О любви, которой не было. книга 3

ТРИЛОГИЯ "КРАСНОЕ. ПОЛУСЛАДКОЕ"
повесть третья
О ЛЮБВИ, КОТОРОЙ НЕ БЫЛО

Название: О любви, которой не было
Эпиграф:
О любви, которой не было,
О любви, в которой было бы
Всё, о чём мечтаешь ты…
(Группа «Непара»)

ГЛАВА ПЕРВАЯ. КАК ДВА САПОГА
1.
С Улькой мы познакомились на первом курсе института первого сентября — в первый же учебный день. Как сейчас помню: узкий пролет коридора, огромный подоконник, зеленые стены и белоснежная дверь в аудиторию. Мы ждали, когда она распахнется и можно будет, наконец, занять свои места. «Мы» — это компания новоиспеченных студентов, знакомых друг с другом разве что по абитуре. От нечего делать оживленно болтаем, разведываем: кто где учился, из какого города приехал, что любит… Словом, присматриваемся, приглядываемся, кучкуемся по интересам.
Радость бурлит во мне. Еще бы — мне семнадцать лет, школа осталась в прошлом, вступительные экзамены тоже. Я студентка настоящего вуза и чувствую себя совсем взрослой. А как гордо звучит: «журфак»! Профессия-то престижная. Впереди видится блестящая карьера и работа в лучших изданиях страны. Мечта и реальность сближаются так ощутимо, что энергия переполняет меня. Обычно замкнутая и тихая, я вдруг становлюсь открытой и общительной.
Сама не замечаю, как втягиваюсь в беседу с незнакомой симпатичной ровесницей — обладательницей коротко подстриженных то ли каштановых, то ли темно-рыжих волос и глаз цвета оливок. Слово за слово, фразы и шутки сыплются напропалую, как бисер из порванных бус. Мое чувство юмора, ее чувство юмора… И вот мы обе уже ощущаем, будто знаем друг друга всю жизнь.
— Юля, — наконец представляюсь я.
— Уля, — бойко щебечет она.
Белоснежная дверь распахивается, и мы в потоке однокурсников шустро занимаем места в первом ряду.
— Будем сидеть вместе? — не помню, кто это предложил, я или Ульяна, но ответ был утвердительным:
— Разумеется.
И это соглашение двух вчерашних школьниц, напуганных переменами и ищущих опору в новой жизни, определило все следующие пять лет. С тех пор мы стали неразлучны: на лекциях и семинарах, по дороге домой, во время бесконечных вечерних прогулок и многочасовых телефонных разговоров.

2.
Нашу с Улей дружбу мало кто понимал. Особенно когда к старшим курсам наметились перемены в характерах и фигурах: от девичества мы быстро перешли к женственности, теряя былую наивность взглядов. Однокурсницы то и дело указывали на нашу внешнюю и внутреннюю непохожесть.
— Что вас держит вместе? Вы же такие разные! — нередко спрашивали они.
— На самом деле мы очень похожи, — парировали мы, уверенные, что нашу дружбу ничто не разрушит. — Как зеркальные близнецы: где у одной правое, у другой левое. Как два сапога — пара!
На первый взгляд окружающие были правы. Внешне мы отличались, как коричневые туфли на шпильке и кремовые босоножки. Уля — высокая, длинноногая шатенка, слегка склонная к полноте (что ничуть не мешало ей нравиться парням), с раскосыми темно-зелеными глазами и «аппетитными» формами. Я — маленькая, худенькая, со светлыми волосами и янтарными глазами. Моя фигура не имела достоинств Ульяны, но тонкая талия выгодно подчеркивала узкие бедра.
Темпераменты тоже представляли собой контраст: холерик-сангвиник и холерик-меланхолик, экстраверт и интроверт, стерва и тихоня. Дополняли ли мы друг друга или это я, склонная подстраиваться под людей, совпала с ней в жизненных приоритетах? Именно по последнему пункту было полное попадание. Обе — сумасшедшие творческие личности, мечтающие стать великими писательницами, мы бесконечно изводили друг друга своими наивными сентиментальными рукописями. К тому же обе были законченными эгоцентриками: тщеславные, амбициозные, обожающие внимание. Просто в ней это проявлялось ярче, во мне — тише. Именно амбиции стали клеем, скрепившим нашу дружбу.
— Мы куда больше похожи, чем кажется, — объясняла она девчонкам, для которых я была «зажатой тихоней с кучей тараканов в голове».
— Как вы вообще сошлись? — удивлялись однокурсницы, симпатизировавшие мне куда больше. — Ты добрая, прямодушная, отзывчивая… А она? Высокомерная, заносчивая стерва, идущая по головам!
— Вы не правы, — защищалась я. — Мы с ней похожи.
— Вряд ли. Нам кажется, она тебя просто использует. Ты для нее столько делаешь, а она тебе ничего не дает взамен.
На это я лишь беспечно пожимала плечами. Некоторая доля правды в их словах, конечно, была, но по большому счету — нет. Да, я помогала ей, но не потому, что Ульяна просила об этом. Просто я была безудержна в своей щедрости к тем, кто мне дорог, и на первых порах действительно делилась успехом с лучшей подругой.
На экзаменах, если она не знала ответа, я писала на её листке всю необходимую теорию, усвоенную мною за бессонные ночи перед сессией, — и зачетка подруги пополнялась отметками «отлично». На семинарах я отвечала чаще всех, а в конце занятия нагло лгала преподавателю, что Уля вносила не меньший вклад в дискуссию и тоже достойна баллов за активность. В первое время это прокатывало.
Последний экзамен по старославянскому языку пришелся на день рождения Ульяны. Парты, за которыми мы сидели, располагались друг за другом. Мы украдкой перешептывались и обменивались записками. Увы, языки всегда давались мне тяжело, и я усиленно пыталась сосредоточиться, чтобы вспомнить тему «Первая палатализация». У Ули, напротив, были явные лингвистические способности, но в тот день она почему-то плохо подготовилась. Словом, помочь я ей не могла.
Чтобы хоть как-то загладить вину, я, внаглую глядя на преподавателя, достала шуршащую, перевязанную бантом коробочку и поставила на парту подруги. Затем вытащила из кармана фольгу с кусочками шоколада — так, «для активации мозга».
— Юля, что это вы там достали? — сердито отчеканила Наталья Семеновна.
Я испуганно подняла глаза. Преподавательница стояла прямо над душой. Не хватало только, чтобы меня заподозрили в использовании шпаргалок и выгнали с экзамена!
— Ничего такого, — пролепетала я. — Это шоколад. А в коробке... подарок для Ули. У нее сегодня день рождения!
Убедившись, что я не вру, Наталья Семеновна отошла, но, уже сидя за своим столом, продолжала настороженно поглядывать в нашу сторону.
Помню: взяв шоколадку и листок с ответом, я уверенной походкой подхожу к преподавателю и присаживаюсь напротив. От волнения неожиданно для самой себя протягиваю Наталье Семеновне оставшиеся дольки:
— Угощайтесь.
Та, соблазненная сладкой «взяткой» и, видимо, успевшая проголодаться, не заставила себя упрашивать: отломила кусочек и положила в рот. А я начала собирать воедино знания о процессах, происходивших в старославянском языке много столетий назад.
— Хорошо, — она расписывается в зачетке.
Обрадованная, я отдаю ей остатки шоколада и выпархиваю из аудитории, слыша за спиной фамилию Ули. Через двадцать минут дверь открывается, и довольная подруга спешит ко мне:
— Юля, спасибо громадное! Она мне хотела «три» влепить, но вспомнила, что у меня день рождения, и накинула балл. У меня «четыре»! Как ты додумалась такую штуку провернуть?
— Ничего не придумывала, — отвечаю, — как-то само собой вышло.

3.

Но не надо думать, что Ульянка пользовалась моей добротой, ничего не давая взамен. Напротив, бывали моменты, когда ее помощь становилась действительно незаменимой. Например, во время контрольных по старославянскому, английскому и русскому. У меня какая-то врожденная языковая бестолковость, и даже простейшие правила всегда давались с трудом. Что касается Ули, то в области лингвистики она — талант. То, на что я тратила много сил и зубрила часами напролет, у нее получалось удивительно легко. Обладая тонким чутьем, она сдавала зачеты играючи, почти не готовясь. Ей запросто дались три иностранных языка: английский, французский и немецкий (последние она изучала на факультативах). Так что на контрольных ее помощь была неоценимой: она подсаживалась ко мне так близко, что я без труда (и зазрения совести) могла всё списать. Уля сдавала свой листок лишь тогда, когда убеждалась: я успела скопировать орфографию и пунктуацию.
— Ульяна, я ищу промоутера для акции в магазине. Мне кажется, ты идеально подойдешь, — как-то предложила ей Света.
Света была рослой симпатичной девушкой, старше всех на курсе — ей уже исполнилось двадцать четыре. Мы, кому не было и двадцати, воспринимали ее совсем взрослой. Ей полагалось быть самостоятельной: приехав из малюсенького городка, она очень нуждалась в деньгах и устроилась менеджером в рекламное агентство.
— Я соглашусь, только если ты возьмешь и Юлю, — поставила условие Уля.
— Это плохая идея! Юля слишком робкая и зажатая. Неподходящий вариант, — долго сопротивлялась Света.
— Это мой окончательный ответ, — уперлась подруга.
И Свете пришлось сдаться:
— Юля, приглашаю тебя поучаствовать в рекламной кампании сигарет. Будешь «подменной»? — понуро попросила она.
Уже после окончания вуза я узнала, кому на самом деле обязана своим первым заработком.
— Юля, я хочу пригласить тебя на день рождения, — сказала как-то Оля, еще одна наша однокурсница.
Мы общались с ней еще с абитуры. В наш город она приехала из Вологодской области, и ей выделили место в общежитии. Впоследствии я провела немало часов в 213-й комнате в компании Оли и трех ее соседок, которых стала считать близкими друзьями. Мы гадали на картах, сплетничали, делились печалями и радостями и — гораздо реже — вместе делали домашнее задание. Но когда дело касалось Ульяны, я была категорична:
— Пойду, только если пригласишь Улю…
— Но я ее терпеть не могу! Зазнайка! — фыркнула Оля. — Ну ладно, только ради тебя…
Порой меня злило, что они не верили в искренность нашей дружбы. Видели бы они нас вне стен института! В Уле была заложена какая-то особая, вызывающая доверие энергия (или мне тогда так казалось), поэтому в ее обществе я быстро раскрепощалась.
Мы гуляли вдоль реки до самого каменного моста, бросали монетки в воду, загадывая желания: «Хочу сдать экзамен на "отлично"…», «Хочу найти хорошую работу», «Хочу…», «Хочу…», «Хочу…». Одно время нашей любимой забавой стали розыгрыши, причем жертвами становились случайные прохожие.
— Уля, где твой кошелек?! — истошно орала я.
Та начинала рыться в сумке, после чего лицо ее принимало трагическое выражение:
— Кажется, потеряла… Блин, там было десять тысяч! Мой на новый маникюр дал… А я потеряла, вот горе!
— Вспоминай, где ты была, — подыгрывала я, изображая крайнюю озабоченность.
— Где-то под мостом! — рыдала она так убедительно, что сам Станиславский остался бы доволен.
Зеваки начинали настороженно поглядывать в нашу сторону. Мы спускались под мост, делали вид, что что-то ищем, а затем уходили, прячась неподалеку в кустах. Оттуда мы наблюдали: не клюнул ли кто на нашу наживку? Если обман удавался, мы, довольные и хохочущие, скрывались в парке. Там, пристроившись на скамье под навесом цветущих яблонь, мы весело резюмировали:
— Давай бросим журфак и поступим в театральный!
Вторая забава, волновавшая нас на младших курсах, — сочинение острот в духе «Камеди Клаба». Проходя мимо ароматной сирени и обязательно сорвав себе веточку, Улька могла с самым одухотворенным лицом, будто читает Пушкина, выдать:
— Шла Саша по шоссе и сосала… шлюшка…
Я тут же подхватывала:
— Отгадай загадку: «Сшит колпак не по-колпаковски, надо колпак перевыколпаковать. Что это?»
— Презерватив! — мило хихикала она. — Теперь моя очередь. Назови три общих черты парней и комаров?
— И те и другие пьют кровь — это раз. Любят оголенные части тела — это два. И три… и те и другие ищут, куда бы… засунуть…
Наш смех тонул в теплом майском воздухе, смешиваясь с запахом цветущих кустарников. Иногда мы ловили на себе испуганные взгляды прохожих: те явно гадали, пьяные мы, под наркотиками или просто сумасшедшие. Нас это только больше вдохновляло. Как здорово, когда тебе восемнадцать, синее небо распахнуто перед тобой, как обещание, а солнце шлет золотистые лучи, будто воздушные поцелуи, согревая своим теплом.

4.
 
