Ледяной плен

Глава первая
Елена Сибирякова – молодая мать двух прекрасных детей, овдовевшая три года назад. Красивая женщина с волосами песчаного цвета, среднего роста и худощавого телосложения, с голубыми глазами и красивыми от природы бровями. Забеременела Елена после 30. Теперь же ее старшему сыну Петрушке было девять, а младшей – Машке – пять годков от роду. Работала Елена в детском саду няней.
Петруха ходил в третий класс местной сельской школы единственной во всей округе. Всегда опрятный и самостоятельный мальчик, не по годам рассудительный и смелый. В школе его знали как хорошего и послушного мальчугана, но несмотря на это, он прекрасно умел постоять за себя. Петя помнил своего отца – офицера, ветерана боевых действий. Помнил и его уроки самообороны, так что попробуй задирать Петьку – тумаков не сочтёшь. Дома он всегда помогал маме по хозяйству: носил воду из колонки, колол дрова как умел. А бывало и такое, что помогал по хозяйству соседской старушке. В благодарность она давала ему немного денег, которые он клал в литровую банку – копил на новый велосипед к лету.
Машенька же была миниатюрной копией своей матери – миленькой наружности с капризной «начинкой». Она ходила в детский сад, который граничил со школой. Когда у Пети заканчивались занятия в школе, он бежал за сестрой, а потом они вместе шли домой, держать за руки.
- Ну, сестрица, никто тебя не обидел сегодня? – серьёзно интересовался Пётр.
- Нет, Петенька, - с улыбкой отвечала Маша.
Машка и Петя возвращались домой через большую реку, которая зимой покрывалась толстым слоем льда оттого, что жили они в северном районе России. Бывало, после школы и детского сада дети катались на санях у реки до темноты, но, опомнившись, бежали домой, чтоб не расстраивать мать.
Елена с двумя детишками жила в новом доме, который муж построил ещё до того, как его привезли в цинковом гробу из очередной командировки с Северного Кавказа. Ей тяжело жилось без супруга, но детей растить надо.
В конце января, глядя из окошка дома Сибиряковых, можно было наблюдать заметённые снегом дома с тянущимися вверх струйками дыма из домовой печи, которые иногда сопровождались снопом искр.
В тот день, когда в детском саду посыпалась сантехника, стояла необычно тёплая погода.
Единственный сантехник, на которого была вся надежда, каждый божий день заливал за галстук. Вот и этот день не стал исключением. Но по воле случая в это время у Тимофеича – так звали забулдыгу-сантехника – гостил двоюродный брат Михаил.
Михаил Лаврин – крепкий и рослый мужчина с русыми волосами и глубоко посаженными глазами, с синими от щетины щеками, с большими и по-мужски красиво сложенными кистями рук. В прошлом – арестант, а ныне – человек, искавший заработка.
В детский сад Михаил, заменивший брата-пропойцу, явился быстро. Смонтировал новые трубы и смеситель, что были в запасе у заведующей детским садом. По завершении дел, получив оплату за труды, он вышел на улицу и направился было уже к выходу, как вдруг у двери встретил глазами Елену. Новоиспечённый сантехник, испытывавший радость от небольшого, но очень нужного денежного вознаграждения, и Елена, только что закончившая смену. Их глаза на минуту встретились. Мужчине Лена понравилась сразу. Он улыбнулся непроизвольно, инстинктивно, как улыбнулся бы любимой девушке на свидании. Елена выглядела оробевшей и невинной, налитая краской смущения, слегла прищуренная от луча фонаря, светившего ей прямо в глаза.
- Здравствуйте, а вы, наверное, наш новый сантехник? – удивляясь своей смелости, завязала разговор Елена.
- Нет… То есть да… Отчасти.., - растерянно вымолвил Лаврин, - простите… Здравствуйте, я – Миша, двоюродный брат Тимофеича.
- А меня Еленой зовут, - переминая сумку в руках, представилась она, - работаю тут уже восемь лет.
- Восемь лет – солидный стаж.
- Да, у меня двое детей, вот я сюда и попала, чтобы рядом с ними быть.
- Восемь лет… - подумал про себя бывший заключённый, - а что есть у меня? Восемь лет срока…
В этот момент он вдруг почувствовал, как сильно изменилась его жизнь после освобождения. Как чуждо и неловко ему было теперь находиться в компании красивой женщины. Он не мог подобрать толком ни слов, ни красивого приветствия, да и вообще не знал, что ей сказать.
Но несмотря на это, было в нём какое-то обаяние, что притягивало с первого взгляда.
Не находя больше слов, Елена и Михаил направились к калитке. Скрипнув дверью, Михаил вышел вслед за Еленой, пропустив её вперед.
- Если хотите, Елена, я провожу вас до дома. Темно уж на улице, а вдвоём спокойнее будет.
- Я всегда хожу домой в потёмках, привыкла. Но если хотите, то, конечно, отправимся вместе. Вы живете у Тимофеича?
- Да, пока у него.
- Значит, нам в одну сторону. Нас всего-то четыре дома разделяет. – весело добавила Лена.
Погода по-прежнему радовала. Даже по радио отметили, что давненько не было таких аномалий в этих краях. Хлопья снега, вальсируя, тихо падали с необъятного неба, в воздухе чувствовался запах горелых дров – кто-то топил баню. На маленьком озере в свете фонарей детишки играли в хоккей. Вблизи озера, на холме, ребята чуть младше катались кто на санях, кто на ледянках, кто на полиэтиленовых пакетах.
Для Елены жизнь без мужа превратилась в рутину: она перестала радоваться жизни, не замечала, как та пробегает мимо. Всё ушло вместе с ним. Ушло, казалось, безвозвратно. Смерть мужа спустила её с небес на землю, разбив розовые очки и заставив жить в суровой реальности. Теперь она жила только для и ради детей – Пети и Маши.
Михаил же, находясь на свободе вторую неделю, каждый день открывал для себя что-то новое. Восемь лет в колонии строгого режима, проведённые там за разбойное нападение на ювелирную лавку, научили его многому. Жизнь преподала ему ценный урок и научила терпению. В колонии Михаил получил профессию слесаря-сантехника и доучился два класса школы, которую бросил ещё до лишения свободы.
- Ну вот мы и пришли. Спасибо за компанию, Михаил.
- А вам спасибо за возможность составить её, - ответил Лаврин.
- Тебе, - поправила Лена, - давай на «ты».
- Договорились! – улыбнулся Михаил.
- До свидания.
- До свидания!
После ухода Михаила, Елена поймала себя на мысли, что у неё сложилост приятное впечатление о Михаиле. И неудивительно, ведь он предстал перед ней истинным джентльменом и, проводив её до дома без единого слова, всё же чем-то её зацепил. В его глазах она увидела нечто, отдалённо напоминавшее ей мужа. И хотя она видела его впервые в жизни, отчего-то ей захотелось непременно встретить этого мужчину еще раз.
***
Шли дни. Январь передал эстафету февралю. Петька, как обычно, ходил в школу, после занятий забирал сестру, а поужинав, они вместе ходили на каток: на Новый год оба получили от мамы по паре новых коньков. В свои девять Петруха хорошо ездил на коньках и играл с дворовыми ребятами в хоккей. У Маши же никак не получалось проехаться без падений, чему она очень расстраивалась и каждый раз, упав на лёд, начинала плакать. Петька тут же подбегал к ней:
- Ты не ушиблась? – спрашивал он, поднимая сестру.
