Полёты во сне и наяву

Всё произошло так, как я неоднократно представлял себя в этой ситуации и даже попробовал описать в нескольких новеллах. В ту ночь я увидел, как поднимался над своим телом, спящим на широкой кровати со сброшенным от летней жары легким одеялом на пол. Но только кровать была узнаваема, а помещение представлялось по какому-то фильму о средневековой жизни – оно было узким и высоким, а под самым потолком гнездилось небольшое квадратное окно, в которое я вылетел вперёд ногами. Так плавно, словно легкоатлет, отбросив шест, покорял неведомую до сих пор спортсменам высоту.
Так и бывает? Так происходит с каждым человеком в Тот Самый Момент?
Приучив себя к молчанию во время наблюдений, я просто осматривался, паря над городом невидимой птицей, то поднимаясь, то опускаясь в тёмном небе, прижатым к домам тысячами огней. По ним можно узнать контуры кварталов и главные дороги. Всё виделось под каким-то необычным ракурсом, когда забываешь дневной город и думаешь, что ты здесь впервые. Впрочем, меня отрезвило имя любимой женщины. Оно было необычным в русских краях. Стефанина.
«Надо умудриться, чтобы найти себе девушку с таким именем», - ворчала мама, когда я привёл домой новую жену с ребёнком.
Екатерина Егоровна была высокого мнения о своём сыне и тоже подыскивала ему надёжную пару. О лучшей снохе - соседке по противоположному дому, чем пятидесятилетняя Галина Артёмовна, и не могла мечтать. А ведь мне было чуть за сорок, когда я наконец расстался со своей первой женой. Расстался, потому что дети уже подросли и у них появились интересы, которые далеки от переживаний о разведённых родителях. Так думал тогда.
Стефанина была той красавицей, которую, казалось, невозможно добиться. Статная, русоволосая, со славянским лбом, характером казачки.
«Мама у меня тамбовская и не понятно, каких аристократических кровей, всё у неё тонко выстраивалось и в отношениях, и в хозяйстве. Знала обо всём, словно освоила весь Интернет, о котором в предвоенные годы тогда никто не подозревал.  А папа из воронежских казаков. Высокий, красивый, всего добивался сам. Он нашёл маму после ранения в войну. Был лётчиком. - И без перехода. - В нашей крови было столько намешено! И русские, и польские, и чухонские корни, может и другие корешки!»
Речь у Стефанины изящна до изумления, вот-вот, ещё и итало-французские корни  сказываются, была такая, что записывай за ней и издавай книгу: выверенная, красивая, эмоциональная!
Я думал, что добился её, преодолевая множество препятствий, благодаря своим качествам.
Какая наивность! Конечно, некоторые качества и моя настойчивость привлекли женщину, но ровно настолько, чтобы не осуждать себя в неразборчивости. Её главная и всепрощающая цель – дочка. Воспитывать её при муже-алкаше было преступлением!
Когда он где-то задержался после очередной попойки, Стефанина с небольшим узелком и девочкой за руку вышла ко мне в вечернюю полутьму остановки транспорта, где жила. Мы сели в троллейбус и, поколесив по городу, приехали ко мне.
А потом что-то случилось, непонятное мне, когда я вернулся из поездки. В аэропорту меня встретила Стефанина и сказала, что уехала от меня, договорилась со свёкром и тот оставил для неё однокомнатную квартиру.
Она умела договариваться и убеждать. Но, как я понял, с мамой моей не сумела. Мы снова начали с ней встречаться, хотя уже расписались в загсе и были документально оформленными мужем и женой.
А потом ещё одна была командировка, на Дальний Восток, которая оказалась с тяжелым финалом для меня - телеграммой о смерти мамы. Эта трагедия – отдельная тема, хотя говорить так о своей жизни по крайней мере цинично. Но я же писатель! Вот он "материал" на собственной шкуре!
Мне стыдно об этом рассуждать, но отстраненная «писательская» позиция помогла мне тогда пережить и «фокусы» Стефанины, и странную смерть мамы, забитой какой-то железякой из набора инструментов, лежащих на балконе. Кто о них знал? Только моя первая бешенная жена Лидия. Её зачали в тюрьме от охранника. Срок за какую-то гражданскую повинность в сталинские времена моей предстоящей теще сбросили, и она родила мне жену.