На втором курсе Уля задумала глобальный труд — любовный роман о себе любимой: красавице, умнице и мечте всех мужчин мира. Именно такой она видела себя на страницах рукописи: маститая журналистка, в которую влюбляются все кому не лень. Сама же она отдала сердце охраннику Антону, и это, конечно, была «величайшая любовь».
Ознакомившись с творением подруги, я взамен заставила ее прочесть мою повесть о художнице-неудачнице Василисе. Мне было скучно писать про идеальных героинь: я тяготела к «достоевщине», вот и настрочила страниц на сто социальную драму. Было здесь и над чем посмеяться, но смех этот был злым, едким и сатирическим.
— Юля, мне обидно! — осталась недовольна Ульяна. — Ведь я — прототип Ани, подруги Василисы. Я рада, что ты меня включила, но почему я получилась настолько карикатурной?
— Я тебя хоть так изобразила, а ты вообще обо мне ни слова не написала! Всё о себе и о себе, — высказала я ответную обиду.
По сюжету моя Василиса должна была лишиться невинности. Сама я на тот момент была девственницей, и слишком вымученную постельную сцену Ульяна раскритиковала просто зверски, то и дело повторяя: «штампы!», «надуманно!». Поняв, что без личного опыта не обойтись, я быстро нашла его с одним из старшекурсников. Мне не понравилось, зато через два дня я гордо объявила подруге:
— Переделала сцену. Читай! Я даже невинности лишилась ради этого дела.

— Теперь понятно, почему ты так похорошела… — задумчиво произнесла Улька, глядя на меня так, будто видит впервые.
— Похорошела? — удивилась я.
— Ну, до этого ты была как… миленький бутон. А два дня назад он распустился. Я почувствовала, что ты стала какой-то другой, будто пробудилась твоя женственность… Правда, ты очень изменилась. Но мне всё равно обидно, что ты лишилась невинности раньше меня!
— Вот так-то, я тебя опередила, — я улыбнулась с торжествующим видом.
— А теперь рассказывай: как это было? С чего началось?..
— Ну, я выбрала парня и поехала к нему в гости — якобы посоветоваться по одному вопросу…
— И «посоветовалась», значит… — озорно сострила Ульяна. — Ну, рассказывай дальше. И побольше подробностей!
Спустя неделю она заявилась ко мне домой. Все та же грива волос неопределенного цвета (в них так причудливо сплелись коричневый и рыжий, что я и сегодня не скажу, какой доминирует — локоны менялись в зависимости от освещения), то же личико и хитринка в оливковых глазах… Кажется, внешне ничего не поменялось, но я кожей чувствовала: Улька стала другой. Если раньше в ней было что-то от дикой кошки, которая гуляет сама по себе, то теперь передо мной сидела домашняя киса — мирная, сытая и довольная. Словно прочтя мои мысли, она важно спросила:
— Ты ничего во мне не замечаешь?
— Замечаю, — и я тут же озвучила сравнение с кошкой.
— Ты права. Я «посоветовалась» с Антоном. В общем, для первого раза всё было потрясающе! О, как мне теперь стыдно… — она театрально, с напускной скромностью, опустила глаза.
— Почему?
— Потому что ты сделала это ради искусства, а я — из похоти!


ГЛАВА ВТОРАЯ. ИГРЫ В ТРЕТИЙ ЛИШНИЙ
1
На четвертом курсе в наших отношениях пошла трещина. Началось внешне ничем не проявленное соперничество, и, справедливости ради отмечу: счет во всех сферах был не в мою пользу.
Начиная с внешности. Молодые люди не раз говорили, что я очень хорошенькая: изящная фигурка, миловидное личико, соломенные волосы, стараниями опытного парикмахера превращенные в золото. Но главным своим преимуществом я считала глаза. Их радужка состояла из двух слоев: внутреннего желтого и тонкого темно-карего внешнего кольца. Это создавало иллюзию янтаря, заключенного в красивую оправу. Но даже редкий цвет глаз не спасал, когда Ульяна стояла рядом. Все взгляды приковывались к ней, и я чувствовала себя дурнушкой при ослепительной подруге. Или, если точнее, второстепенным персонажем фильма, где в главной роли — всегда она.
Ульяна была необычайно грациозна и обаятельна. В каждом ее движении сквозила неприкрытая сексуальность, лишенная, впрочем, вульгарности. Теперь прогулки по набережной или посиделки в парке становились для меня мукой: к нам то и дело подходили знакомиться, но быстро становилось ясно, что интересует их только она. Глотая обиду и не подавая виду, я тянула лучезарно улыбающуюся Улю за руку как можно дальше от этих парней.
Походы на рынок за одеждой превратились в тяжкую обязанность. По траектории нашего пути постоянно сигналили автомобили, а стоящие у прилавков мужчины, исходя слюной, охали: «Какой красывый дэвушка!»
Впрочем, не все подруги Ульяны реагировали на ее привилегированное положение так остро, как я. Иные, напротив, уговаривали ее на совместный шопинг, рассчитывая на выгодные скидки от продавцов ради прекрасных глаз спутницы. Придумывали и другую хитрость: приглашали ее на вечеринки, чтобы потом бесплатно уехать на такси. Сколько было случаев, когда извозчик отказывался от денег, объясняя: «С такой красавицы брать неловко!»
Повышенное мужское внимание к подруге отзывалось во мне самой злой, самой черной завистью, с которой я справлялась с огромным трудом.
;Ладно внешность — сколько фильмов снято и романов написано на тему «красивая дурочка и умная дурнушка», где последнюю в финале ждет хоть какой-то триумф. Но, к сожалению для меня тогдашней, это был не наш с Ульяной сюжет. Уля была не просто умна — она была остроумна, сообразительна и обладала феноменальной памятью. Меня всё больше раздражала житейская несправедливость: я тратила вечера на зубрежку лекций, а ей это было не нужно. Достаточно было два-три раза прочесть текст, и она воспроизводила его до малейшей запятой.
Впрочем, если бы всё ограничивалось внешностью и учебой, я бы не так страдала. Но Ульяна незаметно зашла на территорию, с которой были связаны все мои амбиции. В журналистику! И этого простить ей, как я ни пыталась, не удавалось.
Еще со школьной скамьи взрослые подпитывали меня восхищением моими литературными способностями. От учителя литературы до руководителя группы юнкоров в городской газете — все как один твердили, что из меня выйдет толковый репортер. Я так привыкла к похвалам с обязательными приставками «очень талантлива» и «далеко пойдешь», что воспринимала их как нечто само собой разумеющееся.
И вот вузовские преподаватели на парах вместо того, чтобы восхищаться моими репортажами и заметками, вовсю восторгаются работами Ульяны. Они зачитывают целые цитаты из ее текстов, называя их «высшим пилотажем». Мои же материалы, напечатанные в студенческой газете рядом с ее фельетонами, никто не замечал — они просто таяли в лучах искрометного юмора всеобщей любимицы.
Надо ли говорить, что всё это отзывалось во мне бесконечными слезами в подушку? Попытки подавить зарождающуюся ненависть в конце концов погрузили меня в затяжную депрессию с редкими проблесками надежды.

2.

Впрочем, наше общение с Улей постепенно сходило на нет. Ее без остатка затянули отношения с неким Антоном, охранником на градообразующем предприятии. К моему облегчению, Ульяна всё реже появлялась на лекциях, наши вечерние прогулки прекратились, и о том, что происходит в ее жизни, я узнавала теперь только из телефонных звонков:
«Алло, Юля! У нас с Антоном была потрясающая ночь! Секс просто феерический...»
«Юля, сегодня утром он проснулся и назвал меня Ксюшей! Как ты не помнишь, кто это? Его бывшая жена, которая ушла от него два года назад… Получается, он о ней до сих пор думает...»
«Юля, я так несчастна. Спросила сегодня: "Как ты ко мне относишься?", и знаешь, что он ответил? "Хорошо". Не "люблю", не "нравишься", а просто — "хорошо"…»
«Юля, он уже неделю не звонит! Наверное, бросил. Как я могу сама ему набрать? Не могу! Почему? Я гордая! Может, завтра погуляем?»
«Юля, не смогу сегодня погулять. Он наконец позвонил и попросил приехать! В общем, не могу долго разговаривать, побежала прихорашиваться!»
«Юля, какой фантастический секс у нас был этой ночью…»
«Юля, он бросил меня! Понимаешь, бросил… Как объяснил? Чушь какая-то: не хочет, видите ли, портить мне жизнь. Он — простой охранник и навсегда им останется, а у меня, мол, блестящее будущее. И вообще, он старше на пятнадцать лет, мне надо найти кого-нибудь помоложе… Господи, ну почему я такая несчастная!»
«Юля, мне надоело по нему плакать. Хватит с меня двухнедельной депрессии! Всё, начинаю новую жизнь. Погуляем вечером? Встречаемся там же, у реки».
«Юля, эта сволочь объявилась! Месяц назад бросил, я кое-как пришла в себя, начала снова радоваться жизни, а он заявляет, что скучает и не может без меня. Нет, я его никогда не прощу! Пусть катится куда подальше!»
«Юля, мы с Антоном помирились! У нас была такая потрясающая ночь... Да, он не сказал, что любит, но Ксюшей больше не называет. А это уже прогресс!»
«Юля, он не звонит мне уже неделю. Пойдем погуляем?»
«Юля, перезваниваю сказать, что погулять не получится. Антон позвал к себе. У меня на сборы всего полчаса!»
«Юля, у нас с ним была такая потрясающая ночь…»
«Юля, у меня задержка уже полтора месяца. А вдруг я беременна? А вдруг Антон бросит меня, когда узнает?»
«Юля, всё хорошо, я не беременна. Хотя… а если бы была? Как бы он поступил? Неужели бы бросил? Надо проверить».
«Юля, он не прошел проверку. Вчера я мимоходом упомянула, что у меня большая задержка… А еще, когда мы пошли в магазин — ему за пивом, мне за соком, — я с тоской посмотрела на банку соленых огурцов и сказала: "Чего-то огурчиков хочется!". Пришли к нему домой, я добавила, что меня немножко подташнивает… И знаешь, он побледнел, в глазах появился страх. Он пробормотал: "Так, значит, задержка, огурчики и тошнота… Ладно, если беременна — дам денег на аборт". Сволочь! Всё, я теперь точно решила: ухожу от него!»
«Юля, знаешь, я передумала уходить. В конце концов, мне сейчас не нужны ни семья, ни дети…»
«Юля, прости, что звоню в два ночи. Да, понимаю, что спишь. От него СМС пришла: "Давай расстанемся!". И всё, никаких объяснений… Ладно, подъехало такси. Еду к нему — пусть эта скотина хотя бы объяснит, чем я его не устраиваю!»
«Юля, представляешь, приезжаю к нему, требую объяснений, а он опять ту же лабуду несет: "Я тебя не заслуживаю, кто я, а кто ты… я же простой охранник, да и намного старше… И потом, никак не могу забыть бывшую жену". Ты права, он сволочь! Но как же мне жить дальше? Мне кажется, я просто умру, ведь я так люблю его! Может, вечером погуляем?»
«Юля… Ну всё, я решила завязать с депрессией. И так две недели рыдаю. Начинаю новую жизнь! Сходим завтра в кино?»
«Юля, в кино не получится. У меня свидание. Помнишь Славку из медакадемии? Он еще ухаживал за мной, а я дала ему от ворот поворот. Тот самый, темноволосый и синеглазый. Решила дать ему шанс. Ты права: клин клином вышибает! Он поможет мне забыть эту сволочь. Сегодня идем в кафе…»
«Юля, эта сволочь опять объявилась! Месяц! Месяц я по нему убивалась, а когда начала потихоньку забывать — он снова тут как тут. Опять это "начнем всё сначала", "мне плохо без тебя" и бла-бла-бла. Знаешь, я буду редкой дурой, если снова на это поведусь. Короче, я его послала».
«Юля... Он снова звонил и звал к себе, но я отправила его на три буквы. Пошел он!»
«Юля, мы с Антоном помирились. Ночь была потрясающая: мы три раза занимались этим ночью и два — утром! Да помню я про сессию... Не бойся, прорвусь. Кстати, вчера декан сказала: если я и на пятом курсе буду так же блестяще учиться, получу красный диплом. И еще — со следующего года мне будут платить губернаторскую стипендию вдобавок к основной… А Славка? Он поймет. Все равно у нас ничего не было: кафе, кино, прогулки, ну, поцеловались пару раз. Считай — ничего серьезного».
«Юля, эта сволочь не звонит уже неделю. Самой набрать? Не могу, я гордая».
«Юля, у нас была такая фантастическая ночь!»
Я уже вяло реагировала на перипетии в отношениях Ули и Антона, больше напоминавшие затянутую мыльную оперу. Поначалу я даже негодовала: как такая шикарная девушка, по привычке сохранявшая статус «лучшей подруги», позволяла какому-то охраннику с образованием не выше ПТУ вытирать о себя ноги? Тем более что ее благосклонности добивалось столько стоящих парней.
К тому же я всё сильнее сближалась с девчонками из 213-й комнаты — именно у них теперь пропадала после пар. Произошло и другое важное событие: наметилась практика в престижном издании. Это вернуло мне былую уверенность и почти потерянную веру в большое будущее. Мысли о карьере удачно вписывались в тему дипломной работы, которую подсказал преподаватель основ рекламы и социологии журналистики:
— Мне очень понравились обе ваши курсовые. Их легко можно объединить в диплом. Что вы об этом думаете?