- Нет… - чуть не плача отвечала Маша, отряхивая свои синие варежки от снега, - я никогда не научусь ездить, Петя!
- Что за вздор? Ты – Сибирякова, а Сибиряковы всё могут! Я научу тебя ездить, слышала меня?
- Слышала, - шмыгая носом, отвечала сестра.
В одно из катаний, в очередной раз подняв сестру на ноги, он велел ей ждать, а сам отправился к ребятам, с которыми играл в хоккей. Петя, что-то сказав им, вернулся к Маше, взял её за руку и принялся давать ей уроки мастерства по катанию на коньках. Так и прокатались они весь оставшийся вечер вместе. Машка не упала ни разу.
Каждодневные уроки по катанию на коньках пошли на пользу Петиной сестре. Мальчишки, которые лишились своего лучшего хоккейного игрока, начали дразнить Петю, но стоило ему лишь глянуть на них со злостью, как ребята тотчас прекратили и продолжили играть дальше.
Петя любил свою семью. Он видел и понимал, что мама много работает, у неё едва хватает сил после работы на домашние дела. И он потому частенько взваливал домашние хлопоты на свои плечи и считал себя вдвойне обязанным участвовать в воспитании сестры, невзирая на то, что и сам был ещё ребёнком.
Однажды, катаясь с братом на катке, Машка всё же смогла отпустить руку старшего брата и проехать одна. Она изумленно смотрела по сторонам, распятив свои маленькие ручонки, и неуверенно двигалась по льду, как будто шла в тёмной комнате на ощупь. Но сколько счастья было в её глазах! Петя стоял поблизости и молча радовался успехам сестрёнки. Немного закрепив свои навыки в тот день, брат и сестра радостные отправились домой.
По дороге маленькая Маша сияла от счастья, с её губ не сходила улыбка.
- Я же говорил, что научу. И научил! – радовался Петя.
- Говорил! – согласилась Мария.
- Того и глядишь, еще фигуристкой станешь, будешь ездить по разным городам и странам, - стал мечтать старший брат Машеньки.
Подходя к дому, они заметили, что во всех комнатах горел свет. Значить это могло то, что мама принимала гостей.
Машка с Петей забежали через калитку во двор. Маша, не снимая синих варежек, взяла щетку на пороге и стала быстро чистить с себя снег. Она торопилась поделиться с мамой своей большой радостью. Петруха же, не торопясь, даже с некой вальяжностью, стряхнув с себя снег и очистив свою ушанку ото льда, забрал коньки, и оба зашли в дом.
- Да, мама, честно, я сама ехала сегодня, без Пети, - уже хвасталась Машка, снимая с себя верхнюю одежду.
- Какая ты у меня умничка! Золотые вы мои, любимые, - не сдерживая эмоций, обнимала обоих детей Елена. Немного успокоившись, она спокойно произнесла:
- Дети, у нас сегодня гость. Мойте руки и проходите за стол, будем ужинать вчетвером.
Послушно умывшись, дети увидели празднично накрытый стол: кушанья были расставлены аккуратно и красиво, словно ожидался приход ещё одного Нового года за последние два месяца.
- Петр, Мария, знакомьтесь, это Михаил. Сегодня у нас сломался телевизор, а Михаил починил его. И ещё Михаил починил твою куклу с белыми кудрями, Маша, и теперь она снова разговаривает.
- Здравствуйте! – дружно поздоровались дети, переглянувшись между собой.
Лаврин протянул руку Пете. Тот, с недоверием и робостью поглядев на мать, протянул в ответ свою. Сухая и жилистая рука Михаила обхватила маленькую пятерню Петьки и покачала вверх два раза. Не было ни словесных подтверждений знакомству, ни взаимной улыбки – ничего, кроме немого рукопожатия.
На самом деле Лаврин не любил детей и не умел с ними обращаться. Да и в ближайших планах не значилось пункта обзавестись наследниками.
- Куклу Машкину я бы и сам починил, - проворчал Петька, накладывая салат в тарелку. Ему было странно и одновременно неприятно видеть в доме постороннего мужчину и сидеть с ним за одним столом.
Елена в красивом наряде крутилась весь вечер возле гостя, иногда обращая внимание на Петьку и Машку. Петю это раздражало, а Машка ещё ничего не понимала. Опустевший графин с водкой наполнился повторно. Налитые кровью щеки Елены и слегка изменившаяся интонация голоса выдавали её состояние, которое прежде дети никогда не видели. Наконец, поужинав и вдоволь напившись чаю, дети удалились в комнату.
Петя долго не мог уснуть: всё думал о новоиспечённом друге мамы. Он всё понимал, и у него никак не получалось даже представить его в роли друга матери. А мысль о том, что Михаил и вовсе может стать его отчимом, он отгонял прочь. Так всю ночь мальчишка и проворочался.
Той ночью Елена и Михаил долго сидели за столом. Женщина никогда и никому ещё не жаловалась на свою сложную судьбу, но опьянение сняло все запреты, и, рыдая, Елена поведала о тяжёлой одинокой жизни, о том, как сложно вести хозяйство одной, и о том, как не хватает мужчины в доме. Ей просто нужно было выговориться, а почувствовав в Михаиле родную душу, выдала как есть всё, что творилось у неё в сердце.
***
- Тимофеич, ты с семьёй Сибиряковых давно знаешься? – спросил Лаврин двоюродного брата, снимая валенки и входя в комнату.
- Сколь здесь живу – столько их и помню, - еле вымолвил Тимофеич, страдающий похмельем.
- Странная она какая-то, эта Елена. Сегодня попросила помочь ей с ремонтом телевизора. Я ответил, мол, ничего в этом не понимаю, но она настояла, чтобы я пришёл. Ничего, говорит, сложного там нет. И знаешь, Тимофеич, стоило мне войти в дом, я сразу смекнул – дело пахнет дурным. У телевизора-то специально вилка отрезана. Это она нарочно сделала, хотя и отрицала, но я-то вижу – нарочно. На ноже даже остатки изоляции остались. Говорю тебе, Тимофеич, странная она баба.
- Будешь тут странной. Ничем дурным дело не пахло, если ты, идиот, понять не можешь. Она без мужика на стену лезет, то я тебе втолковываю. Уж три года скоро, как она без мужа живёт. Авось с ума-то и сходит по чуть-чуть. А в тебе она, видно, порядочного мужика разглядела. И чему вас, дураков, учили раньше – не пойму.
- Да ты, Тимофеич, языком-то аккуратнее, я всё ж помоложе и не посмотрю, что хреново тебе сегодня.
- А ты попробуй, сопляк! Обратно поедешь баланду жрать! Ты спросил, а я ответил. Я тебе и крышу дал, и заработать даю, а ты на меня с кулаками хочешь?
- Как-то уж слишком ты грубо ответил, - обиженно ответил и попятился в кухню Лаврин, - а где мужик-то у ней?
- На войне погиб. Говорят, долго мучился, но славно умер – героя присвоили посмертно. Душа в душу жили с Ленкой и бед никогда не знали. А ведь обещал, что в последнюю командировку, а потом уволится. И тут слово сдержал. Серьёзный был человек, справедливый. А хоронили его под выстрелы да с флагом, оркестр приезжал из столицы. В общем, народу было больше, чем на моём юбилее. А по мне толку-то что? Ведь мужика-то не вернёшь уже, а что ему оркестр да залпы, когда мёртвый он уже – в цинке да с небрежно пришитыми конечностями? А Ленка на похоронах два раза в обморок падала, еле откачали. Но, видать, о детях задумалась и успокоилась быстро.
