Пока сука или около художественная реальность

На фото: офицеры космодрома "Плесецк", и я "обследую" офицера перед заступлением на боевое дежурство.

Как-то мой однополчанин Юра Крамаренко прислал ссылку в интернете на документальный фильм «Вооружённые Силы СССР. Повелители стратегических. (1985)». Удивительное дело, РВСН, о которых рассказывает этот фильм, были разбросаны по всему огромному Союзу, насчитывали десятки тысяч офицеров, и надо было мне, одному из многих военных врачей этого вида войск, попасть в этот фильм в эпизод под условным названием «медицинский осмотр офицеров перед заступлением на дежурную смену». Безусловно – это случайность, но во всякой случайности, как известно, всегда присутствует закономерность, вот только я не пойму – какая?
   
Прежде некоторая прелюдия. После академии я и Майкл были направлены на северный космодром «Плесецк». Однажды я оказался на 111 площадке, где посчастливилось начинать службу моему другу и однокурснику Майклу. Посчастливилось почему? – часть находилась недалеко от Мирного. И от службы до общежития, где он проживал, было не более 30 минут ходьбы быстрым шагом. Не помню в связи с чем, но я оказался в его медпукте и стал свидетелем такого разговора.

– Микаил Николаевитш, – обратился к Майклу начальник медслужбы части майор Шнайдерман, – когда наконец вы представите данные по инфекционной заболеваемости? (Здесь и далее фамилия майора изменена. – С.А.)

Я слышал от Майкла, что его начальник – немец, который, если прислушаться к его речи, произносил звук «х», как «к», вместо «з», говорил «с» и наоборот, искажая и  другие русские звуки. Но уловить это было почти невозможно, разве что, напрягая слух и имея некоторый самый элементарный лингвистический опыт, либо богатую фантазию.
– Александр Людвигович, я хоть сейчас могу их представить, но вам какие данные нужны: реальные … или липу, которая устроит медотдел? 
   
Хотя отвечать на вопрос вопросом верх бестактности, у военных это воспринимается как уточнение основной мысли старшего начальника и даже часто приветствуется. Но это был не тот случай, по лицу майора было видно, что прямой вопрос моего друга, да ещё при свидетелях, его несколько смутил, и он, покосившись на меня, ответил.

– Тайте реальные цифры. И отнесите их в медотдел. Нам не нужна… пока сука, – так, я понял, он произнёс слово «показуха». Когда мы вышли из медпункта я обратился к однокурснику с некоторой иронией.
– Шнайдер прощаясь, обозвал тебя сукой, или мне показалось?
Майкл хмыкнул и сообщил, что он уже давно привык к своеобразию говора своего начальника и не реагирует на него.
– Я есть майор, запомните это корошо, – спародировал начмеда части Майкл.
   
Далее, пока два лейтенанта шли в штаб тыла, они обсуждали понятие «показуха». Майкл заявил, что «его достала эта воинская показушность», эта мишура, надувательство, туфта, украшательство, это фальшивое армейское очковтирательство. Это стремление создать видимость благополучия, успешной деятельности, хотя по существу всё не так.
– Все только и думают, чтобы произвести впечатление на начальство, одна показуха. Наш сборный медпункт 111-ой – это вообще «пауки в банке», несколько врачей от разных частей, друг от друга независящих, поэтому общая атмосфера, сам понимаешь, не очень…
   