3.

Очередной учебный год подходил к концу. Весна была ранней, а лето обещало быть очень жарким: еще только первые числа июня, а сирень вот-вот отцветет. Ее нежный аромат смешивался с запахом свежескошенной травы, охапки которой подсыхали по краям газонов. Солнце за окном так и манило всё бросить и отправиться на пляж. Но нет, приходилось сидеть за столом и готовиться к экзамену по «Зарубежной литературе ХХ века». Стопки книг, учебники, конспекты… Просто не представляю, как всю эту информацию за три дня и ночи впихнуть в голову.
Это сейчас те времена вызывают у меня ностальгию, а тогда учеба воспринималась тяжкой обязанностью. Я мечтала об одном: поскорее получить диплом и наконец-то устроиться на работу. Накануне экзамена мне позвонила Ульяна, чтобы поделиться новостью:
— Сегодня случайно столкнулась на улице со Славкой… Ну, тем студентом из медицинского. С ним был друг — Кирилл, я его раньше никогда не видела. И представляешь, слышу, как Кирилл шепчет Славке: «Кто это? Она просто обалденная! Познакомь нас!» В общем, Славка нас представил… Кстати, Кирилл спросил, есть ли у меня лучшая подруга. Я рассказала про тебя, и он предложил нам вместе прийти к нему в гости в это воскресенье. Что ты об этом думаешь?
«Зарубежку» мы обе сдали на «отлично». А потом наступило долгожданное воскресенье. Хотя я еще не была знакома с Кириллом, у зеркала провела целых два часа, выбирая наряд, бижутерию и макияж. В итоге остановилась на светло-голубых джинсах, облегавших стройные ноги, и топе в тон, выгодно открывавшем плоский живот. Волосы я присобрала «крабиком», а в косметике предпочла естественность: кремовые тени, темно-коричневую тушь и нежно-розовый блеск для губ. Глядя на свое отражение, я видела настоящую красавицу, отчего янтарные глаза светились счастьем.
Помню, как мы с Улей вошли в подъезд, поднялись на седьмой этаж и постучали в 125-ю квартиру. Дверь открыл высокий худощавый юноша, наш ровесник. «Симпатичный», — отметила я, вглядываясь в его черты: добродушные светло-карие глаза и челка им в тон. Голова казалась непропорционально маленькой при длинной вытянутой шее, из-за чего парень чем-то напоминал суслика. Улыбка у него была очень обаятельной, хоть рот и казался великоватым. По длинному махровому халату и полотенцу, сооруженному на голове наподобие тюрбана, стало ясно: Кирилл только что из душа.
— Уля, привет! А ты, наверное, Юля… — он галантно поцеловал руку каждой из нас и, извиняясь, пригласил в комнату. — Девушки, проходите, чувствуйте себя как дома. Я буду минут через десять.
И он исчез за дверью спальни.
— Так значит, это Кирилл… — улыбнулась я, загадочно глядя на Улю.
Мы присели на угловой диван. Рядом стоял небольшой столик с бутербродами, канапе, фруктами и бутылкой кагора.
— А вот и я! — вскоре появился Кирилл, уже в серой рубашке и брюках на несколько тонов темнее. — Угощайтесь… Хотите, включу караоке?
Я видела, что Кирилл из кожи вон лезет, чтобы произвести на Ульяну впечатление. Он галантно ухаживал за нами, рассыпался в комплиментах: «Какой я счастливчик! Рядом со мной такие красивые девушки, к тому же веселые и зажигательные…»
О себе молодой человек рассказывал с неохотой: окончил техникум, работает на градообразующем предприятии составителем поездов. Вот уже года три живет один: мама умерла от рака, отца никогда не знал, а других родственников нет. Он быстро дал понять — что с его стороны было крайне недальновидно, — что пригласил меня с единственной целью: очаровать и сделать своей союзницей в борьбе за сердце моей подруги.
Время в компании Кирилла промчалось незаметно. Мы с Ульяной вышли из его квартиры в девять вечера.
— Ну и как он тебе? — спросила Уля перед тем, как заскочить в автобус.
— Не знаю. Я ведь знакома с ним всего день, — тактично ответила я.На самом деле Кирилл показался мне слишком болтливым — из тех, кто большой охотник поговорить.
— Вот-вот, — согласилась подруга. — Пока! А я — к любимому.
Тот день стал первым в череде настойчивых ухаживаний Кирилла. Добиваясь расположения Ульяны, он задаривал ее дорогими духами, обувью, косметикой… Однажды даже презентовал дорогущий мобильник и ноутбук. Уля подарки принимала, одаривая его манящей улыбкой и уверяя, что любит… как друга или брата. При этом она тщательно скрывала, что ее ночи всё так же безраздельно принадлежат Антону.

4.
Сессия пронеслась быстро. За ней следовали последние в моей жизни каникулы: впереди пятый курс, а далее — настоящая взрослая жизнь. Пока Ульяна наслаждалась отдыхом, я до середины августа устроилась продавцом в зоокиоск. Сначала было боязно: казалось, не справлюсь, особенно пугал кассовый аппарат. А сколько наименований товаров! Корма, лекарства, поводки… Нужно было выучить, из какого материала сделан каждый. Первые дни я только и делала, что записывала в блокнот разъяснения хозяйки: что и когда предлагать покупателям. Но уже ко второй неделе я так освоилась, что почувствовала себя буквально созданной для торговли.
Моя доброжелательность играла мне на руку. Сколько же исповедей старушек и зрелых дам я выслушала, сколько историй о питомцах! Я вызывала доверие, и люди, купив однажды игрушку для кошки, возвращались снова — поболтать по душам и попросить хороший наполнитель или ошейник. Благодаря этому мои «гонорары» росли.
Правда, бывали и часы затишья, обычно в первой половине дня. Когда покупателей не было, я от скуки придумывала себе занятия: то пол помою, то стекла протру, то устрою незапланированную инвентаризацию. Иногда меня пытались развлекать Ульянкины приятели — из тех, что хотели подобраться к ней поближе. То, что их интересовала не я, а она, было настолько очевидно, что ко мне возвращалась депрессия, и я снова чувствовала себя несчастной.
Но был один человек, которому я была рада всегда, несмотря на то, что и для него я служила лишь «трамплином» к Ульяне. Кирилл. Он каждый день приносил мне что-нибудь вкусное: пирожные, шоколадки, мороженое, пирожки с яблоками и повидлом, пиццу, сок.
— Это тебе, продавец, чтобы с голода тут не помереть, — лучезарно улыбался он мне из-за стекла киоска.
В один из таких дней, когда торговля затихла, Кирилл подошел к киоску не один. Рядом с ним был черноволосый парень среднего роста — я сразу узнала в нем Славу, бывшего Улькиного ухажера. Он был на полголовы ниже Кирилла, но примерно настолько же выше меня. У него были потрясающие синие глаза — цвета сумерек, как я определила про себя.
По правде говоря, я и раньше видела Славку, но не обращала на него внимания: он был влюблен в Ульяну, и мне даже в голову не приходило смотреть на него как на потенциального бойфренда. И тем не менее я отчетливо помню тот момент у киоска. Славка улыбнулся, наши взгляды встретились, и я почувствовала, словно легкий разряд тока ударил в самое сердце, а от него пронзил до самого низа живота, отозвавшегося мягким теплом.
Признаться, после того случая со старшекурсником у меня подобного опыта не было, да и из тех воспоминаний осталась одна лишь боль. Словом, формально не будучи девственницей, я всё еще оставалась невинной. И вот, глядя в глаза Славы, я впервые в жизни испытала самую настоящую страсть. Стараясь скрыть это, я поспешно перевела взгляд на Киру (так я его называла) и радостно воскликнула:
— Привет! Какими судьбами?
— Да вот, пошли в магазин надувной матрас покупать, — ответил Кирилл, протягивая мне пакет с сочниками. — Вечером собираемся на пляж. Может, вы с Улькой составите нам компанию?
Вообще-то на вечер у меня были другие планы, но, мельком взглянув на Славку, я заверила Киру:
— Я с радостью, если Уля согласится…

Ульяна сказала «да». Походы к озеру жаркими вечерами стали для нашего квартета традицией. Уля и Слава, будучи непревзойденными пловцами, часто скрывались за буйками. Мы с Кириллом либо плескались у берега, либо болтались чуть дальше от отмели на двухместном матрасе, ожидая, когда переплывшая водоем парочка снова появится в зоне видимости.
Затем пляжные забавы сменились походами в лес «за грибами». Правда, грибы были лишь номинальным поводом: мы их не собирали, а едва дойдя до опушки, присаживались на пеньки или расстилали на мху покрывала. Разжигали костер и уплетали шашлыки из шпикачек.
С середины августа погода резко испортилась. Почти беспрерывные ливни навевали скуку и сделали невозможными наши прежние занятия. Единственным развлечением стала квартира Кирилла, где мы пели караоке и смотрели кино. Фильмы выбирали по очереди: парни — в основном ужасы и молодежные комедии, я — мелодрамы, а Ульяна — военные драмы, которыми она в ту пору увлеклась.
— И что сегодня будем смотреть?
— «Сверхъестественное», — произнес Кирилл.
— Так это же ужасы, — прочитав аннотацию, высказала я недовольство.
— Угу!
— Не надо, боюсь, — умоляла я. — Не люблю насилие ни в жизни, ни на экране…
— Надо, — отрезал Кирилл.
— Да ты не бойся. Если хочешь, можешь прятаться у меня под мышкой, — улыбнулся Слава, осторожно обнимая меня за талию.
И хотя это был лишь дружеский жест, от прикосновения его рук меня охватила легкая дрожь. Мне стало страшно: вдруг заметит? Я тут же отодвинулась на другой край дивана. Но в конце концов вновь оказалась в объятиях Славы. Туда меня пригнал страх перед происходящим на экране. Я прятала лицо на груди юноши, причитая:
— Нет, не могу на это смотреть! Ей же больно! Ему больно! Выключите!

Парни смеются, глядя на меня с той снисходительностью, за которой читается: «Ну что с нее взять, девчонка…». Улька лишь улыбается, качая головой.
— Может, еще посмотрим «Рассвет мертвецов»? — предлагает Славка, когда идут финальные титры и я, успокоившись, тут же высвобождаюсь из его объятий.
— Это же про зомби! — протестую я.
— А чем тебе не нравятся зомби? — хитро вопрошает он.
— Они некрасивые, агрессивные, выглядят неэстетично… От одного вида того, как они едят, может вырвать!
— Ну и что?
— И потом, мне вредно смотреть такие фильмы. Я начинаю думать, что такое может случиться на самом деле. Какая у нас экология? Какая радиация? Сколько мутаций в последнее время!
— Ты о крысах размером с кошку или о пауках величиной с черепаху? — с деланной серьезностью поддерживает тему Слава. — Ты права, мир мутирует, к чему всё катится… Значит, грядет судный день. А может, он уже начался? Вот сидим мы у Кирилла, а по улицам бродят кровожадные зомби.
— Да ну тебя! Хватит издеваться, — театрально всхлипываю я и хватаю с дивана маленькую подушку, чтобы в шутку отколотить обидчика.
— Какие к черту зомби! — насмешливо произносит Ульяна. — Слава, сделай мне массаж. Юля, представляешь, он окончил курсы… Ты не представляешь, какой обалденный массаж он делает!
Ульяна стягивает топик и ложится на диван. Я наблюдаю, как руки Славы скользят по ее спине. Почти мурлыча, подруга произносит: «Потрясающе!». Кирилл сидит в кресле и безучастно наблюдает за ними, потягивая сок. Даже если он и ревнует, то ничем этого не выдает.

Уже когда Уля натянула топик, Славка, глядя мне в глаза, предложил:
— Тебе тоже сделать массаж?
— А почему бы и нет, — решилась я.
Расстегнув молнию и стянув платье до пояса, я упала на живот. По спине пробежал озноб: руки массажиста были сильными и умелыми, но при этом удивительно мягкими — мурашки прошли от пят до самого темечка. Мне хотелось, чтобы он вечно прикасался ко мне, гладил... Пока его пальцы скользили по моей коже, по телу растекалось что-то горячее, неумолимо нарастающее.
Просыпалась ли во мне тогда зажатая женственность или к Славке действительно пробуждались сильные чувства — сейчас трудно сказать. «Да и какая разница», — подумала я тогда. Всё равно он любит Улю.
Я поспешила отстраниться от него и попросила парней отвернуться, пока натягивала платье. Сославшись на неотложные дела, я быстро распрощалась с друзьями и почти бегом вышла из квартиры.