- Печально это, конечно. Жизнь такая штука… - выдавил Лаврин, многозначительно посмотрел в грязное окно и закурил вчерашний окурок.
- Так что бросил бы ты размышления свои тюремно-философские, Мишаня. Такой шанс один на пять дюжин выдаётся, а тебе почему-то всегда везёт. Ну не зря же говорят – дуракам везёт. Ты бы лучше за «лекарством» мне сходил в магазин, и то проку больше было бы с тебя, а то помру с похмелья точно!
Рот Лаврина скривился в неприятной улыбке, оскалив зубы, он с удовольствием сказал:
- Да уж скорее бы.
Но Тимофеич не услышал, а может, сделал вид, что не услышал своего непутёвого кузена.
 
С каждым днём Елена находила всё более нелепые причины для встреч с Михаилом. Не помня себя такой, она засыпала и просыпалась с мыслями о нём.
Михаил честно рассказал ей о своих последних восьми годах, но Елену это не напугало и не оттолкнуло. В её маленьком и пожёванном внутреннем мире тюрьма и война были почти одним и тем же. Теперь же она чувствовала себя такой счастливой. Не замечая никого и ничего вокруг, Елена жила от встречи до встречи с Лавриным. Она стала уделять себе больше внимания и даже несколько похорошела. Её опустошённая душа постепенно начинала оживать. Поначалу, она молила покойного супруга о прощении, просила отпустить её. Рыдая ночами, винила себя в собственном бессилии, но постепенно от проснувшегося вдруг тепла внутри она окончательно забылась.
Для бывшего зека чувства к Елене были ничем иным, как голодом по женской ласке. Так оно и было. А окончательно насытившись её добротой и ночными утехами, он понял, что никогда не сможет полюбить молодую мать, да ещё и с двумя детьми, с которыми не то что не подружился, но даже не проникся к ним. Кусок льда в его груди не смог растаять перед чарами Елены. Цели его были меркантильными, взгляды и ласки – неискренними. Холодные и чёрствые ладони, гладившие румяные ланиты, стали тёплыми и родными для неё, а вот её щёки, опухшие от слёз, лишь раздражали его. Сентиментальность женщины опротивела ему. И чем больше Елена пыталась расположить Михаила к себе, тем меньше он старался видеться с ней. Так продолжалось не одну неделю.
Увы, счастье приходит далеко не ко всем. Отчаявшиеся, питая своё сознание глупыми сериалами, второсортными романами и ванильными историями о любви, многие люди думают, что счастье само свалится с небес им на голову. И продолжают жить, теша себя напрасными надеждами о том, что скоро всё наладится, при этом не предпринимая никаких действий и не замечая собственного счастья под носом.
В воспитании детей, находящихся в здравии, например, люди постоянно ждут чего-то. Большинство живёт в ожидании того, что скоро якобы станет лучше, либо живут райским или, напротив, адским прошлым, боясь сделать новый шаг, а пословицу «всё, что ни делается, всё к лучшему» придумали для собственного утешения, дабы плыть по течению жизни без укора.
Глава вторая
Ночная улица, пропитанная лунным светом, бросала тени от деревьев на крышу небольшого дома. За его окном послышались шаги, сопровождаемые хрустом снега, а затем скрипнула старая дверь.
Тимофеич вошёл в свой покошенный от времени деревянный дом, небрежно скинул старые валенки, обнажив серо-синие шерстяные носки с красной заплаткой на пятке. Переобувшись в тапочки с чёрной резиновой подошвой, Тимофеич увидел в зеркале напротив себя старца в рубашке из красной клетчатой фланели. В нагрудном кармане рубашки виделась пожелтевшая оправа очков, а под ней дырявая майка когда-то белого цвета. На ногах старик носил штаны из холщовой ткани, которые получил почти шесть лет назад в качестве спецодежды. В прошлом сильные рабочие руки теперь тряслись от постоянного похмелья.
В гостиной комнате то и было, что старый сервант на ковре, коий висел несколько лет на стене, как украшение, да кровать, где однажды не проснулась благоверная Тимофеича. Так и жил он, ища утешение в зелёном змие, доживая третий год седьмого десятка лет.
Раздевшись, Тимофеич вошёл в комнату, поставил белый эмалированный чайник на конфорку, стал ждать кипятка. Вдруг в комнате послышался шорох. Старик рефлекторно потянулся рукой туда, где всегда находилось охотничье ружьё, но схватил вместо холодного ствола деревянный черенок швабры – ружьё давным-давно было пропито. Инстинкт самосохранения заставил его поднять швабру над головой, а второй дрожащей рукой достал очки из нагрудного кармана. Старик вглядывался в темноту, прищурив оба глаза.
Вдруг из-под одеяла послышался детский кашель. Старик оцепенел на несколько минут, но, придя в себя, убрал на место орудие самообороны и тихо подошёл к кровати. Он заглянул под одеяло, из-под которого на него уставились два детских глаза.
- Петрушка, а ты чего тут, внучек? Что случилось?
- К вам в гости пришёл, соскочил с кровати Петька и быстро начал одеваться.
- Да ты брось, Петя. Спи уж тут. Утро вечера мудренее. Утром поговорим. – Тимофеич стал укладывать ребёнка обратно.
Мальчик засопел через считанные минуты.
- К беде… Что-то будет, - тяжело вздохнул он, укрывая ребёнка одеялом.
Впервые за недолгую жизнь мальчишка ночевал вне стен своего дома.
- Что-то будет… - повторил Тимофеич.
Недолго думая, он обул валенки, накинул видавшую виды фуфайку и вышел, лязгнув ржавым шпингалетом входной двери.
Мороз ударил по редкой седой бороде Тимофеича, северный ветер резал лицо мелкими крупинками снега. Старец направлялся к дому Сибиряковых трезвым и бодрым шагом. За соседским забором громко лаяла восточно-европейская овчарка, гремя цепью словно узник, приговорённый к каторге с кандалами на измозоленных ногах.
У большого дома Елены старик остановился, отдышался и стал смотреть за забор. Калитка было открыта. Проходя по дорожке, ведущей к крыльцу дома, он заметил несколько мусорных пакетов, забитых пустыми бутылками из-под спиртного.
- Так я и думал – быть беде, - встревожился ещё сильнее Тимофеич.
Несмотря на жуткий февральский мороз, дверь дома была настежь открыта, а крыльцо заметено снегом. На кухне горел свет. Минуя порог, он прошёл сразу на кухню, не потратив себя на переобувание. В нос бросился резкий запах алкоголя, ранее чуждый этому дому…
***
Морозное утро оставило узоры на оконном стекле. Сквозь приоткрытое окно пробрался лучик света и ласкал детские щёки. Петрушка проснулся, бросил взгляд на незнакомую комнату, на секунду задумался, где он. Посмотрев по сторонам, увидел Тимофеича за плитой. Утро пахло блинами.
- Доброе утро, Вениамин Тимофеевич, - сказал Петя.
- Ого, Петрушка, проснулся? Вставай к завтраку, блины вот покушаешь с вишневым вареньем, - улыбнулся Тимофеич, сверкнув золотыми зубами.