Вот такие дела! На несколько романов хватило бы, не увлекись я фантастикой и мистикой! Опытные сотрудники нашего журнала советовали мне бросить вымышленные темы! Они, родные, вот - пиши о детях и стариках! Благодатный простор для начинающего писателя! Нет, же, подавай мне измышления Рей Брэдбери и Айзека Азимова!
И вот я стал жить в пустой квартире, соседки отмыли кровь мамы на линолеуме пола, спал на широкой кровати, стоящей на балконе, широком, как комната. Соседи снизу поставили под ним газовую плиту, и та горела почти круглые сутки, создавая «тёплый» пол. Мы со Стефаниной прыгали на эту кровать с криками «Пятки жжёт!»
А это нас жгла обоюдная страсть!
Мне можно верить. Я перечитал всего Стивена Кинга и восхищался его девочкой, воспламеняющей взглядом. Он всегда вдохновлял меня своим анализом страшных событий на фоне обычной американской жизни, в которую, однако, ворвался первый советский спутник, о котором зрителям, среди них был и маленький Стивен, объявил директор кинотеатра, прервавший сеанс. Но я реально отстраняю от себя ужастики этого писателя, как преднамеренные страшилки. Реализм их создания на обыденной почве – вот перед чем я преклонялся перед ним.
Как теперь быть мне, летящему в тёмном небе столицы, изворачиваясь между высоток со сталинскими шпилями, высоток Москва-Сити, стараясь не впутаться в трамвайно-троллейбусные провода при скольжении с высоты? Это были мои часто повторяющиеся сны, в которых я брал с собой тех, кого особенно любил в то время. Однажды я спасал своих мальчишек с территории в футбольное поле, опоясанной колючей проволокой, вытаскивая их поочерёдно. У меня были огромные силы, когда я обнимал и носился с оступившимся в жизни ребёнком по просторам земной атмосферы.
И вот сейчас меня самого сюда вынесла некая сила. Она разделила меня на невидимого, и на моё тело, лежащее на балконе с сильно подогретым цементным полом.
И словно током пронзило! Стефанина! Я лечу к ней! Она недалеко, в четырёхэтажном доме, специально построенном для ветеранов партии, некогда занимавших высокие посты. Свёкор Стефанины по первому браку и был таким. Ему оставалось немного ещё жить, но он согласился уйти на прежнюю квартиру Стефанины потому, что знал, о своем раке печени. Он ещё надеялся, что его свихнувшийся от медицинского спирта сын вернётся в семью.
Я приземлился на балкон третьего этажа и влетел в комнату. Стефанина лежала на кровати в лёгкой льняной ночной рубашке. Её ноги были оголены, руки разбросаны в каком-то ночном беге. Она умела спать на спине. Красивая, как на том рисунке, что сделал в сквере перед Большим театром художник того же театра, подрабатывающий уличной торговлей портретами карандашом. Его фамилия Безруков. А кто он в этой династии? Недосуг разбираться.
Дочка лежала в своей кроватке и над ней вился комар. Но он улетел, испугавшись меня бесплотного и со свирепым взглядом.
- Максим…
Это Стефанина позвала меня во сне.
Я приземлился на край кровати.
- Ты здесь?
Но жена спала. Вбросив руку перед собой и повернулась на левый бок, с которого
обычно лежал я…
Я проснулся. Уже было утро. Теплое августовское утро. Но ночные путешествия не исчезли, они ещё больше обозначились сюжетными контурами. И не только сюжетными.
На часах было около восьми утра. Я взял телефон, набрал номер с портретом жены.
- Да! – Немного молчания. - Я знаю, ты мой муж. Я собираю Элину в сад. Жди меня там.
Никаких охов и ахов. Перегорело и кануло в вечность. Мы нужны друг другу. В этом вся соль жизни.
Я рванулся, было, к окну балкона. Но вспомнил, что вешу около семидесяти и на асфальте меня долго будут собирать. Нет, уж, через дверь!