, как будто они шли от сердца.
    Однако, взгляд её говорил о другом. Она явно была взволнована и думала о этих двух маленьких людях из касты фаси, которым только что спасла жизни.
    Когда жрицы снова оказались в лодке и заняли свои места в креслах, голос неожиданно подала Берсуна:
    - Ответь мне, о светлейшая ануба: ты уверена, что поступила не вопреки интересам жреческого порядка?
    Тамила вмиг очнулась от задумчивости, в которую было погрузилась и с холодной надменностью спросила:
    - Уж не считаешь ли ты, Берсуна, что я действовала без законного права на это?
    - Без сомнения, светлейшая, у тебя есть право миловать тех, кого пожелаешь. Но были ли достойны твоей милости те, кто попрал самое святое - волю жрецов? Если бы ты пощадила вора, убийцу, насильника, творившего свои преступления в обществе фаси, в этом не было бы ничего дурного. Но эти двое пошли против касты жрецов, изменив своим супругам, назначенным жрецами! Жрецы решили: этому мужчине подходит такая-то женщина, а этой женщине - такой-то мужчина. А эта парочка возомнила, что решение жрецов им не подходит и они смеют делать всё по своему. Они попрали авторитет касты жрецов своеволием. Они как никто должны быть наказаны, а вместо заслуженной кары ты явила им, словно поощрение за преступление, чудо: сама ануба явилась на окраинную улицу, чтобы спасти двух преступников, не подчинившихся жрецам, что управляют поселением!
    - Ах, вот как? - глаза Тамилы начали гореть от гнева. - Ты смеешь меня поучать?
    Тёмно-фиолетовые глаза Берсуны уподобились двум остриям ножей:
    - Это скажет любой жрец, - промолвила она.
    Ануба понимала: Берсуна права. И за это почти ненавидела её. Конечно, ни один жрец не одобрит помилования преступника, не подчинившегося жрецам. Она подорвала авторитет жрецов-управителей этого поселения - опоры и оплота жрецов высшего ранга. И что, в самом деле, на неё нашло, что она сделала это? Те двое преступников должны были получить по заслугам. Нет, больше такой ошибки Тамила не повторит!
    Она замолчала в раздражении, давая понять, что не желает дальше продолжать спор. Её глодала досада на саму себя.
    Когда лодка приблизилась к жреческим жилым районам, ануба попросила своих помощниц сойти на берег, а Елеку остаться. Те повиновались.
    Оставшись наедине со своей приближённой помощницей, Тамила произнесла:
    - Возможно ли это, никогда не совершать ошибок, чтобы потом не раскаиваться в них?
    - Ты сочла, что совершила ошибку, подарив жизнь этим двум фаси? Но ты могла бы ответить сама себе, что побудило тебя сделать это?
    - Меня поразила готовность каждого из них отдать жизнь за другого. Мне это было совершенно не понятно. Очевидно, когда происходят такие странные случаи, необъяснимые для человеческого ума, это дело надо предоставить богам, чтобы они в нём разобрались, а людской суд здесь бессилен.
    - Людям свойственно бояться непонятного и его стремятся отсечь от себя. Если бы эти двое были убиты, пугающее непонятное был бы изгнано из нашего мира, не так ли?
    - Я не знаю, Елека. Я и себя саму-то понять не могу. Мне словно передался ужас этого мужчины и этой женщины перед потерей друг друга. Более того: они не входят из моей головы. Им оставлена жизнь, но смогут ли они и дальше обходиться друг без друга? Встретившись где-нибудь случайно - на рыночной площади, на улице, у колодца, как они поведут себя? Справятся ли с губительным чувством, которое наводит на меня ужас, или покорятся ему и погибнут?
    - Любовь - враг нашего мира, - проговорила Елека, - ты ведь и сама не раз говорила об этом в своих проповедях. Ещё не было такого в нашем Мироздании, чтобы кто-то полюбил и не погиб из-за этого. Ответь мне, Тамила, довольна ли ты своей участью? Не сожалеешь ли, что родители когда-то отдали тебя в хатадево? Останься ты в майякадево, тебя бы выдали замуж за красивого мужчину и ты бы рожала детей от него.