Петя сел завтракать.
- А сестра-то твоя где, дружок? – как бы между прочим спросил Тимофеич.
Петя отодвинул тарелку с блинами от себя и глотнул горячий чай.
- Она в городе, в больницу положили, - грустно ответил мальчик.
- А чего ж сталось?
- Я не знаю, как это называется. У неё появился сильный кашель и высокая температура.
Глаза мальчика вдруг наполнились слезами, но он сдержался. Будучи ребёнком, ныне не имевшим отеческого попечения, Пётр не позволял себе таких слабостей. В такие минуты он вспоминал отца, его наставления и старался копировать его, насколько мог.
- Пневмония? – закашлявшись, спросил старец.
- Да-да, мама говорила, точно. Вениамин Тимофеевич, а мы с вами можем её навестить? Вы ведь знаете туда дорогу? – с надеждой в глазах спросил мальчик.
- Можем, дружище, конечно, можем. Ты завтракай пока, к обеду и поедем.
Петруха сразу повеселел и принялся уплетать блины.
- Алёшке, однокласснику моему, отец купил велосипед новый, тёмно-синего цвета, большой. Я у него дома вчера был, домашнее задание вместе делали. Велик краской пахнет и резиной. Лёха его в гараж отцовский поставил и каждый день ходит смотреть на него, лета ждёт.
- А чего же зимой покупать велосипед? Не покататься, - поинтересовался Тимофеич.
- Алёшкин отец сказал, что так дешевле будет.
- Петруха, а ты сам себе купишь велосипед! Копилка-то твоя полна небось?
- Мою копилку дядя Миша разбил. Сказал, что к лету мне сам велосипед купит или денежки вернёт, - вздохнув, рассказал Петя.
Тимофеич застыл на месте, внезапно догадавшись, на какие деньги гуляет его двоюродный братец.
После завтрака он подошёл к письменному столу, открыл нижнюю шуфлядку с потайным дном, достал потёртый красный сафьяновый кошелёк с деньгами. Отсчитав небольшую сумму, спрятал его обратно.
- Вениамин Тимофеевич, а это и есть «гробовые» деньги? – неожиданно прозвучал вопрос для старика.
- Ты где слова такие услышал, Петя? – опешив, спросил Тимофеич.
- Дядя Миша говорил, что вы прячете «гробовые» деньги. А что такое «гробовые» деньги?
- Подрастёшь – поймёшь, Петька. Дурная тема, не забивай голову.
Мальчику стало стыдно за неуместный вопрос, и в комнате воцарилась тишина. Лишь часы на серванте нарушали её, выдавая ровно шестьдесят щелчков в минуту.
Глава третья
Утро выдалось особенно свежим после холодной ночи. Метель успокоилась, а небо аккуратно сбрасывало мелкие хлопья снега. Солнце светило ярко.
Тимофеич и Пётр сели в рейсовый автобус, на станции пересели в маршрутное такси и добрались до городской больницы. Войдя в палату, старик и мальчик увидели Елену.
- Прости меня, дуру, доченька, прости! Ведь я чуть не погубила тебя, - стоя на коленях, Елена сжимала руку дочери в своих руках.
- Да чего же ты дитятко пугаешь, Елена. Ты погляди – на ней ведь лица нет! Совсем дочь испужала, - с укором произнёс дед.
Маленькая Маша, приходя в себя после материнских причитаний, выглянула из-за её спины. Под глазами у неё были тёмные круги, а губы – сухими и обветренными. Лицо отливало желтизной после болезни.
Она приподнялась на локтях, увидела Петрушку, который из последних сил сдерживал слёзы. Но после того как он увидел личико сестры, эмоции взяли своё. Мальчик зарыдал, пакет из его рук рухнул на пол, из него на пол посыпались в разные стороны апельсины и яблоки. Упав на колени, Петя почувствовал бессилие в коленях. Большой ком в горле мешал ему сказать хотя бы слово. Петька плакал, судорога искажала его тело, слёзы капали на больничный линолеум. Елена стояла, побелев, смотрела на Машу и Петю. Маша дрожала то ли от озноба, то ли от волнения, охватившего её. Петька успокоился, вытер лицо мокрым от снега рукавом. Тимофеич поднял пакет, собрал фрукты и вручил Пете своё платок. Тот сначала хотел взять его, но, опомнившись, произнес:
- Не надо, у меня же свой есть.
Он расстегнул клетчатое пальто, залез под тёмно-синюю флисовую жилетку, из нагрудного кармана достал платок и громко хрюкнул в платок.
Машка, услышав это, громко и заливисто засмеялась. Петя, услышав её смех ещё раз громко сморкнулся. Сестра упала на кровать и стала смеяться ещё пуще. Судорожный, но успокоительный выдох вырвался у Тимофеича, с улыбкой наблюдавшего за этим со стороны.
Петруха крепко обнял сестру, по-взрослому поцеловал в лоб. Елена, не справившись с нахлынувшими эмоциями, кинулась обнимать и целовать детей и тихо, сквозь слёзы, молила простить её:
- Золотые мои, родные мои, простите меня… Бес попутал… Простите, ради бога, только простите…
Тимофеич незаметно вышел из палаты.
За её дверями он встретил Михаила с сильно опухшим, но гладко выбритым лицом. Старик хотел было пройти мимо, сделав вид, что не заметил брата, но тот увидел его первым:
- Привет, старый. Чего мимо ходишь? – Лаврин протянул свою руку брату, но ладонь его была вялой, как бы не для рукопожатия, а для её целования. Лицо Тимофеича побагровело, он с силой схватил правую руку бывшего арестанта, и нанёс сокрушительный левый апперкот точно в печень наглецу. Такого поворота Лаврин никак не ожидал. От боли он рухнул на пол, левой рукой держа под рёбрами, правым локтем опираясь на грязный, пропахший хлором кафель. Тимофеич посмотрел по сторонам и присел на скамью ожидания у палаты.
Убедившись, что брат успокоился, Лаврин, тяжело вздыхая, неторопливо поднялся с пола, желчная улыбка змеилась по его губам.
- Помнишь ещё, куда бить нужно. Хорошо попал, - саркастично выдавил Лаврин.
- Это только цветочки, фрукты впереди будут! Ты забыл своё место, точно так же, как и свои клятвенные обещания! Возьму на себя обязательство напомнить: ты должен был найти заработок и оставить меня в покое. Чем ты надеешься жить? На какие шиши квартировать? Будущее твоё, как песок сквозь пальцы! Устал я терпеть тебя. Последней каплей была Лена и дети её.
- Да чего ты запел старую песню, Вениамин Тимофеевич?
- Я дал тебе угол – не хоромы, но крышу над головой. Как по пословице – хлеб-соль вместе, а табачок врозь. Как раз про тебя. Мои гроши позабирал, а хоть горбушку дарницкого с полкружкой молока, так пусть Тимофеич. Да и не в горбушке дело, устал я тебя видеть. Даю неделю тебе сроку на поиски халупы, затем выношу твои пожитки во двор!
- Тимофеич, успокойся, куда ж я зимой денусь? К бабе ведь переехать придется, - Лаврин кивком указал на палату, где находилось семейств Сибиряковых.
- Оболтус! Тьфу на тебя! Ни за какие благополучия! Уж лучше мне кровь пей!