5.
Последнюю неделю каникул я провела без Ульяны: она снова погрязла в страсти к своему охраннику и перестала замечать кого-либо другого. К тому же ее бойфренд вдруг стал проявлять несвойственные ему ранее активность и заботу, настаивая, чтобы она проводила с ним как можно больше времени. Может быть, он чувствовал появившегося соперника? А может, просто узнал о нем?
Однажды утром меня ошарашил звонок:
— Юля, ты помнишь, что мы договаривались сегодня встретиться с парнями? Я не смогу. Антон в отпуске и позвал меня в деревню, погостить у его родителей! Такой шанс я не упущу… Может, он потом и жениться захочет. Только парням об этом не говори! Ну, придумай что-нибудь, отмажь меня…
Позже, в квартире Кирилла, я сочинила целую историю: якобы Ульяна уехала в Киров ухаживать за больной бабушкой. Я нагло лгала — никаких родственников в Кировской области у нее никогда не было. Кирилл заметно погрустнел, а вот Славка не выказал ни единой эмоции.
— Уехала так уехала, — бросил он, разворачивая на весь экран очередную пошлую молодежную комедию.
Вечер получился унылым и натянутым. Парни болтали о своем, а я скучала, перелистывая страницы каталога, который мне всучил на улице какой-то дистрибьютор. Когда стемнело, я стала собираться домой. Нужно было ловить момент: дождь прекратился, но на небе еще висела свинцовая туча, готовая в любой момент снова обрушиться на город.
Я вышла в коридор, парни проводили меня до лифта, и тут Славка предложил:
— Не хочешь со мной прогуляться?
— Дождь же… — слабо заартачилась я.
Но какой там дождь, когда появилась такая возможность побыть с ним наедине!
— Ничего страшного, — улыбнулся он. — У меня есть зонт.

Мы бродили по улочкам до самой полночи. Под туфлями чавкала грязь, брызги летели на капроновые колготки. Пару раз пролетавшие мимо автомобили окатили нас водой, и на моем розовом плаще проступили некрасивые разводы. Но всё это было неважно. В целом мире существовали только мы со Славой под огромным зонтом, который защищал нас от разъяренного неба.
Славка проводил меня до дома. Еще минут двадцать мы стояли у подъезда. Он что-то увлеченно рассказывал, а я пристально его разглядывала. Какая у него поразительная внешность: черные волосы, темно-синие глаза и белоснежная, как фарфор, кожа. Но в нем не было болезненной бледности — природный румянец всегда играл на его щеках. «Вот оно — кровь с молоком», — подумала я, ощущая неведомое ранее притяжение. Слава был крепче Кирилла, ладно сбитым; впрочем, было заметно, что с возрастом он может склониться к полноте.
Важным казалось и то, что Славик был очень приятен в общении: эрудированный, знающий много интересного. Он постоянно шутил, и хотя его юмор порой был «ниже пояса», мне, истосковавшейся по мужскому вниманию, это даже льстило.
Но я лгу себе. Всё перечисленное было лишь фоном. На первый план выходила мощная сексуальная энергетика, исходившая от него. Он стоял совсем рядом. От близости его дыхания кружилась голова, коленки подкашивались, и я ощущала что-то похожее на тошноту — но то была странная, приятная тошнота. Такой искры не было в Кирилле, в котором чувствовались зажатость и некоторая чопорность.
Лицо Славы приближалось, его губы искали мои. Он не торопился. В голове началась мешанина, дыхание сперло, и я замерла с полуоткрытым ртом, сама не зная, чего ждать. И тут меня обожгла мысль: «Он влюблен в мою лучшую подругу. Я для него — просто случайная».
Когда губы Славы уже почти коснулись моих, я резко повернула голову. Поцелуй пришелся в щеку.

— Ладно, спокойной ночи, — произнес он, подавив разочарование.
— Спокойной, — отозвалась я, давая понять, что в подъезд войду одна.
Он развернулся и зашагал прочь под бьющими нитями косого дождя, барабанившего по зонту.
Придя домой, я сбросила на пол влажную одежду и с головой зарылась в одеяло, ища тепла. В мыслях до сих пор была мешанина, сквозь которую проглядывало лицо Славки: его блестящие синие глаза, смотревшие на меня загадочно, и губы, приближавшиеся к моим. Я пыталась переключиться на что-то другое, но своевольные мечты обрушились на меня нескончаемым потоком, как тот самый ливень. С воспоминаниями о прошедшем вечере и сладкой истомой я погрузилась в крепкий сон.
Там, как ни странно, тоже был Слава: он крепко держал меня за руку, и мы поднимались в гору, к самой радуге, где никакой дождь уже не мог нас достать.

6.
Тридцатого августа наш квартет снова собрался у Кирилла — на этот раз, чтобы «устроить похороны лету». Как мы с Ульяной понимали, это было последнее лето нашей беззаботной студенческой жизни. Был и второй повод: скорый отъезд Славы в соседний город на учебу в медицинской академии. Мне было грустно: когда я теперь его увижу?!
Мы с подругой сидели на угловом диване, Славка занял кресло, а хозяин квартиры примостился на табурете. Перед нами стоял роскошный стол с недешевыми яствами. По правде говоря, за наполнение стола полностью отвечал Кирилл — весь этот банкет был за его счет. Когда я попыталась сунуть ему пятисотку, чтобы хоть по минимуму компенсировать затраты, он резко возразил:
— Юля, запомни раз и навсегда: ты девушка, а девушка никогда не должна за себя платить. На это есть мы — мужчины!
Я пожала плечами: не должна так не должна, нам же легче. Впрочем, свою лепту в праздничное застолье мы всё-таки внесли: Кирилл отправил нас на кухню шинковать салаты и делать бутерброды. Когда мы вернулись в гостиную с полными тарелками, на столе уже стояли откупоренная бутылка шампанского и «полторашка» пива.
Поиграв с нами от нечего делать в «крокодила», Слава предложил другое развлечение — «в слова». Он оказался настоящим полиглотом и бегло говорил на четырех языках, включая испанский. Слава произносил фразу на немецком, следующий участник — Уля — должна была ответить на французском, а затем задать вопрос Кириллу, обязанному поддержать беседу на английском.
Понятное дело, что я, будучи с языками на «вы», тут же вылетела из игры. За мной последовал и Кирилл со своим базовым английским. Начался баттл между Ульяной и Славой: они обменивались абсолютно незнакомыми мне фразами, и, как я ни вслушивалась, даже примерного смысла не уловила.
Уже позже, в вузе, Ульяна рассказала мне, что до медакадемии Славка недолго учился в нашем институте на переводчика. Поступил он легко: талант к языкам обнаружил еще в пятом классе, и изучение чужой речи было для него чем-то вроде разгадывания кроссвордов. Однако, будучи редкостным раздолбаем, он вылетел уже в первом семестре — на парах за четыре месяца появился от силы раз пять-шесть. «Так что талант — не всегда гарантия успеха», — заключила она.
Но это было потом. А тогда, на «похоронах лета», я хмуро наблюдала за беседой лучшей подруги и парня, к которому меня так влекло. Они общались так вдохновенно, что казались идеально спетой парой. Это злило и ранило. Да, я отдавала себе отчет, что ревную, но ничего не могла с собой поделать.
Опустошив «полторашку» пива, парни ушли в магазин за добавкой. Воспользовавшись моментом, Ульяна попросила меня достать из сумки колоду карт, которую я по её просьбе принесла на праздник.
Дело в том, что я неплохо гадала — по крайней мере, большинство моих предсказаний сбывалось, о чем я не раз слышала от своих «клиентов». Денег за это никогда не брала, так как относилась к прорицанию скорее как к забаве, а точные попадания списывала на совпадения. Ульяна, разумеется, придерживалась другой позиции. Ее гадальный интерес был связан лишь с одним человеком — Антоном. Узнав, что она в мыслях у любимого, Ульянка обрадовалась, но тут же огорчилась: на сердце у бойфренда оказалась другая.
— Наверное, его бывшая… — тоскливо произнесла она.
Я уже по обыкновению приготовилась ее утешать, как вдруг услышала рядом:
— А мне погадаешь?
Оказывается, парни вернулись. Пока Кирилл на кухне открывал баночку с красной икрой, Слава, заинтересованный нашим занятием, встал рядом. Слышал ли он наш разговор? Я не решилась спросить, а лишь с деланным безразличием произнесла:
— Конечно. Сдвинь часть колоды на себя…
Первой же картой в категории «на сердце» выпала червовая дама. Мне стало горько: именно её я мысленно загадала как Ульяну. Дальше в раскладе было мало интересного: разговоры, хлопоты, пустые дела. Но вот на сердце должна лечь еще одна карта. Открываю: бубновая дама. Это я…
— Ну, и что говорят карты? — спросил он, заметив, что в моих глазах мелькнула и тут же потухла радость.
Взяв себя в руки, я изобразила равнодушие:
— Карты говорят, что ты влюблен сразу в двух девушек… Возможно, они обе тебе нравятся. Или в одну влюблен, а другая просто симпатична.
— Какие умные карты, — задумчиво произнес он и легким движением ладони спутал весь расклад. — Да ну, ерунда всё это. Не хочу знать. Уля, как насчет того, чтобы продолжить нашу игру в слова?
И они вовсе забыли о моем присутствии, заговорив о чем-то по-французски и по-немецки. И хотя я сидела на диване прямо между ними, чувствовала себя третьим лишним. Нет, еще хуже — пустым местом.

Как это терпел Кирилл, наблюдавший за ними из кресла, — не знаю. Но у меня больше не было сил выносить смех этой «парочки лингвистов». Я вполголоса объявила, что ухожу домой, но они даже не взглянули в мою сторону. Только Кирилл вызвался проводить меня до остановки.
В ожидании автобуса я в отчаянии обратилась к нему:
— Скажи, что во мне не так? Почему вам, парням, так нравится она… а я нет?
— Видишь ли… Ты очень симпатичная, милая, добрая девушка… — поспешил ответить он, раздобревший от изрядной доли алкоголя. — Но ты слишком пресная, податливая. Это неинтересно. Ну, максимум — из тебя выйдет хорошая жена. А Ульяна — это огонь, это вызов. Мне со стервами интереснее. С милыми домашними девочками скучно.
Я опустила глаза, стараясь скрыть, какую боль причиняют его слова. Слава богу, в этот момент подъехал автобус. Я стремительно заскочила в салон, бросив парню на прощание рваное: «По-ка…»
Не помню, как добралась до дома: голова была занята только перевариванием событий вечера. В прихожей встретила мама, радостно сообщив, что испекла мою любимую шарлотку. Но я, еле сдерживаясь, чтобы не разрыдаться, бросила: «Спасибо, я уже поужинала». Поспешила в свою комнату, упала на кровать и вволю дала волю слезам. В ту минуту я ненавидела Кирилла, Славу, а особенно — Ульяну. Под действием еще не выветрившихся паров шампанского подруга казалась чудовищным монстром, созданным лишь для одного — отравлять мне жизнь.
 
 7.
Унылый вид нагонял тоску: больно было видеть, как всё, что еще пару месяцев назад цвело и благоухало, превращается в жухлую грязь, мерзко размазанную под подошвами. Листья почти опали, и деревья теперь казались голыми корягами на фоне блеклого, будто неряшливо растертого ластиком неба.
Двадцать шестого сентября выпал первый снег. Он лег на землю слишком рано, но уже к полудню от него не осталось и следа. Тепло в батареи института пришло всего пару дней назад, а до этого мы — студенты — две недели зябли на парах. Некоторые преподаватели даже разрешали не снимать верхнюю одежду.
С Ульяной в последнее время мы общались мало. Ей снова было не до меня: после занятий она сразу бежала к своему Антону, усиливая во мне тоску и ощущение, что наша дружба себя исчерпала. Мы по-прежнему сидели за одной партой, но больше не перешептывались и не обменивались записками. Возможно, я сама была виновата в этом. В тот августовский вечер, когда я рыдала в подушку, до меня вдруг дошло: общение с когда-то лучшей подругой разрушает меня и уничтожает мою самооценку. А без адекватной самооценки в этой жизни тебя просто заклюют.
Я стала больше времени проводить у девчонок из 213-й комнаты. Наше общение приобрело сокровенный характер. Надя и Ксюша прошлым летом завели бойфрендов, и одна из них (последняя в компании) наконец лишилась невинности — в двадцать четыре года, ну что ж, всякое бывает. Мои карты теперь были как никогда востребованы, как и умение выслушивать, не давая оценок.
К Кириллу я больше в гости не заходила, но это не значило, что мы перестали общаться: он звонил мне каждый вечер. Кирилл был одиноким парнем, без родни. Конечно, у такого общительного и компанейского человека водилось много друзей, но те по большей части были заняты личной жизнью. Только у меня её не было, да и никто другой, повторюсь, не умел слушать так, как я.
В глубине души я порой торжествовала: мол, говорил, что любишь стерв, так почему же теперь не можешь без меня — «милой домашней девочки», с которой тебе якобы скучно? Кирилл изливал мне душу, мог часами говорить об Ульяне, расспрашивал, что она любит и какой сюрприз ей приготовить. Бывало, он страдал из-за нее, и тогда из телефонной трубки лились горестные монологи об его исстрадавшемся по женской ласке сердце.
Не буду врать, я симпатизировала Кириллу. Этот добрый и хороший, хоть и не лишенный тщеславия человек за короткое время завоевал мое расположение. Он вызывал у меня не просто уважение, а некое благоговение. Когда я начинала расписывать его достоинства, глаза мои блестели так, что Ольга и Ксюша вскоре вынесли вердикт: «Влюблена!». Они были не правы: влюбленности к нему я никогда не испытывала — только нежность и привязанность, какая бывает к родному человеку.
Впрочем, звонок Кира от двадцать шестого сентября носил вовсе не исповедальный характер. Он снова приглашал нас с Ульяной к себе.