    Тамила задумалась. Она вспомнила школу, когда время от времени, как и всех прочих хатадево, её отпускали на несколько дней погостить у родителей в их покоях и она наблюдала за жизнью майкадево в их дворце. Она видела юношей - потенциальных женихов девушек из этой касты. Юноши были высоки, крепки, красивы, но вид их нисколько не прельщал Тамилу. В них напрочь отсутствовало мужество, все, как один, они были изнежены и эгоцентричны.
    Однажды один из них случайно оцарапал руку о ветку дерева - тыльную сторону ладони. Увидав собственную кровь, вытекавшую из его совершенного тела, он пришёл в ужас, у него началась истерика, он поднял крик, в панике призывая на помощь. Ему перевязали кисть руки, но прежде прижгли рану лекарственной жидкостью, он ныл, как ребёнок, что ему больно, а после он изводил окружающих сомнениями, что его рана недостаточно очищена и у него, возможно начнётся нагноение и кончится всё тем, что ему отрежут руку. Чем больше его пытались успокоить, тем сильнее он хныкал и сетовал на свою беду. И когда его рана благополучно зажила, он чуть не сошёл с ума от того, что теперь его рука навсегда изуродована маленьким шрамиком на тыльной стороне ладони.
    В майякадево было много мужчин подобных ему и все они, как один, были помешаны на оберегании своего тела и панически боялись физических травм. С другой стороны, они были слишком пассивны и безвольны и, чтобы переложить с себя ответственность за свою судьбу, были готовы подчиняться кому угодно: старшим жрецам, жёнам, родителям, даже собственным детям, добившимся в жизни чего-то большего, чем они. Все эти мужчины и сами занимали немалые посты в жречестве, но не умели справляться с более волевыми подчинёнными.
    Тамила в душе презирала этих так называемых мужчин, хотя при общении старалась быть вежливой с ними.
    Нет, она не хотела бы стать женой одного из них. Уж лучше карьера, лучше богатство, данное постом анубы, чем брак с никчёмным существом.
    - Я вполне довольна своей участью, - ответила Тамила, - я считаю, что мои родители сделали верный выбор, отдав меня в хатадево. Не лучше ли слава, власть, богатство, значимость, чем близость с ничтожным мужчиной?
    - Полагаешь, они все таковы?
    - Я говорю лишь о тех, кого видели мои глаза и слышали мои уши. Мой отец всегда перекладывал ответственность за всё на мою мать - не только за то, что происходило в доме, но и за сохранение его чина, за его дальнейший карьерный рост. Поэтому она только об этом и говорила со мной, даже когда я была совсем малышкой и не понимала её. Она носила взятки высшим чиновникам только для того, чтобы удержать мужа на посту, заискивала не только перед ними, но и перед их жёнами и даже малолетними детьми. А когда я стала старше, я уже понимала, почему мать иногда запиралась в покоях с кем-нибудь из этих мужчин-чиновников, а отец в это время старался в покои не входить, предпочитая длительные прогулки по саду или в лодке. Он не ревновал - он только хотел, чтобы его жена сохранила для него его тёплое место. Так к чему такой брак, в котором неизбежно распутство ради карьеры и благополучия нелюбимого мужчины? А если мать и любит отца, то для неё всё это нелегко делать для него. Нет уж, участь хатадево лучшая из участей!
   - Возможно, - улыбнулась Елека, - тогда чья же худшая?
   - Наверно, этих несчастных фаси. Всей расы и касты. Как они все жалки!
   - Почему же?
   - Полагаю, из-за грязной работы, что им приходится выполнять.
   - Такие работы выполняют и жрецы низших чинов. Даже твои братья побывали в грузчиках, а снохи - в кухарках и поломойщицах. А у фаси есть ответвление от их рабочей касты - купцы и торговцы и все они или почти все, в ком есть соображение, живут в достатке и они уж точно богаче жрецов низшего ранга.
   - Но они не правящая каста и не властны над собой. Каждый из них боится даже самого малого из жрецов.
   - Значит, они жалки из-за того, что несвободны?
   - Наверно. Хотя бы эти двое, которых судили сегодня... Не запрети им жрецы пожениться, они просто сделали бы это и были бы вполне довольны своей судьбой.