Лаврин вздохнул с облегчением, хлопнул себя ладонями по коленям, направился в сторону выхода. Пройдя два шага, развернулся, небрежно кинул:
- Аревуар, дедулька! – засвистел и пошёл вальяжно дальше.
В палату вошла санитарка для проведения процедур, а вслед за ней – врач. Маша разделывалась с апельсином, рядом на кровати сидел брат и мама.
- Маша, у меня для тебя хорошие новости, - сказал доктор, снимая очки.
На секунду прекратив трапезу, она внимательно посмотрела на него.
- Скоро поедешь домой. Болезнь отступила. Так что, - обратился он к Елене, - в понедельник приходите на выписку.
Но та отвернулась в другую сторону, не в силах ничего ответить
Врач вышел из палаты, а Елена, сидя в том же положении, не шевелясь, тихонько всхлипывала.
- Петенька, вы с Тимофеичем поезжайте домой, а я тут побуду, - после длительного молчания сказала она.
Мальчик встал, надел пальто, подошёл к Маше, поцеловал её на прощанье и пообещал, что приедет за ней на выписку. Та лишь крепко обняла брата. Больше в тот день Машеньку ничего не беспокоило, разве что липкие от апельсинов руки.
***
Солнце клонилось к горизонту, а Тимофеевич и Петруха, сойдя с автобуса, направились в сторону дома. Земля, изрезанная оврагами, по-прежнему находилась под толстым белым снежным одеялом. Ветви деревьев в инее искрились, играя бликами солнца.
- Петька, давай ко мне – чаю попьём, отобедаем? – предложил Тимофеич.
Пётр одобрительно кивнул головой.
Войдя в дом, раздевшись и умывшись, Тимофеич принялся разогревать ужин. Потом сел на кровать. Взгляд его упал на перьевую подушку. И тут он внезапно вспомнил жену. На глаза тут же навернулись слёзы, засосало под ложечкой. Он начал ругать себя за то, что часто был груб с ней. Ему казалось, что он недодал ей, недосказал… Не говорил ей, как сильно любит её.
- Вы чего? Вам плохо? – раздавшийся голос Пети вернул его к действительности.
Тимофеич тяжело вздохнул.
- Я жду своей путёвки, мой юный друг.
- Вы лотерею выиграли?
- О, нет! Непростая это путёвка, Петька… От неё не откажешься. Она вручается каждому. Мы думаем, что наши наручные часы идут вперёд, а на самом деле – часы идут назад. Часы бьют всех! Стрелки приближают нас к неизбежному, но для всех разному концу. Знаю, что недолго мне осталось. Надеюсь, что встречу свой конец на этой вот кровати, а у тебя ещё вся жизнь впереди. Эх, Петька… Береги тех, кого любишь, и люби тех, кто бережёт тебя.
- А почему у вас нет детей? – осторожно спросил Петя.
- Моя жена хотела детей, а я нет. Думал, достаток у нас скудный, куда там детей прокормить. Сначала мы сильно любили друг друга, а потом, как и и многие, начали ругаться по пустякам. Сейчас-то понимаю, что был не прав, да поздно уже, ничего не воротишь. Я ругал её за то, что придётся отказаться от всего, боялся ответственности и скрывал свой страх за ярлыками самобичевания…
Тимофеич замолчал и, опёршись на подушку, погладил мальчика по голове.
Уже сидя за столом, мальчик рассказывал о своих планах на лето, о новом велосипеде, который непременно купит к лету, о разочарованиях и о радостях прошедшего дня.
- Спасибо, Вениамин Тимофеевич! – поблагодарил Петя, выходя из-за стола.
- Пожалуйста, Петрушка. Наелся?
- Да, даже объелся.
Петя посмотрел в окно, за которым начало смеркаться.
- Ну, беги, встречай мать, - помогая надеть пальто мальчику, сказал Тимофеич, - заходи ещё, я дома всегда.
После ухода мальчика старик достал бутылку и рюмку и, не закусывая, выпил.
Петя спокойно вышел из дома и пошёл к себе домой. Остаток вечера Петя помогал Елене с уборкой, а после, уже в своей кровати, провалился в глубокий и мирный сон.
Глава четвёртая
Невольно окинув беглым взглядом свою комнату, Тимофеич вновь впал в раздумья. Тишину комнаты прервал стук в дверь. Открыв старый засов, он увидел Лаврина. Смерил суровым взглядом, но впустил в дом.
- Если хочешь есть, ужин ещё не остыл. Я тебе не слуга, захочешь – поешь, а если нет, то сиди тихо и на глаза мне не попадайся! – пригрозил старик, беря в руки книгу.
- Да ты хоть очки-то одень, а то книга в полбуквы, - ответил Михаил, доставая из рукава своей куртки бутылку коньяка, и ощутив на себе недовольный взгляд хозяина дома.
- Я мириться пришёл. Смотри вон, коньячку принёс, - Лаврин покачал бутылкой, делая вид, что разбирается в изысканных напитках, - пятилетней выдержки, да бьёт в голову по-старому, - сам собой засмеялся Лаврин.
- Не буду я с тобой пить!
- Между прочим, это ты меня принародно ударил!
- Поделом тебе будет! – возразил Тимофеич.
- Ну, как хочешь! Мне больше достанется.
Маленькая комната наполнялась густым голубовато-серым дымом, Лаврин сидел за столом, пил сам с собой недавно купленный коньяк и тихонько дымил окурок. Тимофеич сидел на кровати и читал книгу. Ситцевая занавеска тихонько колыхалась от ветра, проникающего из щелей закрытых окон. В комнате стояла тишина, изредка нарушаемая глубокими вздохами Лаврина после опрокидывания очередной рюмки.
Внезапно Тимофеич захлопнул книгу так, что брат вздрогнул, обул тапочки и подошёл к Михаилу. Тот смотрел, не зная чего ожидать.
- Вот тебе деньги, купи ещё бутылку, - сказал старик, доставая помятую купюру из кармана холщовых брюк.
Лаврин недоумённо посмотрел на брата, на секунду задумался и, посмотрев на часы, произнёс:
- Должен успеть, магазин ещё не закрылся. А деньги-то у меня есть ещё. Ты свои-то прибереги, явно не на это дело приготовлены, - Лаврин щёлкнул себя по шее, выдавая жест.
- Бери! А деньги Петрухи хватит транжирить. Отдать нужно. Он хоть и пацан совсем, а только не надо в нём с детства ненависть и недоверие к людям растить.
Лаврин послушно подчинился, быстро оделся и в дверях сказал:
- Так и быть, Петьке деньги я верну, - захлопнув дверь, Лаврин скрылся.
Тимофеич продолжил чтение книги. Однако его одиночество продлилось недолго, вскоре Лаврин забежал в дом, занося с собой снег и сильный ветер. Едва закрыв дверь, сел в прихожей.
- Быстрее лишь ветер в наших краях! – потёр ладони друг об друга и подул на них губами, чтобы согреть.
- А если бы по просьбе старика шёл, то и через два часа бы не вернулся, - произнёс Тимофеич.
- Зря ты так. Когда не ругаемся, я всё делаю с радостью.
- А мы пока и не мирились.
- Ну, это ведь пока, Вениамин Тимофеевич.
- Бросай лизоблюдство своё!
- Холодно на улице, - снимая валенки одной рукой, а вторую грея у рта, пожаловался Михаил.