— В пятницу приезжает Слава. В субботу у него день рождения, будем справлять у меня, — проинформировал Кирилл.
Известие о возвращении Славика взволновало меня. Я металась из крайности в крайность: то решала отказаться от праздника, то замирала у шкафа, перебирая гардероб в поисках платья, которое сразило бы его наповал. В итоге я выбрала белое, с широкой черной полосой на талии: такое сочетание визуально расширяло бедра и грудь, подчеркивая при этом мою стройность. Белокурые волосы я присобрала «крабиком» на затылке. Отражение порадовало: я выглядела очень стильно.
Однако дома у Киры меня ждало разочарование — Уля. Она была неотразима в зеленом топе и обтягивающей юбке в цвет глаз. В сочетании с огненной гривой волос и бесконечными модельными ногами это производило убийственный эффект. Понятно, что взгляды парней, как обычно, поглотила она. Поникшая, я села за стол и промолчала почти весь вечер, пока не настало время подарков.
Кирилл внес в комнату скейтборд — нашу совместную покупку. В ответ Слава заявил, что тоже привез своим лучшим друзьям презенты. Он вручил Киру массивную пивную кружку, Ульяне — муляж гранаты, издающей звук взрыва, а мне — плюшевую собаку. Игрушка электронным голосом распевала песню о моей неземной красоте, уме и доброте. Подарок заставил меня улыбнуться и поверить: пусть и как подруга, но я дорога парню, который мне так нравится.
Затем была музыка, танцы… Много танцев, в том числе и «медляки». Сначала я двигалась в объятиях высоченного Кирилла — ему приходилось сильно наклоняться, чтобы коснуться головой моих волос. Затем меня обнял Слава. Мы дурачились, пытаясь неумело повторять движения танго. Мои неловкие шаги рассмешили нас обоих, и он то и дело комментировал:
— Юля, ты девушка или коровенция? Мягче надо, чувственней, сексапильней… Да что ты ногу на меня закидываешь, я тебе что — шест? Ну-ка, еще раз, взмах ноги… Тихонечко на мое бедро. Да кто же так назад откидывается! Нет, падать не надо… Нужно плавно прогнуться!
Алкоголь ударил в голову, и я потеряла привычную сдержанность. Совершенно раскрепостившись, я нарочно дразнила Славку непристойными движениями. Мы от души хохотали, в десятый раз пытаясь изобразить одно-единственное па из аргентинского танго. В тот момент я была по-настоящему счастлива: внимание Славы было сосредоточено только на мне, его горячее дыхание касалось кожи, вызывая волны озноба и такой истомы, какой я не знала прежде.
Я будто пребывала в сказочной реальности, из которой меня вырвал звонок мобильного. Звонили Ульяне. Это был Антон — он требовал немедленной встречи. Солгав парням, что соседи затопили её квартиру, Ульяна набросила плащ и выбежала из подъезда.
С её уходом танцы прекратились. Кирилл и Слава затеяли разговор о музыке — оба оказались меломанами, предпочитавшими иностранные хиты 80-х и 90-х. Заметив, что я заскучала, Кирилл включил романтическую мелодию и спросил, нравится ли она мне. Я кивнула. Зазвучала следующая композиция, затем еще одна, пока я не услышала знакомые аккорды и не воскликнула:
— Да это же моя любимая!
— И моя тоже! — Слава улыбнулся так загадочно, будто что-то задумал. — Знаешь что, давай я скачаю тебе все эти песни на флешку? Тебе это нужно?
«Почему бы и нет», — подумала я, а вслух ответила:
— Да.

Когда за окном заметно стемнело, я засобиралась домой. Слава, по обыкновению, вызвался меня проводить. Несмотря на то что я жила всего в трёх остановках от Кирилла и при быстром шаге весь путь занял бы минут двадцать, наша прогулка растянулась на полтора часа.
Мы шагали по застывшим лужам под тусклым светом фонарей, совершенно не замечая ничего вокруг. Просто беседовали по душам, рассказывали друг другу случаи из прошлого. Проходя мимо белоснежного православного храма, построенного еще в конце восемнадцатого века, я неожиданно спросила:
— На что похожа эта церковь?
— На церковь! — недолго думая, ответил он.
— Неправильно. На торт! Стены — это взбитые сливки, зеленая крыша — вафли, а луковица купола — зефир!
— Ты будто сегодня не ужинала. Такие сравнения могут прийти в голову только с голодухи!
Я, хохотнув, продолжила:
— А на что похожи эти звезды? — и указала пальцем в темное небо.
— На звезды…
— Нет! На рой разъяренных пчел!
— Ну ты даешь! — заключил Слава. — Да ты поэт. Для меня всё проще: церковь — это церковь, звезды — это звезды.

Мы не заметили, как дошли до моего подъезда. По правде говоря, домой совершенно не хотелось: я бы вечность могла так гулять со Славой — настолько уютно мне было в его обществе. Он стоял напротив, не сводя с моего лица своих блестящих глаз. Алкоголь уже почти выветрился, но я всё равно чувствовала, как по телу разливается странное опьянение.
Я гадала: захочет ли он меня поцеловать, как в прошлый раз? Взгляд его казался мне загадочным. Я была слишком молода и неопытна, чтобы прочесть в глазах мужчины неприкрытое желание. Слава медленно взял меня за руку и коснулся губами ладони, отчего вдоль позвоночника поползли мурашки, а внутри всё отозвалось сладким трепетом. Почувствовав, что дыхание учащается, я усилием воли подавила в себе инстинкт. Слава перевернул мою ладонь и учтиво поцеловал пальцы, как когда-то того требовал этикет.
— Завтра в три я уезжаю на учебу… Как ты относишься к тому, чтобы в час встретиться и просто прогуляться? Договорились. Спокойной ночи, моя принцесса, сладких снов.
Он развернулся и зашагал к остановке. Проводив его взглядом, я зашла в подъезд. Сердце бешено колотилось. Казалось, нет на свете девушки счастливее меня — ведь впервые за долгое время призрак Ули не стоял между нами. Этой ночью я спала крепко, не выпуская из объятий плюшевую собачку, подаренную Славой.
...После прогулки и посиделок в кафе я проводила Славу на автостанцию. Перед тем как подняться в салон автобуса, он вручил мне флешку в виде сердечка:
— Здесь папка с песнями, которые ты вчера выбрала… Потом скажешь, как они тебе.
Уже дома я вставила флешку в компьютер и сразу увидела папку. Слава подписал её — и как! — «Моей любимой».


 8
Последующие две недели я предавалась раздумьям и мечтам, связанным с подарком Славы, а особенно — с подписью «Моей любимой». То мне виделось в этом признание, отчего душа пела, а глаза блестели от счастья. Я грезила наяву, представляя, как он объясняется мне в своих пылких чувствах, говорит, что к Ульяне никогда не испытывал ничего подобного, и наши губы соединяются в поцелуе.
Затем накатывал страх: а вдруг «Моей любимой» — это просто описка? Вдруг на самом деле он хотел написать «Мое любимое»? А может, это просто насмешка, прикол, розыгрыш? И тогда настроение портилось, я невольно начинала снова ненавидеть и Славу, и Ульяну. К тому же за всё это время Славка мне ни разу не позвонил. Да, мы не обменивались номерами телефонов, но при желании он мог бы узнать мой номер у Кирилла. Я, конечно, тоже без труда могла бы выяснить его контакты, но гордость не позволяла обращаться ни к Киру, ни тем более к Ульяне. Когда дело касалось личной жизни, я становилась необыкновенно скрытной, суеверно опасаясь делиться своими планами.

Славка приехал в середине октября. Об этом мне сообщил Кирилл, по обыкновению назначая время встречи нашего квартета. Я часа полтора вертелась у зеркала, подбирая наряд. Остановилась на костюме: золотистые брюки и болеро в тон волосам и черная рубашка, подчеркнувшая мою тонкую талию.
К Киру я заявилась первой, следом пришла Уля, и только через полчаса появился Славик. Мы с ним почти не разговаривали. Мне отчаянно хотелось разузнать про флешку, но повода заговорить не было. Кирилл без умолку болтал о неправильной политике городских властей: уж он-то, стань мэром, навел бы порядок, вот только судьба его ждала бы как у сатирика Евдокимова. Я рассеянно кивала, а Уля под предлогом «сварить пельмени» сбежала на кухню. За ней последовал Славка.
Кир, наконец выговорившись, заметил их отсутствие только через полчаса.
— Сходи посмотри, может, там что приключилось? — скомандовал он.
И я послушно поплелась искать пропавшую парочку. Нашла их там же — на кухне у плиты. Уля и Слава о чем-то болтали по-французски: так они делали всегда, когда не хотели, чтобы их понимали. Языка я не знала, но тем не менее различило слово, понятное всем. «Жотем». Его дважды произнес Слава, стоявший ко мне спиной. Уля что-то горячо ответила и обняла его.
Подняв глаза, она заметила меня. Что было дальше, я не знаю: вернувшись в комнату, я солгала Кириллу, что вспомнила о неотложном деле, и убежала домой. Расстраивать парня подлым поступком лучшего друга, которому он так доверял, я не стала.

Дома, прошмыгнув в свою комнату, я устало упала на кровать и разрыдалась. Теперь я понимала: вся романтическая история с флешкой, выстроенная в моей голове, была лишь жестоким розыгрышем фальшивых друзей. Я выплакивала, высмаркивала свое горе, но оно только прибывало.
Мои всхлипы услышала мама и уговорила рассказать о причине страданий. Я никогда не любила делиться проблемами даже с самыми близкими, поэтому поведала ей лишь краткую историю своей несчастной любви — с оттенком безнадежности и обреченности. Радовало, что хотя бы отец не узнает о моей беде: он работал дальнобойщиком и месяцами пропадал в командировках.
Выслушав меня, мама лишь покачала головой:
— Вот делать тебе нечего! Красивая, умная девчонка воет из-за какого-то парня. Ты хоть видела себя? Это не ты, это он должен из-за тебя реветь и ночи не спать!
Она поднесла к моему лицу зеркало. Оттуда на меня смотрела довольно миловидная блондинка с чуть покрасневшим вздернутым носиком. Даже припухшие веки не обезобразили лицо: «тигриные» желтые радужки приковывали взгляд своей необычностью. Успокоенная маминой уверенностью в моей неотразимости, я всё-таки уснула. Да так крепко, что проспала до полудня.

