Медаль за отвагу

МЕДАЛЬ ЗА ОТВАГУ

…не помню я своего деда. Напрягаю память, а вспомнить ни как не могу. На моей детской фотографии он старается крепко держать меня, прижав к груди, словно боится уронить. На фото - мне всего около года. Я маленький и лысенький, и, как все дети такого возраста чудной и божественно милый. Я сижу у него на коленях, а он прижимается ко мне своей морщинистой щекой, поросшей седой недельной щетиной. На фото видно, что на его глазах блестят слезы настоящего счастья.
Мне уже пятьдесят пять. Я пережил деда ровно на четыре года. Он умер через год, как была сделана эта фотография. Умер, когда ему было всего пятьдесят один год. Он умер через шестнадцать лет после войны. Шестнадцать лет осколок немецкой мины предательски прятался внутри его тела и с каждым днем: капля за каплей, забирал его силу и здоровье.
Мой дед не был великим полководцем. Он не был и офицером. Он был простым красноармейцем. Не было у него наград, как у тех, кто служил там, на «передке», и кто через подвиг дошел до Берлина. Как у тех, кто в кровавой драке дожил до дня Победы. Дед не воевал на передовой лицом к лицу с врагом. Он не врывался во вражеские траншеи и ДОТы с ножом, штыком и гранатой, вырывая из рук врага русскую землю. Он не косил врага из пулемета, и не давил его беспощадно гусеницами танка.
Дед был простым военным шофером: Водителем 160 отдельного автомобильного батальона, 60 района боевого базирования, первой воздушной армии.
Его призвали за полгода до начала войны. С того времени по июнь 1945 года, крутил дед баранку фронтовой полуторки, на которой доставлял на «передок», снаряды, бомбы, продукты, медикаменты. А назад – назад он вывозил раненых бойцов. Ни разу ему не пришлось стрелять во врага. За всю войну дед не уничтожил ни одного фашиста. Ни одного...
В снег в дождь и в стужу, под бомбежкой и обстрелами «Мессеров» и «Юнкерсов», наматывал он на колеса грязь фронтовых дорог. Пять лет крутил он руль фронтовой «полуторки», приближая нашу Родину к великой Победе. День и ночь колесил по дорогам войны, с каждым днем подбираясь все ближе и ближе к логову врага - к Берлину. И мечтал дед закончить эту проклятую войну у стен рейхстага победителем, чтобы расписаться на стене Рейхстага: «Шляпин Даниил Михайлович деревня Логово, Велижский район. Мечтал. Но солдатская судьба сложилась иначе.
Бои шли за Кенигсберг и разорвавшаяся рядом с машиной немецкая мина, чуть не убила моего деда, прошив осколками фанерную дверь «полуторки». 
Даже не могу представить, что в ту минуту дед испытал: страх? боль?
Даже сейчас, я стараюсь представить ту боль, которую он перенес, но не могу... Не могу... Мне очень больно – больно, только от одной мысли. Я не знаю, что тогда почувствовал дед, когда острые, словно бритва куски фашистской стали, пробив солдатский ватник оказался у него в животе.
Что он тогда думал?... Ведь там дома оставались жена и двое маленьких сыновей, которые каждую минуту, каждый час и день ждали его с войны победителем. Было ему в ту пору всего тридцать три года. Это возраст Христа.
Сейчас, когда я пишу эти строчки, я представляю, как теплая кровь, пульсируя, стекает под солдатским бельем вниз по ноге, наполняя левый сапог. Я даже слышу, как кто-то из бойцов орет во вселенную, открыв разорванные двери фронтовой полуторки.
- Санитара! Мужики срочно санитара! Шофер ранен!- кричит кто-то из солдат. Бойцы подхватывают на руки тощее, измотанное фронтовыми дорогами тело моего деда.
- Ваня хорошо, что это ты…, Там письмо... Передай почтальону: - сдерживая стон, шепчет он кровавыми губами. - Пусть Полина, Володя, Шурик…. Дед, теряя сознание, проваливается в черную бездонную яму беспамятства. Аккуратно сложенный треугольник падает в дорожную грязь, но...
Успел! Успел боец подхватить самое дорогое, самое драгоценное, что было у рядового солдата - письмо. Нельзя - нельзя, было тогда, чтобы Полинка, Володька и Шурик переживали за мужа и отца. Нельзя, чтобы думали, что он погиб смертью храбрых. Им было важно знать, что их отец жив. Важно знать, что он бьет ненавистного врага, не жалея своей жизни.