Мужики сели за стол, налили по рюмке, чокнулись, выпили, закусили.
- Мишаня, пора заканчивать тебе играть в любовь. Сильно я был не прав насчёт того, что с Еленой вам надо ближе познакомиться. Браться за голову надо было, и ехать в столицу, - выдержав паузу, начал разговор Тимофеич.
- И что я буду делать в столице? Кем я там устроюсь? Разве что грузчиком на склад, да и то не доверят это бывшему грабителю.
- Устроиться на работу с твоим прошлым можно, главное не показать, а встать на правильный путь.
- Да? И что же ты называешь правильным путём? Вот ты правильно прошёл свой жизненный путь?
- Пойми одну вещь, Миша. Делать видимость и делать на совесть – это совершенно разные вещи. Я не наставлю тебя на правильный путь, это ты должен сам сделать. А я только предложил тебе, как брат твой. Правильный выбор тебя только к хорошему приведёт.
- Ты не ответил на мой вопрос.
- Выбирать дорогу тебе, и только тебе одному идти по ней. Но что бы ты не решил – это и будет твоя дорога. Свой путь я прошёл так, как мне хотелось. Много о чём я жалел в своё время, но если бы мне посчастливилось прожить жизнь ещё раз, то я прожил бы её так же.
- Не бывает так! – покачал головой Лаврин.
- Один из уроков, который дала мне жизнь, это то, что никто из людей на жизненном пути не встречается случайно. Никто. В молодости работал я в Лабытнанги, и однажды встретил женщину, которую полюбил, но к тому времени уже был женат. Передо мной стоял выбор – уйти от жены и жить в вечных муках совести, либо остаться с женой из чувства жалости и тех же угрызений совести. Насколько ты знаешь, выбрал я второй вариант. И не жалею об этом. Ни разу не пожалел. Кто знает, как бы сложилась моя жизнь, выбрав я тогда другую женщину.
- Как долго ты с ней был? – спросил Михаил.
- Достаточно долго, чтобы она родила ребёнка от меня. И ты первый человек, узнавший об этом.
- Вот это да, Тимофеич! Не ожидал от тебя такого.
- Я тоже когда-то был молодым. Поступил я, конечно, как трус, оставив молодую мать с грудным ребёнком на руках. Но первое время я помогал им: высылал деньги почтой, изредка навещал.
- Как думаешь, твой ребёнок знает о твоём существовании? Кстати, а кто родился?
- Родился сын. Я думаю, что он не знает обо мне, да особо это и ни к чему. Его мать сама решила разорвать наши отношения. Она знала, что я женат, и не хотела рушить то, что я имел. Она покинула свой дом с грудным ребёнком и уехала в неизвестном направлении. Честно говоря, когда она прервала связь, у меня словно камень упал с плеч полегчало.
- Тимофеич, а раньше не рассказывал мне такого.
- Чувствую, что недолго мне осталось, а посему должен был сказать всё это кому-то, кто поймёт. Или хоть попытается понять.
- С чего ты взял, что я пойму это? – усмехнулся Лаврин.
Тимофеич ответил на вопрос молчанием. Выдержав небольшую паузу, продолжил:
- Когда она уехала, всё стало на свои места. Я вернулся в семью, к жене – та с радостью приняла меня. Но я ничего ей не рассказывал. Я никогда не смог бы этого сделать.
Тимофеич поднёс рюмку ко рту и выпил, смакуя глоток.
За окном всё сильнее и сильнее поднимался ветер.
- Оставь Елену в покое. Оставь. Уезжай в город, забудь о ней. Она пострадает, порыдает да успокоится. Посвятит себя детям как раньше.
- Если честно, я давно пытаюсь от неё отделаться, а она прилипла как банный лист. Всё мне в своей любви признаётся. Надоела уже. Пару дней назад был у неё дома, так она о свадьбе заговорила. У бабы совсем крыша съехала.
- В этом ты сам виноват. Дал ей редкую в наше время и особенно в наших краях надежду.
- Мне теперь только чудо поможет, Тимофеич. За чудо! – две рюмки звонко чокнулись.
- Говоря о чуде, - начал, усевшись поудобнее, Тимофеич, - довелось мне в молодости лицезреть одно чудо. Был я тогда примерно твоего возраста и работал на газоконденсатном месторождении, вблизи города Лабытнанги. Работали мы усердно, платили нам исправно и щедро как первопроходцам в тех краях. Рядом с нашим рабочим посёлком было хантыйское угодье, где жил шаман. Как он сам признавался, он болел шаманской болезнью и был избран шаманом высшими существами. Однажды я и мой напарник отправились в этот самый хантыйский посёлок. Дело было молодое – разбирал интерес. Приняли нас сначала с небывалым гостеприимством, угощали яствами из оленины и рыбы. Вечером у костра мы наблюдали, как шаман играл на тумране, поочередно постукивая в свой бубен из оленьей кожи и взывая к духам на непонятном языке, вошёл в транс. Нас это испугало. А кто его знает – возьмёт да прибьёт сейчас стрелой к земле. И я попросил рядом сидящего ханта объяснить, что происходит. Конкретного он ничего не сказал, но к нашему удивлению, лишь покосив и без того узким глазом, сказал, что якобы духи потревожены приходом чужаков на их землю, и выражать своё недовольство они начнут, послав страшную кару. Немного покорчившись, шаман пришёл в себя. Мы осознали, что засиделись и начали собираться, как этот шаман добавил нам вслед, что когда мы вернёмся в посёлок, на нас обрушится сильный дождь, а ветер снесёт наши временные жилища. Естественно, не поверили мы ему, послали куда подальше. По пути к себе нас и вправду застал ливень, а ветер сорвал только что построенную крышу на вагоне – культбудке и перевернул всё оборудование. Да, было страшно. Утром с этим же приятелем, взяв по бутылке горькой да кое-каких продуктов, мы отправились к шаману – задобрить духов. Этого ханта мы не застали в посёлке и, извинившись перед жителями, оставили свои дары.
Вернувшись обратно, мы задумались о возвращении домой, на большую землю.
- Тут любой уедет, - поддержал Михаил, глубоко затянувшись сигаретой.
- Обратились с напарником к своему мастеру, рассказали, как всё было. Мастер наш, мужик опытный и мудрый, послал нас с товарищем на местную метеорологическую станцию. В силу малого жизненного опыта мы не сразу поняли, в чём подвох. В общем, когда мы прибыли на станцию, то встретили того самого шамана, руки которого были набиты пакетами с «огненной водой». Сам метеоролог рассказал нам позже, что хитрец-шаман – никакой не шаман вовсе, а проходимец, который в обмен на шкуры оленей и медведей получает спиртное, еду и погодные сводки на несколько дней вперёд. Конечно, надо понимать, что прогнозы у нас далеко не идеальны, но это сейчас, не в былое время, когда за произнесённое вслух безобидное слово можно было уехать на лесоповал. Но факт остаётся фактом: трюкач, если чем и обладал, то не шаманской болезнью, а редкой смекалкой, вымогая таким образом себе на проживание. А рассказ этот начал я не зря. Когда человек в отчаянии, он готов идти на абсурдные поступки, которые не всегда поддаются логическому объяснению. Чьи-то поступки безобидны, как у этого лжешамана, а чьих-то стоит опасаться. В моей старой голове не нашлось других примеров, поэтому привёл этот.