В нашем разговоре я занял диаметрально противоположную позицию из желания поспорить, доказывая другу, что раз это явление существует, как данность, показуха имеет право на жизнь и, вообще, она в некоторых случаях даже украшает скучную, серую действительность:
– Майкл, а что ты хочешь? Неужели ты не замечал, что показуха, в самом широком смысле этого слова, присутствует везде, начиная от смены караулов у Мавзолея и кончая любовью Ромео к Джульетте в исполнении артистов?
– Ты ещё скажи, что ты без ума от фальши?
– Скажу. Если фальшь или показуха, как тебе угодно, высоко профессиональна, она вызывает во мне восхищение, и я забываю, что это неправда. Не знаю, как ты в Питере воспринимал игру известных артистов из БДТ? Их игра, я тебе признаюсь, однажды настолько меня поразила, что я прослезился. А ведь понимал, что игра. А чувства актёров показные. Понимал, что всё в театре ненастоящее, фальшивое: декорации; не люди, а лицедеи; знал, что они играют на мне как на инструменте, но в тот момент забывал обо всём, – и слезы на их показуху непроизвольно катились из глаз.
– Ну не знаю, Дэс, мне кажется ты путаешь божий дар с яичницей, – прокомментировал Майкл.  – Хотя согласен, многие армейские ритуалы хоть и чистой воды показуха, но имеют право на жизнь.
– Ещё немного и ты со мной согласишься, – почувствовав общие точки соприкосновения, я решил развить свой успех, вспомнив Павлова и его «сигнальные системы».
– Ты же не станешь отрицать, что только человек с его второй сигнальной системой способен формировать отвлечённые от обстоятельств абстрактные образы, только он способен к показухе, как некоторой … не существующей реальности.
– Что ты хочешь этим сказать?
– А ничего, только то, что я уже сказал, животные к показухе не способны, их действия непосредственные и, если можно так сказать, искренние. Если ты призываешь только к честности, правдивости, объективности, ты тем самым лишаешь человека всего спектра его … человечности. 
И мы оба расхохотались. Смех смехом, но ещё не один год я в Мирном на себе испытывал все положительные и отрицательные стороны армейской показухи.
   
Но вернёмся к началу моего рассказа. Спустя почти пять лет в один из дней 1985 года, я, старший ординатор психиатрического отделения, был вызван к начальнику госпиталя.
– Григорий Суренович, вызывали? – приоткрыв дверь его кабинета, спросил я.
– Заходи. Ты когда-нибудь в кино снимался?
– Григорий Суренович, у нас в отделении каждый день «кино»: то фэнтези, то кошмары с ужасами, то комедии. Однако полковник медслужбы Хачатуров мою шутку не оценил и не поддержал:
– Поступила команда от начальника полигона выделить врача для съёмок документального фильма про ракетные войска. Надень халат поновей, возьми в приёмном отделении то, что тебе приготовили и тотчас отправляйся в генеральский домик.
   
Генеральским домиком называлась небольшая гостиница в Мирном для VP-персон, располагалась она в начале улицы Ленина между городским озером и домом №1, в котором я жил, была скрыта высоким забором, но территория её хорошо просматривалась с нашей двенадцатиэтажки. Ещё бы я не знал генеральского домика. Как-то за месяц до описываемых событий меня как психиатра вызывали туда для осмотра некого высокопоставленного представителя ракетной промышленности, который благодаря северному хлебосольству стал заговариваться.
   
Тогда мне пришлось наедине поговорить с начальником полигона генералом Колесниковым, после того как он приехал к начальнику госпиталя, а последний вызвал меня к себе в кабинет. Колесников отвёл меня в сторону и сказал почти шёпотом.
– Доктор, переоденься в гражданское и к 17 часам приходи в «нулёвку», – кажется он так выразился, во всяком случае, я его определённо понял, что это «генеральский домик», – и продолжил. – Там тебя будут ждать. Понаблюдай за человеком, которого тебе покажут, кажется он не в себе. Сделать это необходимо скрытно. Речь идёт о репутации полигона. Потом выскажешь своё мнение человеку, который тебя встретит в гостинице. Тебе всё ясно?
– Так точно, Геннадий Алексеевич, – ляпнул я, смешав военное с гражданским. В ВМА меня приучили называть своих коллег и старших по воинским званиям до генералов включительно по имени и отчеству. Как меня научили, так я и делал, с упорством, заслуживающим другого применения, хотя некоторым командирам это не нравилось.
– Ладно, иди, капитан, – усмехнулся Колесников и добавил. – Мы не можем ударить лицом в грязь. Полигон должен показать себя с самой лучшей стороны.
   
