17. Любовь к человечеству

По сути дела, подавляющее большинство людей просто физически не способно воспринимать себя в глобальном контексте. Как правило, мир всякого отдельно взятого человека чрезвычайно узок – его широта зависит от многих факторов, перечислять которые вряд ли нужно. Но всё равно, как бы ни был развит и образован человек, его мир крайне редко выходит за пределы его личных, чисто утилитарных, эгоистических интересов, и как бы ни распространялись мы о любви к человечеству и о заботе о своих на сотни лет вперед отстоящих потомках, большинство из нас не способно любить (в христианском смысле) даже своих ближайших родственников, не говоря уже обо всем человечестве. Любовь есть продукт творчества, развившийся из естественного чувства собственника, ибо человек по природе своей может испытывать искреннюю привязанность только к тем объектам, на которые так или иначе предъявляет эгоистические права собственности. Именно поэтому естественно чувство привязанности к лично мне принадлежащему дому, клочку земли и т.д., но абсолютно противоестественно чувство патриотизма, родившееся в процессе творчества и предполагающее привязанность к принадлежащему не только мне, но и всем моим соплеменникам, а значит, никому. Где хорошо, там и родина – эти слова не нам первым пришли в голову. Если жизнь в данной конкретной местности более или менее удовлетворяет мои эгоистические запросы, я, разумеется, буду защищать эту местность от посягательств со стороны соседей. Но если не удовлетворяет, то почему, собственно говоря, я должен жертвовать чем-то во имя ее? Только потому, что я здесь родился? Положительный ответ на этот вопрос возник в процессе творчества, отрицательный был заложен самой природой. В сущности, какое мне дело до того, что не приносит мне никакой пользы, а иногда даже вредит? Какая уж тут любовь к ближнему, а тем более к человечеству! Уверен, что если бы встал выбор между сохранением личной собственности и спасением человечества, очень многие бы выбрали личную собственность, и не потому, что люди эти так уж испорчены, а потому, что подобный выбор заложен в каждого из нас изначально самой природой и дремлет на подсознательном уровне, вытесняемый созданной в процессе творчества  альтруистической иллюзией. Пожертвование своим во имя чужого есть творчество. Присвоение чужого во имя своего – естественный процесс, которого человечество по понятным причинам всегда стыдится и потому любую захватническую войну пытается оправдать высокими словами. Человек не говорит: я отниму твою землю, потому что я сильнее. Нет, он лицемерно заявляет: я отниму твою землю, потому что ты язычник и осквернил гроб господень; я отниму твою землю, потому что на ней живут мои соплеменники, которые тобой недовольны. Дескать, не для себя стараюсь, а для соплеменников (которых, кстати, на чужую землю никто не звал) и для господа (хотя вряд ли господу нужны твои, человече, старания, он уж как-нибудь сам о своей выгоде позаботиться способен, всемогущий все-таки…). Пожалуй, христианская философия, как никакая другая (а в особенности ее православный вариант) противоречит всей естественной сущности человеческой. Она призывает человека отказаться не просто от каких-то вещей или привычек; она призывает его отвергнуть самого себя, свое биологическое устройство, а это, само собой разумеется, по определению невозможно ни при каких условиях. Чтобы быть идеальным православным христианином, нужно перестать быть человеком.  Но даже самый фанатичный верующий на это не способен. Именно поэтому любая попытка стать идеальным всегда заканчивается трагически: беспощадная ломка человеческого естества приводит к безумию. Не зря ведь самые страшные маньяки всегда получаются из людей, стремящихся быть идеальными. В то же время из человека, живущего по принципу «Ничто человеческое мне не чуждо», никогда не получится маньяк, ибо такой человек всегда прекрасно осведомлен о своих собственных недостатках и потому в наименьшей степени склонен осуждать их в других людях.