- Тимофеич, почему ты не всегда такой? С тобой интересно собеседничать!
- Хватит с меня, наговорился, пойду спать.
Тимофеич прибрал со стола, помыл рюмки, приготовил себе спальное место. Лаврин же сидел у окна с сигаретой и молча смотрел вдаль.
Глава пятая
Елена сидела рядом с кроватью Петрушки безотлучно, гладила его по голове, стараясь не разбудить.
Выполнив все домашние хлопоты, ей по-прежнему не хотелось спать, но сев в кресло, веки её стали тяжелеть с каждой секундой. Послышался лёгкий стук в дверь. Накинув крепдешиновую шаль с ярко-красным узором, посмотревшись в зеркало и поправив чёлку, Елена открыла входную дверь, стараясь не скрипеть. За дверью стоял Михаил, прикуривая сигарету от спички. Лицо его было румяным и свежим. На нём была новая стёганая куртка и брюки из драпового материала с клетчатым узором. Как показалось Елене, новый гардероб ещё больше подчеркнул мужественный вид Лаврина.
- Привет. Не ждала тебя сегодня.
- Привет. Догадывался. По делу явился.
- Заходи, на улице холодно.
- Зайду на минутку. Разговор есть.
- Ты не останешься сегодня?
- Не могу.
От неприятных предчувствий у Елены по телу побежали мурашки, сердце заколотилось, в глазах читался немой вопрос.
Войдя в дверь, Михаил решил не медлить, подул на ладони, растёр их и начал:
- Елена, пора прекращать наши встречи, я так больше не могу, - с досадой в голосе выдавил он.
Не успев ничего ответить, она разрыдалась, закрыв лицо ладонями, а Лаврин продолжал:
- Нельзя нам больше с тобой быть, плохо это действует на тебя, на твоё отношение к детям. Машку вон простудили, Петруха дома мало появляется. Нельзя нам больше так.
- А ты думал, гладко будет всё? – сквозь слёзы сказала Елена, - На том семья и строится!
- Семья? О чём ты говоришь? Какая семья из нас получится? – в недоумении округлил глаза Лаврин.
- Ты обещал жениться на мне. Говорил, что любишь… А я, дура, поверила. Какая же я дура… Поверила зеку!
- Во-первых, не обещал я тебе ничего, во-вторых, человек я порядочный, хоть и зек в прошлом, а в-третьих, если хочется под венец тебе, то и выходи замуж за кого другого без разбору!
Тут лицо Сибиряковой загорелось, она резко перестала плакать, лишь исступлённо посмотрела на Михаила.
- Так вот что ты имел в виду… А? нахал неблагодарный! – она замахнулась рукой и что есть мочи ударила его по лицу.
Оба замерли, глядя друг другу в глаза. С минуту они так стояли, затем Лаврин схватил Елену за руку, не глядя, скинул обувь и потащил её в кухню.
- Да что же ты делаешь, Лена? Не хочу я, чтоб Петька, проснувшись, меня тут увидел.
Лаврин с силой усадил её на стул, а сам присел на корточки подле.
- Скажи мне честно, ты любишь меня, Миша?
- Нет, не люблю. Хоть и нелегко мне это говорить, но ты просила честный ответ.
Глаза Елены вновь наполнились слезами, но на этот раз взгляд её выражал обиду вперемежку со злостью.
- За что ты злишься на меня?
- За правду твою жестокую!
- Жизнь-то продолжается, - пытался успокоить её Лаврин, - не могу я с тобой насильно быть. Тесно мне тут, в город надо ехать! – на ходу выдумывал он, - А тебе снова за детей взяться бы надо. Ты пойми, ну не смогу я их полюбить. Не смогу отцом им стать! Только хуже сделаю!
- Значит, в детях всё дело?.. Пошёл вон отсюда! – воскликнула Елена, - Уходи из моего дома и не приходи сюда больше! – уже в полный голос кричала она.
- Я про это и говорю, Лен, - попятившись, тихо произнёс Михаил. Дошёл до двери, обернулся, тяжело посмотрел на женщину и, выходя, произнёс:
- Спокойной но…
- Пошёл вон! – перебив, крикнула ему напоследок Елена.
Дверь закрылась, и она, опустившись на колени, стала тихо плакать, не в силах остановиться. Тяжёлые мысли одна за другой одолевали её разгорячённый рассудок:
- Неужто мои собственные дети это теперь моя обуза? А что если не быть мне любимой больше? – думала она. Так и просидела она в горьких раздумьях до самого утра.
- Мама, ты чего не спишь? Такая рань ещё, - зевая, вышел из комнаты Петрушка, - всю ночь не спала?
Елена, покачав головой, лишь подошла и крепко обняла сына.
Глава шестая
Утром понедельника Пётр проснулся раньше обычного, в предпраздничном настроении – ещё бы, сегодня же выписывают Машу. Он стал собираться в школу, надел свой любимый пиджак, затем присел на край кровати. Петя посмотрел в окно, за которым было ещё темно, и выла вьюга. Оглядев свою комнату, он вдруг почувствовал, как одиноко и пусто в ней без сестры.
Но до выписки Маши нужно было сходить в школу, и только потом они с мамой поедут за сестрой. И Тимофеич обещался поехать, он даже свою рубашку праздничную выгладил и брюки по стрелочке отутюжил.
Над кроватью Маши на плечиках висело новое платье, которое Елена купила по случаю выздоровления дочери, и отчасти оттого, чтобы хоть как-то загладить свою вину перед ней. Платье нежно-амарантового цвета с кружевами по подолу было аккуратно поглажено и дожидалось своей хозяйки.
- Вениамин Тимофеевич, вы спите, что ли? – буквально врываясь в дом старика после уроков, на ходу сбрасывая портфель, осведомился Петя и тут же рассмеялся в голос:
- А чего вы в шляпе? Не лето ещё. Вот рассмешили!
- А ты, как я посмотрю, в хорошем настроении, друг мой? – протянул руку для приветствия Тимофеич.
- Да, в хорошем. С занятий раньше отпустили, - ответил рукопожатием Пётр.
- Вот смотри, нашёл старую фотографию… Ну как, похож? – Тимофеич, деловито выпрямившись, протянул старый фотоснимок, на котором он был запечатлён совсем молодым в фетровой шляпе и белой рубашке. Правой рукой он держал пиджак за плечом, а под левую руку его держала красивая женщина с букетом тюльпанов. На фотографии губы Тимофеича украшала счастливая улыбка.
- Это ваша жена? – робко спросил Петя.
- Да, она, - улыбнувшись, ответил Тимофеевич, - вот решил посмотреть, как теперь будет сидеть на мне эта самая шляпа. Нравилось мне в ней щеголять молодым, а теперь выгляжу нелепо, а может, просто отвык от неё. Во всяком случае, она очень любила эту шляпу.
Он взял старую фотографию в руки, посмотрел на неё, продолжая улыбаться, сложил её во внутренний карман висевшей в прихожей куртки.
Ну что, поехали, Петька? Встретим сестрицу твою.
***
Лаврин пришёл на встречу Маши, как будто к собственной дочери – купил плюшевого медведя. В тот день, к удивлению всех, он был в приподнятом настроении. Даже Петя, увидев Михаила, впервые протянул руку сам. Тимофеич, глядя на это, тоже радовался и улыбался ещё и потому, что выпитая поутру чекушка грела его изнутри.