Что такое показать себя с самой лучшей стороны, я, дослужившись до капитана, уже знал: если это невозможно, даже если это не реально, надо сделать так, чтобы наверху во всё, что делается внизу, поверили: всё у них там, как надо, всё благополучно.
   
Для чего я это рассказываю?  Просто в «генеральском домике» я уже однажды побывал, когда анонимно диагностировал у некого конструктора, возможно даже генерального, алкогольный психоз, и даже предложил его в нашем отделении за несколько дней «вернуть в строй», но мне ответили: «Нет уж, пусть его увозят в Москву».
   
Итак, я снова в «нулёвке», на первом этаже в холле какие-то люди расставляли всевозможную киношную аппаратуру, один из них ко мне и обратился:
– Как я понял, вы военный врач?
Я представился, и он же стал мне объяснять, что они задумали отснять «медицинский осмотр перед заступлением на дежурную смену».
– А не лучше ли это сделать непосредственно в части, где это реально происходит? – спросил я молодого человека, назовём его условно режиссёром. Хотя я предполагал, что такие осмотры носят весьма формальный характер, либо не проводятся вообще. Режиссёр мне ответил:
– Ну для этого нам не нужно никуда ездить, мы здесь всё отличненько и отснимем. Сестру мы усадим, – он огляделся по сторонам, – вот за этот столик, – и обращаясь, видимо, к своему ассистенту, промолвил: «Придвиньте его ближе к окну».
   
Столик был установлен у окна, а за спиной медсестры оказался диван, а, чтобы эта несуразность не бросалась в глаза, на диван усадили какого-то старшего лейтенанта, чтобы он уравновешивал общую гармонию.
«Опять показуха, а я-то думал, что будут снимать настоящее документальное кино», – пронеслось у меня в голове.

– Вы будете ожидать своей очереди для обследования, – пояснил всё тот же молодой человек задачу старшему лейтенанту, сидящему на диване, и ожидающий скрестил пальцы рук на коленях. Никого не смущало, что в импровизированном медпукте на столе оказалось три телефона, хотя хватило бы и одного. Меня попросили надеть на себя лобное зеркало, используемое ЛОР-врачами, и наличие которого предполагает специальную лампу, стоящую обычно на столе там, где оказались эти командирские разноцветные телефоны. Я пытался объяснить, что это неправильно, но режиссёр меня не слушал, сказав только.
– Это не важно. Зато вид у вас сейчас с зеркалом просто космический, – и он поднёс щепотку пальцев к свои губам и резко отодвинул руку пред собой, одновременно раздвинув пальцы, причмокнув. Его ассистентка, заведующая освещением, заулыбалась, относя этот жест на свой счёт. Для обследования мне представили рослого офицера с голым торсом.
– Обследуйте, обследуйте его, – предложил молодой человек, видимо, сам мало представлявший, что это такое, и полностью полагаясь на мой профессиональный опыт. Я взял фонендоскоп и стал делать вид, что выслушиваю дыхание.
– А теперь обойдите объект с другой стороны и говорите что-нибудь, – скомандовал режиссёр. Я достал из кармана неврологический молоточек и стал проверять глазные рефлексы. Объект был на голову выше меня, со стороны это выглядело, словно малыш доктор заставляет детину атлета исполнять все его прихоти, отвечать на вопросы, энергично дышать и вращать глазами.
– Достаточно, – подвёл итог режиссер. Я был разочарован, никак не ожидал, что всё будет отснято с первого раза и так быстро.
– Вы всё равно отправите этот эпизод в корзину, – засомневался я, невольно вспомнив, как мне показалось, оборот монтажеров-киношников. Молодой человек заулыбался.
– Не волнуйтесь, всё войдет в картину, а озвучит вас, можете быть покойны, профессионал.

Сейчас, когда я смотрю этот псевдо-документальный фильм, я говорю себе: «Кроме нас, реальных молодых офицеров, которых, впрочем, дергали за верёвочки, остальное всё фальшь, надувательство и приукрашивание действительности. «Пока сука» и 1985 год, прощайте!»