И ему повезло. Полевой хирург, заштопав рану, небрежно бросил кусок окровавленного железа в таз, а когда после операции дед пришел в себя, седой хирург, положив ему на лоб руку, сказал:
- Держись солдат! Будешь жить…
Не знал тогда доктор, что в суматохе фронтовых буден, там, где-то в стенке желудка, словно вор, словно коварный злодей, притаился маленький, всего с булавочную головку кусок фашистского железа. Не заметил. Не почувствовали уставшие руки военно-полевого хирурга этот осколок. Зашил, полагаясь на волю к жизни и здоровье русского солдата.
  А дед тогда выжил. Вопреки всему - выжил! Выжил и, уже через месяц, снова сел за баранку фронтовой полуторки. И вновь помчала она его по дорогам войны навстречу Победе. И прошла бы не замеченной и скромной его солдатская доля до самого конца войны. Не было у него наград кроме знаков: «Гвардия» и «Отличный шофер». Так и вернулся бы дед с фронта к своей Полине и сыновьям с пустой гимнастеркой - без наград. Но солдатская судьба все же подарила ему шанс стать героем.
Была весна, впереди был штурм Берлина. Разрезая жирную весеннюю глину, разбитой танками дороги, дед ехал на передовую. Кузов машины под завязку забит ящиками с боеприпасами.
И вдруг увязла «старушка». Как раз в десятке километрах от линии фронта увязла. Не стал дед ждать ни тягач, ни танк. Решил вытащить сам. Домкрат, доски, ветки скинутый ватник и ремень. В руках лопата - ведь он Данила Шляпин фронтовой шофер, который не просто боец Красной армии он - Бог фронтовых дорог! Он надежда бойцов - он спасение раненых. За работой и суетой не заметил, как они подошли сзади. Это были немцы. Дуло автомата уперлось в живот. Туда, где всего лишь пару месяцев назад он принял кусок раскаленного металла. Холодок пробежал по спине. Дед почувствовал, как огромная капля ледяного пота, скользнув между лопаток по позвоночнику, прокатилась под пояс солдатских кальсон. Лопата выскользнула из рук, и дед, подняв к небу глаза – подумал только об одном:
-Вот и все... Прощайте Полина, Шурик, Вовка…
Но тут случилось чудо. И опять не судьба была умереть ему в самом конце войны. Не судьба...
Немецкий офицер, заикаясь от страха, достал листовку и протянул деду. А потом он, подняв руки вверх, сказал:
-Кamrad, Hitler kaputt! Krieg ein Ende. И отдал фриц деду автомат.- Аlles Krieg…Дафай домой! Komm nach Hause!
А следом за офицером, семнадцать фрицев, сложив оружие в кузов полуторки, принялись толкать её из грязи. Все километры до самой первой комендатуры, они бежали за машиной.
Была весна 1945 года и фрицы уже не хотели воевать, они хотели жить! Хотели вернуться к своим семьям, к своим любимым фрау и мутер. Они, проклиная Гитлера, целым взводом, сдались простому рядовому русскому солдату. Не генералу, не майору, а простому первому попавшемуся рядовому военному шоферу.
  И получил тогда дед свою первую медаль. Не простую медаль. «Медаль за отвагу». Получил... 
А после того, как пал Берлин, и война закончилась Победой, дед был демобилизован. И вернулся летом сорок пятого он в родное село. И обнял он жену Полину. Обнял сыновей своих Вовку и Сашку. Вернулся дед, чтобы поднять детей, возродить из руин разбитый немцами родной колхоз. Вернулся, чтобы посадить огромный яблоневый сад, о котором он мечтал все годы войны. Вернулся, чтобы поднять на руки своего первого внука, который через пятьдесят пять лет вспомнит о подвиге деда, и будет гордиться им.
Шестнадцать лет фашистский осколок, словно червь точил его здоровье. Шестнадцать лет боль не покидала его, словно мстила ему... За что мстила? За то, что дошел до Германии? За то, что он ни одного раза не выстрелил во врага?
Умер дед, когда было ему всего пятьдесят один год. Ему было всего пятьдесят один год... Болезнь забрала у него все здоровье. Перед самой смертью, дед очень сильно постарел. Испещренное морщинами лицо древнего старика стало ему наградой за эти страшные и тяжелые годы испытаний на суровых дорогах войны.
Рак желудка на месте ранения, забрал его.
И осталась от деда память. Осталась лишь пожелтевшая фотография тех лет, где дед еще молодой в гимнастерке с медалью – «За отвагу».
Мне уже пятьдесят пять. Я пережил деда на четыре года. Но я знаю, что он не умер. Его сердце стучит в моей груди, и, пока живу я, живут мои внуки, его подвиг никогда не будет забыт…