Маша, одетая в новое платьишко, кружась и танцуя, пела весёлую детскую песню. Радовались все, кроме Елены. Мысли в голове не давали ей поддаться всеобщей радости.
Встретив Машу из больницы, семья терпеливо дожидалась небыстрой процедуры выписки. Михаил заказал такси до самой деревни – пять человек, трое из которых были взрослыми, легко уместились в автомобиле. Так и добрались до дома.
Вечером ветер выл за окном так сильно, что казалось, это бесы вырвались из ада и теперь стонали, проклиная жителей деревни. Семья Сибиряковых, Тимофеич и Лаврин отмечали выздоровление Маши. По этому поводу Елена накрыла праздничный стол.
К концу вечера, вдоволь повеселившись, дети ушли спать, а взрослые продолжили застолье. Изрядно напившись, братья дружно уснули прямо за столом.
- Миша, пойдём спать, я детей уже уложила, - шепнула на ухо нетрезвым голосом Елена, чтобы не разбудить Тимофеича, похрапывающего за столом.
- Ты опять за своё? Дети ведь дома, разбудишь их, - полушёпотом ответил Михаил сквозь пьяный дрём.
- Дети крепко спят, нам они больше не помешают.
- Пошли. Тимофеича мы явно не поднимем до утра, - согласился Лаврин.
Он встал из-за стола, взял Елену за руку, после чего они отправились в спальню.
Уже в спальне, лёжа на кровати, Елена произнесла:
- Я люблю тебя, Миша. Я готова на всё ради нас с тобой. Нам теперь ничего не помешает… - в глазах Елены блеснула искра безумства.
За час до этого
Пока пьяный Тимофеич и Лаврин, посапывая, спали за столом, крепко выпившая мать разбудила детей:
- Петя, буди Машу, и одевайтесь! – велела она шёпотом.
- Мама что-то случилось?
- Всё хорошо. Одевайтесь, только тихо, и не будите наших гостей – они уже спят.
- Мама, а куда мы пойдём? Ещё ведь ночь… - спросонья спросила маленькая Машенька.
- Я сказала, быстро одевайтесь! – разозлилась женщина.
Маша вздрогнула, посмотрела на Петю, тот беспрекословно подчинился матери. Елена собрала детей, впопыхах оделась сама.
Выйдя на крыльцо, она ещё раз посмотрела за дверь, чтобы убедиться, что мужчины крепко спят. Выйдя за калитку, Сибирякова повела детей в сторону реки. Дойдя до места, где они остановились.
Маша спряталась за брата и тихонько плакала от холода и страха. Петя обнял её, посмотрев ей в глаза, и сказал:
- Не бойся, сестрёнка, - закрыл сестру собой. – скоро нам будет легче…
Пьяная женщина, в которую уже словно вселился демон, не ведая, что творит, схватила дочь и быстрым шагом направилась к проруби. Как ни плакала и как ни кричала девочка – её мать была неумолима. В голове её неслось сумасбродство мыслей, грязь, надуманные проблемы. Она не понимала, что делала. Но её словно направляла какая-то неведомая сила. Петя бежал за матерью, кричал, умолял её отпустить сестру, но та его как будто не слышала.
С силой Сибирякова швырнула дочь в покрытую тонким слоем льда прорубь. Петя оцепенел от ужаса, лёд захрустел, и девочка стала барахтаться в воде. Не раздумывая ни секунды, мальчик нырнул за сестрой прямо в верхней одежде, успев лишь скинуть валенок. Пытаясь вытащить её на поверхность, одной рукой держался за край проруби, а второй держал сестру. Некоторое время Петя справлялся, кричал, просил о помощи маму, но вскоре силы стали покидать его. Он почувствовал, что сестра больше не двигается. Он обмяк, сделал последний вдох и еле вымолвил:
- Как холодно, мама… - и скрылся в ледяном плену реки.
На тёмной улице воцарилась полная тишина.
Глава седьмая
По воле случая затеявший накануне рыбалку Олег Вячеславович вышел из дома около шести утра. Лютый мороз сопровождался треском рассыпчатого снега под ногами. Безжизненная, немая тишина стояли в деревне, лишь ветер изредка предательски нарушал её. Подойдя к проруби, мужчина обернулся вокруг себя, ища подходящее место. Тут его внимание привлекло что-то тёмное на снегу. Немного присмотревшись, он нагнулся и увидел синие рукавицы. Хотел подобрать их, и тут взгляд его упал на детский валенок. Горло сжал ком, в глазах потемнело. Предчувствуя что-то неладное, мужчина решил не медлить, а сиюминутно вернуться и вызвать милицию.
На следующее утро Елена, отрезвев, сама пошла в милицию и во всём созналась. Достойная презрения, она раскаивалась и плакала. Да только толку от этого было мало – детей уже было не вернуть.
Когда водолазы из города извлекли маленькие тела из проруби, такие чистые и юные, то даже самые хладнокровные сотрудники засопели, отворачиваясь не от мерзкого, а, напротив, от трогательного зрелища и начинали плакать. Петя умер, обнимая сестру. Он не отпустил её даже в последний момент своей жизни, стараясь отдать ей последнее тепло. Так они и погибли – навечно заключённые в объятия друг друга и мёртвые объятия ледяного плена…
Сибирякова прошла судебно-психиатрическую экспертизу, которая подтвердила её вменяемость. Суд отправил её в женскую исправительную колонию на 12 лет. Разные ходили слухи потом: кто-то говорил, что она повесилась, а кто-то слышал, что вскрыла себе вены. На самом деле Елена была жива, а расходившиеся слухи были лишь домыслами окружающих людей.
Через несколько дней умер Тимофеич. Его сердце не вынесло печальных известий. Он не мучился. Просто уснул и больше не проснулся, как однажды не проснулась его жена.
В день похорон Михаил, стойко перенёсший горькие события минувших дней, нашёл деньги в старом, потёртом красном сафьяновом кошельке. Ещё там лежало письмо. Не откладывая, Лаврин стал читать его:
«Дорогой мой Миша! Наконец-то, здравствуй. Коли ты читаешь эти строки, значит, нет меня больше на этой грешной земле, снял я свои тяжкие оковы.
Миша, ты прости меня, старого труса, но я так и не решился прийти к этому разговору при жизни.
Никогда ли тебя не смущала разница в нашем возрасте? А то, что я нашёл тебя в тюрьме, представившись двоюродным братом, неужто не смутило тебя? Я сказал тебе, что матери наши – сёстры, но я соврал. Миша, ты – мой сын! Ты и есть тот самый плод любви из города Лабытнанги, о котором я недавно рассказал тебе. Ты и есть тот ребёнок, с которым скрылась моя любимая женщина – твоя мама. Когда моей жены не стало, я начал искать тебя. Искал повсюду и нашёл тебя в тюрьме. Прости… Маму твою я так и не увидел, не успел попросить прощения, но ты и сам знаешь, как дорога она мне была. Столько всего упущено, сколько вины на мне, старом грешнике…
Позволь, Миша. Мне назвать тебя сыном! Дорогой мой, родной мой сын, спасибо за подаренные минуты. Не смог я признаться тогда, оттого сейчас и пытаю бумагу и твою без того неспокойную душу. Не суди строго. Прости меня, Михаил, если сможешь…»
Тимофеич.