Разбудил звонок в домофон. Матери дома не было — сегодня она работала во вторую смену, — поэтому дверь пришлось открывать самой. На пороге стояла Ульяна с большой упаковкой фисташкового мороженого, моего любимого. От обиды я не хотела её впускать, но подруга вдруг расплакалась:
— Прости меня! Я честно не знала, что тебе настолько нравится Славик. Ты моя лучшая… самая лучшая на свете подруга! Я люблю тебя как родную сестру! Пожалуйста, прости…
Пораженная, я позволила ей пройти в гостиную. Она опустилась на диван, и её плач перешел в настоящие рыдания:
— Не бросай меня хоть ты… Антон снова меня бросил! Меня все всегда бросают! — причем под «всеми» она подразумевала исключительно Антона.
Я невольно прониклась состраданием и забыла о претензиях, что еще вчера терзали мой ум. Уж что такое разбитое сердце, я теперь знала как никто другой. Я медленно присела рядом, обняла её за плечи и стала нежно гладить по волнистым волосам. Затем принесла две тарелки, ложки, разложила мороженое, и мы — как в старые добрые времена — принялись обсуждать поведение Антона. Сошлись на том, что «с этой скотиной пора заканчивать» и пора завести роман с кем-то более подходящим.
— Только это не Кирилл! — заявила Ульяна. — Я его как мужчину вообще не воспринимаю. Друг — да, но не более. Он меня раздражает своей ограниченностью: одна теория в голове, а если жизнь в нее не вписывается, то это люди плохие. Не люблю таких! А со Славиком я тоже быть не хочу — я же вижу, как он тебе нравится… Тогда у Кирилла он снова признался мне в любви, сказал, что не может без меня. Но я обратила его внимание на твою симпатию и посоветовала присмотреться к тебе. Я же правильно поступила?
Нацепив вымученную улыбку на окаменевшее лицо, я кивнула. Вчерашняя боль, отчаяние и ненависть к её превосходству во всем снова накрыли меня. Вся прежняя сердечность и отзывчивость в груди будто заледенели: я не могла вымолвить ни слова, язык не ворочался. Ульяна же по обыкновению слышала только себя и ничего не заметила. Спохватившись, что завтра нужно сдавать курсовую, а у неё еще ничего не готово, она ушла.
А я опять разрыдалась — на том же самом диване, где еще недавно оплакивала свои отношения с Антоном она. В таком состоянии меня и застал телефонный звонок Кирилла. Даже не спросив, как у меня дела, он начал мечтательно щебетать об Ульяне, выпытывая размер её указательного пальца: Кирилл решил купить ей золотое кольцо с бриллиантом.
Этого я вытерпеть не смогла. Снова ей всё, а мне — ничего, хотя она не прилагает к этому ни малейших усилий! В голове прокрутился наш последний разговор. Значит, Кириллу от неё ничего не светит, а Славе она просто «посоветовала быть ко мне внимательнее»... Злость на весь мир захлестнула меня так, что я больше не сдерживалась:
— Прости, Кирилл, я обещала Ульяне ничего тебе не говорить… Но сил больше нет тебя обманывать. Всё это время, пока ты ухаживал за ней и дарил дорогущие подарки, у неё был другой. У Ульяны есть любовник, о котором она тебе не рассказывала.
Положив трубку после двадцатиминутного разговора, я осознала, что совершила: предала свою лучшую подругу. Но, как ни странно, нисколько не сожалела об этом. Я полностью отдалась чувству отмщения, переходящему в чистое злорадство.

 9.
В тот же день, когда я предала «лучшую» подругу, меня настигла расплата: Кирилл и Ульяна поочередно трезвонили мне, жалуясь друг на друга. Сначала Уля поплакалась в трубку: её отвергнутый воздыхатель обо всём узнал и теперь грозится набить морду Антону. От этого она пришла в ужас: если возлюбленный узнает о существовании соперника — пиши пропало. О воссоединении не будет и речи!
Затем мобильный на столе снова ожил. Кир озвучил свой «гениальный» выход из ситуации:
— Навел я справки об этом Антоне, мы ведь на одном предприятии работаем. Он мне не соперник! Простой охранник без амбиций. Из тех, что после смены лежат бревном на диване с пивасиком. А я — молодой, перспективный, с двухкомнатной квартирой в центре! Увлекаюсь бегом, за завод выступал — третье место занял! Кто он и кто я? Недостоин он Ульяны. Она всё равно будет моей!
Так они и названивали мне весь вечер. Словом, то, что я раскрыла другу глаза на обман, нисколько не изменило ситуацию: он всё-таки купил кольцо с бриллиантом и вручил его при первой возможности. Ульяна подарок приняла. На самом деле она даже выиграла от моего предательства: между ней и ухажером больше не было недомолвок. Теперь она принимала дорогие подношения с чистой совестью, акцентируя внимание на том, что Кирилл для неё — только друг и она ему ничего не должна.

После расставания с Антоном и нашей открытой ссоры из-за Славы, Уля слегка переменилась. Возобновились прежние совместные прогулки по городу, общение в институте, и я уже начала верить, что у нашей дружбы открылось второе дыхание. Мы вновь обменивались записками на парах, играли в крестики-нолики и даже писали буриме. В студенческой газете ни она, ни я больше не публиковались, а значит у меня уже меньше было поводов для ревности к ее успехам и на время мне удалось подавить отравляющую сознание зависть.
Кончался ноябрь. Медленно, но верно подходил мой День Рождения. Кирилл по обычаю предложил справлять праздник у него. Для меня это был хороший вариант. Согласилась. На этот раз я не тратила время на выбор наряда: раз со Славкой ничего не светит, то и красиво одеваться нет стимула. За прошедшее время парень никак не обозначился в моей жизни, так как ни разу не приезжал в наш город, и по прежнему не звонил. Поэтому наскоро надела черные брюки и голубую вязанную тунику, над прической тоже не заморачивалась, стянула на затылке обычный хвостик. Чуть подкрасила ресницы, губы. Вот и все приготовления. В квартиру к Кириллу я зашла с двумя пакетами в руках, в них продукты и алкоголь. Пока парень сервировал стол, по-хозяйски прошла на кухню, достала из шкафчика доску, тарелки. Поставив вариться яйца, картошку и морковь, начала нарезать хлеб, сыр и колбасу. Минут через двадцать появился Слава, он тут же направился к компьютеру выбирать музыкальные композиции, вызвавшись быть диджеем на празднике. Совсем неожиданно и случайно к Кириллу в гости заглянули его хорошие приятели: Андрей и Наташа - семейная пара, ему и ей перевалило за тридцать лет. Взглянув на них, я пришла в ужас: мне сегодня исполняется двадцать два, а значит, когда-то будет и тридцать три! Возраст Христа казался мне безнадежной старостью и я не знала хочу ли дожить до него. Не уже ли и мое стройное гибкое тело однажды расплывется, как у Наташи, на хорошеньком личике появятся морщины и бульдожьи складки, как у моей мамы! Слава богу, это не скоро. Мне пока двадцать с небольшим. Остановить бы время, чтобы всегда оставаться молодой и привлекательной девушкой!

— Андрей — мой начальник, — представил Кирилл.
Даже не нужно объяснять, как мой друг умудрился подружиться со своим боссом, несмотря на разницу в возрасте и социальном положении. Кир — очень отзывчивый и услужливый парень из тех, что помогают другим, не требуя ничего взамен. Такая у него форма самоутверждения. Я не раз слышала, что он давал деньги на лечение или, узнав, допустим, что у знакомого сломана розетка, вызывался бесплатно её починить. А сколько раз соседям он безвозмездно налаживал стиральные машины или менял электропроводку!
Одни пользовались безотказностью парня, паразитируя на нём, другие чувствовали себя должниками и пытались при первой же возможности отплатить за доброту. В этой безоглядной щедрости, в готовности в любое время суток прийти на помощь я видела рыцарственность его натуры, которая меня по-настоящему восхищала. Я могла всерьёз злиться на Славу или Ульяну, но плохо относиться к Кириллу просто не получалось.

Узнав, что у меня день рождения, Наталья прошла на кухню и предложила помощь — как-никак она повар по профессии. Ее опыт очень пригодился: я узнала много новых рецептов закусок. Все то время, пока мы шинковали овощи, Славка то и дело вертелся рядом, под любым предлогом заходя на кухню.
Он бесцеремонно обнимал меня сзади, прижимаясь всем телом, отчего знакомое возбуждение накатывало от пяток до макушки. Его ладонь, будто чувствуя, как действует эта близость, то жадно касалась груди, то ложилась на бедра. Конечно, мне следовало сразу поставить наглеца на место, но не получалось — я лишь глупо хихикала:
— Убери руки, не приставай…
Мои протесты выглядели так беспомощно, что он наклонялся к самому уху и возбуждающе шептал:
— А что, если не уберу?..
— Тогда тебя ждет сквозное ножевое ранение в пах, — я в шутку показала ему нож, которым нарезала овощи.
— Напугала! — хохотнул он, стащил с доски кусочек огурца и отправил в рот.
Тем не менее он отстал и вернулся в гостиную. «Была бы здесь Ульяна, он вел бы себя иначе», — с раздражением подумала я. На подругу я больше не злилась, рассудив, что она не виновата в подлой двойной игре этого парня. Наталья, наблюдавшая за наглыми приставаниями Славки, поделилась соображениями:
— Ты заметила, что очень нравишься ему?
Изобразив безразличие, я лишь пожала плечами:
— С чего ты взяла?
— А ты разве сама не видишь, как он на тебя смотрит? Постоянно пытается коснуться…
— Может, и замечаю, — вздохнула я. — Но он влюблен в мою лучшую подругу. А я так… рак на безрыбии.
— Какая глупость! Я не знаю, что у него там к подруге, но в тебя он определенно влюблен. У мужчин так бывает: они могут по привычке любить одну женщину, но внезапно увлечься другой. Старая любовь со временем отмирает, а новая, напротив, становится сильнее.
— Это не мой случай. Мне никогда не сравниться с Ульяной! — выпалила я, и на глазах выступили слезы.
— Дуреха, — произнесла Наташа с материнской нежностью. — Тебе и не надо с ней сравниваться. Она — один человек, ты — другой. Не знаю, какая там твоя подруга, но про тебя скажу точно: ты очень красивая, милая и невероятно женственная. От тебя просто исходят волны этой женственности… Ты — особенная.

Я слушала эту женщину, которая из-за разницы в возрасте казалась мне настоящей «тетенькой», с привычным скепсисом — он всегда включался, когда дело касалось Ульяны и Славы. Но вопреки воле, как упрямый росток в щели асфальта, пробивалась надежда. Маленький огонек, который, дай ему волю, мог превратиться в пожар.
Ульяна пришла в середине вечера. Прошептав мне на ухо, что помирилась с Антоном, она вручила черный клатч и присоединилась к празднованию. Славка презентовал очередную мягкую игрушку. Подарок Кирилла же меня просто ошеломил — это был мобильный телефон. Дорогой: позже, высматривая подобные модели в магазинах, я поняла, что мне не хватило бы и всех стипендий за семестр, чтобы купить его.
Телефон и радовал, и смущал. Мне почудилось в этом плата за недавнее предательство или попытка подкупить меня, окончательно сделав союзницей в завоевании Ульяны. Подарок я взяла, но всё же, набравшись смелости и будучи слегка под хмелем от красного вина, высказала Кириллу на кухне всё, что думаю, искренне собираясь вернуть телефон.
— Ты правда думаешь, что я вижу в тебе только трамплин к сердцу Ульяны? — произнес пораженный Кирилл. — Может, в начале так и было, но потом… Я действительно привязался к тебе. Полюбил как сестренку, о которой в детстве столько просил маму. Телефон — это просто подарок, а не подкуп.

Слова Кирилла растрогали меня до слез и подняли настроение: всё же приятно знать, что тебя ценят саму по себе, а не как бесплатное приложение к красавице-подруге. Я посмотрела на него с обожанием и благодарно поцеловала в щеку. Меня накрыла эйфория. Вино туманило сознание, и все прежние переживания из-за разбитого сердца, всё недоверие к Славику казались теперь далекими и нереальными.
Слава был подчеркнуто внимателен. Он несколько раз приглашал меня на танец, пронзительно глядя в глаза и шепча пошловатые, но приятные комплименты. В очередной раз провожая меня к столу, он поинтересовался:
— Ты ведь будешь встречать Новый год у Кирилла? — впрочем, по его тону это был скорее не вопрос, а утверждение. — Помнишь ту песню, которая нравится нам обоим? Что, если в новогоднюю ночь я поставлю её и приглашу тебя на танец…
Дальше ему ничего не нужно было говорить. Я прочла между строк: после этого танца наши отношения должны перейти грань френдзоны — мы станем парой.
Слова Наташи, признание Кирилла и алкоголь сделали своё дело. Волны чувственности, пробегавшие по телу от одной мысли о близости со Славой, заставили забыть все опасения. И я, абсолютно счастливая, ответила:
— Да!


10.
Мне не забыть те вечеринки, что устраивал в своей квартире Кирилл, неизменно выступая в роли не только хозяина дома, но и тамады. Но для встречи этого Нового года он придумал, на его взгляд, нечто грандиозное: костюмированную дискотеку. Сам Кирилл взял на себя роль арабского шейха, который должен был принимать «гостей из разных стран и эпох». Его главной помощницей должна была стать Ульяна в наряде одалиски — она даже специально разучила восточный танец. Мне же отводилась роль цыганки: с меня причитались шуточные предсказания и конкурсы.
Кирилл остался верен своему убеждению: «девушка никогда не должна за себя платить», и распорядился, чтобы деньги на продукты и алкоголь сдавали только мужчины. Мы, женщины, традиционно отвечали за блюда и сервировку огромного стола, вытянувшегося вдоль всей гостиной. За час до праздника мне позвонила Уля и попросила передать Кириллу, что не придет: она сильно простыла, температура поднялась выше тридцати девяти. Кирилл расстроился, и мне пришлось взять на себя роль хозяйки дома, правда, в костюме цыганки.
Гости тянулись один за другим. Я даже засомневалась, что двухкомнатная квартира всех вместит. Возраст приглашенных был самым разным: от семнадцати до сорока лет. Андрей и Наташа тоже пришли — в нарядах индейцев. Наташа тут же отвела меня в сторону и указала на яркую девушку лет двадцати пяти, оживленно болтавшую с Киром:
— Это Света. Она работает секретарем главы в администрации города. А вон тот мужчина у подоконника — помощник прокурора… У Кирилла талант заводить выгодные связи. С такими способностями он может очень далеко пойти.