   " - Она не спит душой, - подумала Елека, - похоже, у девочки нет-нет, да прорезаются на всё собственные суждения. Что ж, посмотрим, какую участь готовит она себе.". И спросила:
   - Полагаешь, они бы поженились, стали счастливыми - и всё?
   - Разве человек не счастлив, когда получает желаемое?
   - Ты забыла слова, которые сама и произнесла сегодня - о любви, способной рушить судьбы тех, кто поставил её превыше всего. И если кто-то пожелает любви, не будет ли его желание равно стремлению выпить  яд?  И не долг ли более благоразумных людей остановить его?
    - Но какое зло могло случиться у этих двоих, поженись они?
    - Любовь рушит наш мир и обязанность этого мира рушить её. Какое зло, ты спросила? Рождённое неполноценное потомство и нерождённое полноценное. Я обратила внимание на горбатого мужа Кенаны, стоявшего в стороне в окружении детей, рождённым ими - чахлых и больных. И жену Мехаба с детьми от неё - сильных, крепких. Эти сильные и здоровые дети не родились бы, чтобы строить наш мир, женись их отец на нездоровой женщине. Появились бы только слабые, унаследовавшие лишь телесную гнилостность матери. И наследственность их крепкого отца оказалась бы изрядно испорченной. Вот о чём заботились жрецы - управители поселения.
    - А если бы Кенана была бы такой же здоровой и сильной, как Мехаб, их брак не оказался бы под запретом?
    - Нет. Жрецы позволили бы им пожениться, но они всё равно не были бы счастливы. Любовь не приживается в нашем мире. Скорее всего, один из влюблённых супругов умер бы раньше другого, а оставшийся в живых раздирал бы себе сердце, оплакивая его... Или образумился и выбросил любовь к умершему из души и понял, что брак в нашем мире нужен лишь для продления рода или взаимной поддержки, или для владения совместным имуществом. Боги не одобряют любовь, но они настолько милосердны, что никого не карают за неё в нашем мире. За них это делают сами люди, их энергия, люди, что преданы нашему миру и желают жить в нём вечно, воплощаясь то в одной, то в другой вселенной. А по сему берегут его целостность и тех, кто поддерживает его - богов-зорков. Если любовь вредна богам-зоркам и их миру, энергия этих людей сделает всё, чтобы участь поддавшихся любви была печальной.
    - Что ж, хвала богам, что любовь не затмила разум и мне! - улыбнулась Тамила. - Хвала богам, что на моём пути нет мужчины, который бы мог свести меня с ума этим опасным чувством. Как же мне жаль тех, кем оно всё же завладело!
    - Таких было немало на моём веку, - ответила Елека. - Я знала их и наблюдала за ними и даже занесла в своих свитках их истории любви и их печальные закономерные концы.
    - И ты сохранила эти свитки?
    - Да, я храню их. Я надеюсь сберечь их, как нечто поучительное, что может пригодиться для истории жречества.
    - Это мудро, Елека. Верю, что тем, кто прочтёт их, они пойдут на пользу. Но... Елека, - замялась ануба, - ответь мне, ведь текст этих свитков не тайна для меня?
    - Светлейшая, эти свитки не тайна ни для кого. Они лишь отображают истину нашего мира.
    - Я бы очень желала заглянуть хоть в один из них с твоего согласия...
    - Когда угодно, благословеннейшая, - ответила приближённая помощница.
    Анубе было угодно - в тот же день. Её юная душа, изнурённая сначала нелёгким учением в жреческой школе, затем обременительными обязанностями верховной жрицы, жаждала чего-то нового, ещё непознанного, необычных открытий и поражающих знаний. Она получила первый свиток от Елеки и, дождавшись часов отдыха, заперлась в покоях в своём дворце и жадно предалась чтению.
    Длинный текст первого свитка описывал сказочно красивую любовь жреца и жрицы из разных подкаст, причём, жрица была из подкасты хатадево, а он - из низших жрецов подкасты портных. Они умудрялись встречаться в саду, находя там укромные уголки. Но, конечно, были пойманы и казнены: их изжарили в каменных ямах под палящим солнцем.