По правде говоря, я слушала Наталью рассеянно: моё внимание полностью поглотил Славик в костюме Джека Воробья из «Пиратов Карибского моря». Он даже двигался, подражая Джонни Деппу. Проходя мимо, он шепнул, что всё идет по плану и в полпервого ночи меня ждет сюрприз. Я воодушевленно улыбнулась.
Далее, как и задумывалось, мы с Кириллом развлекали гостей, время от времени поднимая очередные тосты за наступающий год. Конкурсы, игры, беседы… Было всего полдвенадцатого, а перед глазами у меня всё плыло. Не от алкоголя — в общей сложности я не выпила и бокала, делая каждый раз лишь глоток вина, — а от усталости. Лица уже не воспринимались по отдельности, они сливались в сплошное месиво.
Вот незнакомый молодой человек делает комплимент моему телефону.
— Кирилл подарил! — хвастаюсь я.
— Ты что, с ним спала… с Кириллом? — ошарашивает меня вопрос.
— Нет! Никогда! Мы просто друзья.
— Он дурак, — качает головой незнакомец, будто подарок был сделан на его деньги.
А вот еще один мужчина, кавказской наружности, в короне и длинной пурпурной мантии с лилиями. Он принимает меня за Ульяну, о которой Кирилл ему столько рассказывал:
— А у парня губа не дура! Ты и правда очень хорошенькая, — получила я странный комплимент, не зная, радоваться этому факту или обижаться. — Вы с ним — красивая пара: ты маленькая, миниатюрная блондиночка, а он — вытянутый шатен. У вас и энергетики совпадают. Короче, не морочь уже парню голову… Из вас выйдет отличная семья!
Отшутившись, я поспешила в маленькую комнату: до Нового года оставалось еще тридцать минут, а значит, я успею немного передохнуть.

Часы пробили полночь. Мы выбежали вслед за Кириллом на улицу, где он запустил фейерверк. Красочные огни рассыпались в небе, смешиваясь со снегом. С горящими в руках бенгальскими огнями мы дружно пели новогодние песни.
Вернувшись в квартиру, все пустились в пляс. Через несколько композиций заиграла наша со Славой песня. Я наблюдала, как он медленно направляется ко мне, протягивая руку. Вот он — момент, о котором я столько грезила! Его пронзительные синие глаза опьяняли одним лишь взглядом. Я уже готова была принять приглашение, но тут, как бутылка, вынесенная морем во время прилива, в памяти всплыла фраза Ульяны: «Он признался мне в любви… Я посоветовала ему присмотреться к тебе».
Гордость и обида встрепенулись во мне, и я выдохнула:
— Нет!
И ушла в спальню. Присев на кровать, я переваривала то, что натворила. Меня мучили полярные мысли: я потеряла, возможно, единственную возможность быть с ним. Но смогла бы я жить с этим, зная, что он любит Ульяну? Что её тень всегда будет между нами, а я в этой истории навсегда останусь третьей лишней? Будь моей соперницей кто-то другой, не было бы так больно, но Ульяне я проигрывала всегда и во всём.
Мои безрадостные думы прервал голос Наташи:
— Славка только что ушел…
— Почему? — глухо отозвалась я.
— Не знаю, он не объяснил, но вид у него был очень расстроенный. Я наблюдала за вами, видела, как он пригласил тебя на танец, а ты отказала. В его глазах была такая обида! И боль. Ты бы позвонила ему, извинилась…
— За что? За то, что не захотела танцевать? — я придала лицу абсолютно непроницаемое выражение.
В душе я всё прекрасно понимала: я не в танце ему отказала, а «продинамила» его по полной программе.
— Он ведь тебе нравится! — не унималась Наташа.
— Как друг.
— Да что вы ведете себя как дети малые? А? Он кружит вокруг тебя, не зная, как подступиться, а ты твердишь: «Не трогай, не хочу». Но сама ведь просто сияешь, когда он рядом! Детский сад какой-то!
— Я же сказала: у меня к нему только дружеские чувства, — я поставила точку в беседе и вернулась в большую комнату, чтобы продолжить роль спутницы Кирилла.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ТАНЕЦ ВОКРУГ СЕБЯ.
1.
С того злосчастного Нового года я больше не видела Славку: у Кирилла он перестал появляться. По секрету Ульяна рассказала мне, что когда-то лучшие друзья серьезно повздорили из-за денег. У Кира сломался компьютер, и он попросил Славу, прекрасно разбиравшегося в технике, починить машину. Ремонт занял не более часа, после чего Слава выставил другу детства крупный счет.
Кирилл был в ауте: в его рамки товарищества никак не вписывались отношения купли-продажи. Рубаха-парень из разряда «последнее отдам друзьям», он был возмущен тем, что кто-то живет совсем по другим понятиям. Деньги он Славе заплатил, но больше и слышать не хотел о «проклятом коммерсанте». Теперь они, случайно встречаясь на улице, сквозь зубы здоровались и расходились в разные стороны. По понятным причинам я была полностью на стороне Кирилла, в то время как Уля отстаивала позицию Славки.
Что касается меня, я быстро забыла свою недавнюю влюбленность — на это хватило восьми недель. В конце концов, главной сферой приложения моих сил стала учеба. Я вышла на финишную прямую: через несколько месяцев ждали госэкзамены и защита диплома, а пока я проходила практику в «Городской газете».
С Ульяной мы виделись в основном только в институте: в её жизнь пришли новые подруги, с которыми ей было намного интереснее, чем со мной. Я не сильно переживала по этому поводу — у меня сложился свой круг общения из девчонок той самой 213-й комнаты. Одна из них, Ольга, в начале июня, накануне госов, должна была выйти замуж. Подготовкой этого события мы тогда и занимались.
Выяснилось, что её соседка Надя — отличная портниха; она сама вызвалась сшить лучшей подруге свадебное платье. Ксюше и мне отвели роль тамады, а значит, на нас легло написание сценария. Кроме того, вместе с Таней с факультета радио- и тележурналистики я готовила творческий подарок новобрачным: мы решили снять документальный фильм об истории любви невесты и её жениха, Васи Кузнецова, нашего однокурсника.
Много часов мы тратили на отбор видео и интервью с ребятами, которые были свидетелями развития их отношений. Я даже поговорила с родителями Васи: они полностью одобряли будущую невестку. Мы не стали включать в фильм тот факт, что через три месяца после свадьбы Ольга должна родить первенца, но всем курсом пожелали будущим супругам стать достойными родителями для нового поколения журналистов.

За учебой, практикой и творчеством весна пролетела незаметно. Кажется, еще недавно улицы города укрывал снег, а теперь всё цветет и благоухает — и когда только успели случиться эти перемены? Тонкий аромат яблоневого цвета, сирени и сочной молодой зелени до сих пор ассоциируется у меня с юностью, самонадеянностью и большими надеждами.
А еще — с праздничными гуляньями. Уж очень удалась эта первая в моей жизни свадьба, особенно банкетная часть, превратившаяся в настоящий творческий вечер в институтском парке. Друзья жениха по рок-группе исполнили несколько авторских композиций. Сестра невесты, увлекавшаяся шаманизмом, сыграла на огромном, обтянутом кожей бубне и пропела «магическое заклинание», призывавшее в дом новобрачных вечную любовь и достаток. Однокурсник благословил союз мелодией саксофона, а девчонки с другого факультета исполнили танец живота. Завершило импровизированный концерт стихотворение, которое Лена — четвертая соседка из 213-й — посвятила супругам.

Свадьба как-то затмила собой событие следующего дня — выпускной экзамен. В целом я сдала последнюю сессию хорошо, но до Ульяны снова не дотянула. Уля по обыкновению получила «отлично», что отозвалось в моей душе ворчливым негодованием.
«Как же так? — думала я. — Она и половины того времени, что я, не тратила на учебу! Не заучивала наизусть лекции, и тем не менее с ходу ориентировалась в любом вопросе, выдавая блестящий ответ». Вот и дипломную работу, в отличие от меня, месяцами сидевшей в библиотеках и интернете, Уля «склеила» всего за неделю. Она просто брала сведения из головы, ловко ссылаясь на несуществующих авторов.
На защите мы обе получили по пятерке, но именно здесь меня ждал первый в жизни настоящий триумф над Ульяной. Когда председатель приемной комиссии — дама из регионального министерства образования — назвала мою фамилию и высший балл, она добавила: «На мой взгляд, это лучшая работа и лучшая презентация на всем потоке!».
Эти слова заметно прибавили мне уверенности. После такого признания меня уже не так сильно обижало, что на выпускном Ульяне вручили красный диплом, а мне — обычный, синий.

 
2.
По окончанию института наши дорожки с Ульяной разошлись: ее декан попросил остаться в ВУЗе, теперь уже в качестве преподавателя основ журналистики. Она же должна была заменить главного редактора местной студенческой газеты, ушедшего в декрет. Моя участь скромнее: устроилась работать, пройдя конкурсный отбор, в корпоративное СМИ крупнейшего предприятия города. Именно там стартовала моя карьера корреспондента. Впрочем, не все публикации по началу давались легко, некоторые материалы, технического плана, открыто не получались, что становилось причинами моих нервных срывов и истерик. Но о них вспоминать нет смысла, они к сюжету не относятся.
Кстати, за неделю до того, как приступила к работе, случилась новая встреча со Славиком. Дело было так: у меня сгорел жесткий диск, купила новый, однако устанавливать программное обеспечение на компьютер не умела, к тому же плохо владела английским языком и не понимала простейшие команды. Зато в этом прекрасно разбирался Славка, о чем я знала по рассказам Ульки. К тому времени мои чувства к парню остыли, и сейчас мне казалось смешным то, что еще полгода назад стеснялась попросить у Ули его номер телефона из-за глупой гордости и страха показать свое увлечение, позвонив первой. Так что без какого-либо трепета набрала одиннадцать цифр и терпеливо дождалась, когда мелодию сменит такой знакомый голос.
Слава очень обрадовался, услышав мой голос. Узнав о проблемах с компьютером, он тут же вызвался приехать и пообещал быть у меня в течение часа со всеми необходимыми дисками.
За шесть месяцев он нисколько не изменился: те же черные волнистые волосы, близорукие синие глаза, белоснежная кожа и улыбка с ямочкой на подбородке. Изменилась я. Больше не было того волнения, которое когда-то вызывал один его взгляд. А ведь раньше у меня учащался пульс от одной мысли о том, чтобы остаться с ним наедине. И что теперь? По экрану бегут сообщения об установке программ, мы со Славой сидим на кухне тет-а-тет, потягиваем капучино из пакетиков, а в моей груди — пустота. Хотя из-за него я в своё время пролила немало слез и провела в мечтах десятки вечеров. «Неужели так просто разлюбить человека?» — думала я, разочарованная собственным неромантичным непостоянством.
Слава тем временем пересказывал новости об общих знакомых и о себе. Медакадемию он бросил, поняв, что не хочет быть врачом. Родители впали в шок и заявили, что не собираются кормить дармоеда. «Не хочешь учиться — работай! Если бросишь работу — собирай манатки и проваливай», — отругал его отец, прежде чем устроить сына программистом на градообразующее предприятие, в отдел, где сам занимал должность замначальника.
— Получается, мы теперь работаем на одном предприятии! — сделала я вывод.
Меня радовало, что рядом будет хоть один человек из прошлой жизни — это придавало уверенности. Хотя почему один? Там же трудился и Кирилл.
— Угу, — счастливо улыбнулся Слава, дожевывая печенье. — В столовую будем ходить вместе? Обещаешь?
На том и условились. Перед тем как он собрался уходить, я, помня историю с Кириллом, поинтересовалась, сколько должна за помощь.
— Нисколько, — отрезал он, а затем, смягчившись, добавил: — Мы же друзья!