    Другая история была про двух майякадево, которые не нарушали никаких запретов и их поженили, потому что высшие жрецы сочли их подходящей парой. Они могли жить счастливо и благополучно долгие годы, если бы после бракосочетания не влюбились бы друг в друга больше, чем следовало. Именно тогда и начались их беды. Они-то понимали, что любовь - зло для мира, в котором они живут, поэтому и начали ждать наказания за свою любовь от этого мира. И оно не замедлило явиться.
    Оба супруга начали ревновать друг друга, хотя и ревность была беспричинной. Терзали их и страхи потерять друг друга - до безумия. Завершилось всё печально: мужчина сошёл с ума и убил себя, отравившись ядом, а вслед за ним умерла и женщина, убежав в джунгли и дав растерзать себя гавам.
    Третья история осведомляла о существовании девушки, которая совершенно не понимала, какое зло несёт любовь, потому что ставила её превыше всего и мечтала о ней. Однажды она влюбилась в верховного жреца-правителя и добилась жреческого чина его наложницы. Но верховный жрец Брик, предшественник Кармора, оказался благоразумнее этой глупой девушки, он-то понимал, в отличие от неё, что чувство любви гибельно, поэтому не ответил ей взаимностью. Более того, он разжаловал её из своих наложниц и сделал обычной смотрительницей прачек. А девушка с горя утратила аппетит, здоровье и прожила недолго.
    Тамила попросила ещё несколько свитков у Елеки и читала их запоем день за днём в каждое свободное время. И, по наблюдениям Елеки, чем больше она это делала, тем беспокойнее становилась.
    Её и без того нелёгкий характер делался всё хуже и ануба больше не желала скрывать его дурных качеств.
    Время шло и ануба обнаруживала в себе такие непривлекательные черты, как алчность, гневливость, крикливость и лицемерие.
    Почтительной и приятной она была лишь с Каромором и равными ей по общественному положению. С подчинёнными она с годами становилась всё грубее, жёстче и капризам её не было предела.
    Она то и дело затевала перестройку своего дворца, стремясь сделать его ещё роскошнее и вычурнее. На это требовались средства и Елека то и дело пополняла их за счёт чиновников, жаждущих хорошего отношения анубы, чтобы та вдруг не решила, что кто-то из них не по заслугам владеет своей должностью, а при случае и помогла бы по части повышения.
   Берсуна знала об этом, но молчала. Она взрослела вместе с Тамилой и понимала: так просто она не сместит анубу с её пьедестала. Кармор никогда не позволит. Тамила была его наркотиком, который он жаждал созерцать каждый день - хотя бы во время заседания жрецов или в храме, где ритуалы совершали только главные жрецы. Он должен был слышать её голос, любоваться ею, восхищаться её красотой. Он знал: большему не бывать.
    И поэтому он всегда будет её защищать и всё ей позволит. И сурово накажет тех, кто выступит против неё.
    Поэтому Берсуна никогда открыто не выступит против неё. В конце концов, она, Берсуна, тоже неплохо устроена и должность у неё не маленькая. Многие жрецы ищут её расположения, благодаря этому она приобрела немало ценных коллекций: чаш из дорогого металла, усыпанных драгоценными каменьями, ковров, украшений статуэток. Правда, это такая мелочь в сравнении с тем, чем владела ануба!
    С годами Берсуну настолько мучительно изводили мысли о несправедливости, которую она претерпела, когда чин анубы был отдан Тамиле, а не ей, что ей казалось: она согласна сама потерять всё, даже жизнь, лишь бы Тамила утратила ещё больше - то есть, всё. И Елека как будто постоянно подливала масла в огонь, задевая больные места в душе Берсуны и подводя её к черте одержимости.
    Однажды, когда Елека и Берсуна разбирали письма, адресованные анубе от простого народа, второй попался свиток со следующим текстом: "О, светлейшая госпожа, благословенная в Санадакали! Я всего лишь охотник из касты каро и имя моё Тарман. Волей богов я обучен грамоте одной из младших жриц - много лет назад, поэтому я имею возможность написать текст письма верховной жреце города, с которым я торгую.
    Я обучен читать и писать, поэтому я лишь скажу тебе письмом, что я обладаю даром ясновидения и предчувствия. Знай же: угроза для тебя исходит от кабала, на котором ты совершаешь полёты в дни самых важных религиозных праздников.
    Мне известно, что твой священный кабал дрессирован и совершает в назначенные дни те воздушные полёты по маршруту, котором он обучен. Но да будет тебе известно, что он может сбиться с этого маршрута, стоит лишь ему вдохнуть запах смешанных трав рилы и гураги. Он благополучно взмоет в воздух, но вскоре потеряет ориентацию и может унести тебя очень далеко в сторону джунглей, а когда выбьется из сил, он спустится в заросли, где тебя ждёт неминуемая гибель. Так постарайся же, если у тебя есть люди, преданные тебе, настоять, чтобы они внимательно следили за ноздрями кабала в день твоего полёта. Потому что травы рила и гурага хоть и растут в глубине джунглей, но твои враги при желании и знаии всегда могут их добыть на загородном базаре у кого ни будь из охотников.
    Остерегайся же, о благословеннейшая!"
    Берсуну бросало то в жар, то в холод. Она поняла: случай давал ей подсказку. Но Тамила не должна прочесть это письмо и отказаться предупреждённой.
    Всё явно складывалось благоприятно. Елека поднялась и вышла за ажурную стену комнаты, в которой жрицы-секретари разбирали письма, чтобы дать распоряжение жрицам-служанкам, чтобы те принесли прохладительные напитки.
    Берсуна спешно спрятала свиток под подол своей длинной, расшитой цветными нитями одежды. И занялась другими письмами. Сердце её бешено колотилось. Только бы Елека не заметила, что пропало одно из писем, только бы ничего не поняла.
    Берсуна вмиг погрузилась в состояние одержимости. Всё происходит явно не просто так. Должно быть, все молитвы, сотворённые ею за все эти годы, добыли для неё достаточно энергии богов и она трансмутировала её в исполнение желания уничтожить Тамилу.
    Десять лет миновало с того дня, когда Тамила обошла Берсуну и перехватила у неё её счастье - должность верховной жрицы. И все годы гнула и унижала её. И даже один раз дала пощёчину, когда сочла, что Берсуна смеет ей делать замечания слишком часто. Тамила нет-нет, да распускала руки с другими подчинёнными жрицами. Если к кому-то из них она и относилась с уважением, то только к Елеке, которая, казалось, только тешилась её бесчинствами и мерзостью характера.
    Но саму Елеку Тамила не посмела бы оскорбить: та обладала железной волей и держала анубу в зависимости от себя. Без Елеки та ощущала бы себя беспомощной и незащищённой от козней собственных же подчинённых, которых она настроила против себя.
    А Берсуна, одна из помощниц анубы, была никем для той. Казалось, так терпит её только потому, что на этом настаивала Елека.
    Десять лет унижений и обид. Десять лет Берсуна помощница у анубы - и десять лет страданий. Тамила должна заплатить за всё.
    В своём замысле Берсуна страшилась лишь одного: что её плане не удастся, наказание же не пугало.
    Убить анубу - великий грех. Карающая энергия после смерти могла запихнуть её обратно в Хаос за такое преступление или на худшую из планет вселенных Кутта-Кутью. Пусть. Пусть будет планета ещё худшая, чем Мангадина. Есть и такие планеты. Она согласна терпеть это наказание во имя святой справедливости. Как же её отправиться на рынок за травами рила и гурага, чтобы не быть замеченной? Татуированные знаки на её лице выдадут её принадлежность к высшей подкасте жриц хатадево, а эти жрицы никогда не ходят на рынки сами, тем более, на загородный, предпочитая посылать туда жриц-служанок.
    Но можно одеть простую одежду жрицы низкого чина, а лицо прикрыть, обмотав его, кроме глаз, повязкой. Может же быть у какой-нибудь из младших жриц изуродовано лицо и она просто ищет на рынке для излечения ожёгов?
    Да, возможно так замаскироваться, но как ускользнуть из дворца незамеченной? Только бы никто ничего не заподозрил, только бы никто не выследил!