По правде говоря, слово, данное Славке — обедать вместе, — я не сдержала. Вернее, выполняла обещанное только неделю, а потом рассудила, что выгоднее проводить время с новым коллективом, чтобы быстрее стать своей и освоиться в должности. Хотя… Это была не единственная причина моего безразличия к Славе. Именно тогда, выбравшись из тени Ульяны, я начала осознавать свою привлекательность.
Все начиналось с малого. После первого рабочего дня я ждала автобус на остановке, то и дело всматриваясь в даль. Вечер выдался теплым: с безоблачного неба ласково подмигивало солнце. На газонах сквозь сочную зелень, словно разноцветные гирлянды, тянули головки голубые незабудки, желтые одуванчики и лиловые колокольчики. Они тихонько колыхались, и легкий ветерок обдавал мои плечи желанной прохладой. Рядом на плитке суетились голуби, подбирая куски булки, которые бросал им мальчишка лет десяти. Две птицы даже устроили драку, нахохлившись и грозно урча.
Из созерцания меня вырвал мужской голос. Это был незнакомец лет тридцати пяти.
— Вам, девушка, наверное, очень тяжело живется? — спросил он, пристально глядя на меня.
Я удивленно уставилась на него, и ему пришлось пояснить:
— Под такими-то взглядами… Вы видите, как вон те два парня смотрят на вас?
Я обернулась. В нескольких метрах стояли двое молодых людей и правда не сводили глаз с моей фигуры. Я бы не обратила на это внимания, если бы через неделю в общественном транспорте мой редактор не прошептала: «Тот парень всё смотрит и смотрит на тебя…». А как-то, поднявшись в троллейбус, я услышала, как мужчина, кивая в мою сторону, сказал приятелю:
— Гляди, какая аппетитная блондиночка… Наверное, она очень дорогая!
Я смущенно оглядела свой наряд. Да нет же, всё самое дешевое: светло-желтые брюки, топик на пару тонов темнее глаз, черные балетки. Как приятно было сознавать, что даже в одежде из социального магазина ты не выглядишь дешевкой.
А однажды, когда я проходила мимо пожилой пары, до меня донесся комментарий женщины:
— Ты видел? У нее фигура киноактрисы… Я думала, такие только в Голливуде бывают!
Позже я провела не один вечер в раздумьях: как получилось, что два года я рыдала в подушку, считая, что моя внешность уступает Ульяне? Теперь выяснилось, что я не менее красива и желанна. Мужчины смотрели мне вслед так же, как когда-то ей, и робко останавливали на улице, чтобы сделать комплимент или попросить номер телефона.
Может, я просто расцвела позже однокурсницы? Или, зацикленная на зависти, принимала любые попытки парней познакомиться за корысть и желание добраться через меня до Ульяны? А может, в студенческие годы я просто отпугивала мужчин чрезмерной серьезностью и несчастным выражением лица?
Так или иначе, именно мужской интерес заставил меня не просто избавиться от зажатости, но по-настоящему полюбить себя. Ловя, как в зеркале, свое отражение в их восхищенных взглядах, я влюблялась всё сильнее: в свою красоту, в свою власть, в свой женский успех. Да что там — в саму себя! Это на долгое время сделало меня нарциссической личностью, что порой выражалось в неоправданном высокомерии и игноре окружающих.

 3.
С первого рабочего дня коллектив корпоративной газеты встретил меня очень радушно. Еще в институте я слышала, что в некоторых редакциях царит жесткая атмосфера, связанная с конкуренцией и борьбой за полосы, от объема которых зависит гонорар. Однако мне повезло. Потому ли, что зарплата была фиксированной и сдельщина не влияла на заработок? А может, дело в мягком характере редактора — Алены Павловны? Или в том, что все три мои коллеги были дамами в возрасте? Они уже выдали замуж дочерей и нянчили внуков, отчего их отношение ко мне граничило с материнской заботой. К моим промахам они относились по-доброму: «Не боги горшки обжигают!» — и в трудные моменты всегда поддерживали.
В редакции царила круговая порука со строгим правилом: то, что обсуждается внутри коллектива, за его пределы не выносится. Я сразу согласилась с этим условием — оно соответствовало моим моральным нормам. Но была в этой истории и не самая приятная часть. Алена Павловна, Елена Аркадьевна и Настасья Петровна очень быстро перешли с роли наставниц на роль свах. По старинке они считали, что карьера карьерой, а женское счастье и материнство — прежде всего. «Женщина не состоялась, если не родила ребенка!» — внушали они мне практически каждую неделю, предлагая очередного кандидата на роль суженого.
— Вот посмотри, Андрей Данилов, — Елена Аркадьевна сунула мне в руку фотографию неказистого приземистого паренька. — Двадцать пять лет! Подает большие надежды. Сейчас работает мастером смены, но его готовят в начальники участка.
— Он мне не нравится! Некрасивый! — упрямо отрезала я.
— А как насчет Штейна? Того, что в отделе логистики работает. Между прочим, с тех пор как ты пришла к нам, он зачастил в редакцию. Всё интересуется: замужем ли ты, есть ли парень? Мужик холостой, с трехкомнатной квартирой. Ни детей, ни родни… Красота!
— Вы имеете в виду эту старую каракатицу? — фыркнула я, вспоминая его водянистые глаза навыкат.
— Ну почему же сразу старый?
— Так ему же целых сорок два!
На это заявление Настасья Петровна обиженно насупилась:
— Мне сорок пять… Спасибо тебе за старуху!
Я замялась, пробормотав: «Не то хотела сказать». Но прозвучало это слабо и неуверенно: высказанной позиции я тогда придерживалась твердо. Если тридцатилетние казались мне людьми пожилыми, то разменявшие четвертый десяток и вовсе виделись древними. Я по-прежнему боялась даже думать о том, что молодость когда-нибудь пройдет, а потому гнала от себя эти мысли.
Как-то раз в длинный список претендентов на мои руку и сердце, по версии наставниц, попал и Славка. В тот день у меня «полетела» нужная программа. Редактор позвонила в АСУП, и через полчаса у моего стола стоял старый знакомый. Он быстро всё исправил, за что я отвела его в кабинет к редактору, напоила кофе вприкуску с шоколадом и мило — как того требовал этикет — побеседовала. Когда Слава скрылся за дверью, Алена Павловна заметила:
— Какой славный мальчик! Вы могли бы стать прекрасной парой. Ты видела, как он на тебя смотрит? Ты определенно ему нравишься!
Вспомнив, что уже слышала эту фразу раньше, я раздраженно попыталась отстоять независимость:
— Он влюблен в мою лучшую подругу!
— Глупости. По-моему, он влюблен в тебя.
— Даже если и так… Ну и что! Подбирать объедки за подругой я не собираюсь.
Как мне было объяснить ей, что я не готова к серьезным отношениям? Я только открывала свою привлекательность. Провожающие меня мужские взгляды наполняли триумфом и силой, они подпитывали меня и очень быстро сделали зависимой. Остановить выбор на ком-то одном означало обеднить себя. Постоянный мужчина — это запрет на мини-юбки и короткие шорты, на глубокое декольте и топики, обнажающие живот. Жить для одного — значит поблекнуть, утратить яркость и легкость. Чем больше поклонников, тем выше твоя цена.
Однако была вещь, которая не давала мне уйти в разгул: ночь дефлорации и испытанная тогда боль. Я знала, что так бывает только в первый раз, но тело запомнило то невыносимое ощущение и отказывалось впускать в себя орудие мужской страсти. Я дважды пробовала перейти эту грань, но не могла: начинались спазмы, истерика, и я, сказавшись больной, в состоянии полного поражения просто сбегала от неудачливого партнера. Так что дальше флирта — порой слишком рискованного — дело не заходило.
— Дура ты, девка, — только и развела руками начальница в ответ на мое высокомерное замечание о Славке.
Чтобы как-то оправдаться и перевести разговор в другое русло, я рассказала Алене Павловне о своем последнем увлечении:
— Вообще-то я влюблена! В Радостева из юридического отдела.
— В того высоченного красавца с карими глазами? — переспросила она. А потом с вкрадчивой материнской заботой предупредила: — Ничего тебе там не светит… У него, между прочим, и жена есть, и любовница. Так что обе вакансии заняты.
— Да я бы и сама в любовницы не пошла! — обиделась я то ли на новость, то ли на редактора, усомнившегося в моих принципах.
Не сказать, чтобы известие меня сильно расстроило, скорее, стало просто неприятно. В тот период я была очень уж влюбчивой, ветер так и гулял в голове. Мои симпатии могли меняться сто раз на дню и длиться не более часа, а то и пяти минут. Настоящей глубины чувств я еще не приобрела и боли от того, что годами не можешь забыть мужчину, тогда еще не знала.
В середине октября коллектив пресс-службы расширился: руководство решило создать корпоративное радио. По стечению обстоятельств на должность его редактора приняли ту самую Таню с факультета радио и тележурналистики, с которой мы снимали фильм для друзей. Раньше нас связывали только приятельские отношения, но положение новичков и ровесниц заставило нас быстро сблизиться. С тех пор мы вместе ходили в столовую и общались вне работы.
Через неделю в помощь Тане на вакансию корреспондента взяли Ксюшу, мою хорошую знакомую по 213-й комнате. Появление сверстниц наполнило меня уверенностью и подняло настроение: они понимали меня гораздо лучше, чем «взрослые тетки», которые постоянно поучали и навязывали каких-то стремных женихов.

 4.
Пожалуй, единственный человек, не считая моих родителей, которого я по-настоящему ценила и любила в тот период, — это Кирилл. Мне слишком часто приходилось прибегать к его помощи на предприятии. Кир всегда был общительным и компанейским парнем с широким кругом знакомых. Казалось, свои информаторы имелись у него в каждом цехе и на каждом участке, поэтому, прежде чем предложить редактору тему для публикации, я созванивалась с ним и узнавала все главные новости. В проведении экспресс-опросов он и вовсе был незаменим: в мгновение ока находил нужных респондентов.
— Кир, мне надо подготовить опрос молодежи на тему: «Насколько сложно совмещать работу и учебу?» — без всякого стеснения обращалась я к другу.
— Без проблем, девушка! — произносил он свою любимую фразу, а затем диктовал номера мобильных студентов-заочников.
Благодаря ему подобные редакционные задания выполнялись в течение часа. Более того, Кирилл свел меня с Советом молодежи предприятия, где сам был диджеем на всех «сходках». Это опять же приносило нужные знакомства, которые так пригождались в работе. Правда, в отличие от Кирилла, я никогда не умела заводить выгодные связи. Для этого нужно обладать некой наивной напористостью — она-то как раз была у моего друга — или уметь лицемерно заискивать. Тонкостям последнего я так и не научилась.
Говорят, не бывает дружбы между мужчиной и женщиной. Наверное, все зависит от этих двоих и их жизненных приоритетов. Между мной и Кириллом существовала достаточно искренняя привязанность, не носящая при этом сексуальной подоплеки. Повторюсь, я нежно его любила, как родного человека, будучи благодарной ему всем сердцем за помощь и поддержку, но никогда не строила на счет него романтических планов, хотя не буду отрицать, что подобное имело место только из-за его одержимости моей институтской подругой. Вообще наблюдая Кирилла в жизни, я не понимала той стойкой антипатии и высокомерия, с которыми к нему относилась Ульяна. Может потому, что она слушала то, что он говорит (а поболтать он любил, и, как всякий из нас, мог сморозить глупость), я же акцентировала внимание на его поступках, а они на мой взгляд были достойны восхищения. Ну, да, Кирилл законченный материалист, и все в жизни воспринимает с позиции практичности: вот считает он, что журналистика - абсолютно бесполезная профессия, за которую жалко деньги платить, а корпоративную газету в целях экономии надо вообще закрыть, так это же называется собственное мнение, и оно имеет место быть. Толерантность - это часть моей натуры. Но зато Кирилл такой отзывчивый, щедрый, с абсолютно правильными, на мой взгляд, мужскими принципами. Наверное, то что я смотрела на него восторженными глазами было так очевидно, и слушала его пространную речь без всяких оценок и суждений, привело к тому, что парень стабильно раз в день звонил на мой домашний телефон и общалась с ним я намного чаще, чем с Улей. Кстати, Кирилл продолжал любить и боготворить мою подругу. Если не считать политики и экономики, главной темой его монологов была безответная любовь и разработка стратегий взятия непреступного сердца Ульки. Такая одержимость и напористость Ульяну заметно пугала, она боялась не болен ли психически ее ухажер-маньяк и не грозит ли ей опасность из-за этого. Часто их разговоры заканчивались спорами, в процессе которых один из собеседников бросал трубку, и уже оба по очереди начинали названивать мне, жалуясь друг на друга.
Тот последний совместный Новый год Кирилл предложил мне и Уле снова встретить у него. Правда, других гостей на этот раз звать не стал. Стол был скромным: бутылка шампанского, пара тарелок с бутербродами, фрукты и оливье. Фоном вещал телевизор. В свете мерцающих гирлянд Ульяна казалась особенно прекрасной в своем зеленом брючном костюме, делавшем её одновременно соблазнительной и стильной. На мне были банальные джинсы и свитер: я не считала нужным наряжаться для Кирилла — всё равно, кроме моей подруги, он никого не замечал.
Когда часы пробили полночь и Уля начала зевать, Кир разложил диван и предложил нам переночевать, сам же пообещал лечь в другой комнате, чтобы не смущать. Шампанское пьянило и кружило голову. Мне вспомнились младшие курсы института, наши веселые розыгрыши… Я озорно взглянула Уле в глаза, и мы, как когда-то, с полуслова поняли друг друга, решив проделать старую шутку с Кириллом.
Ее рука обвила мою талию, я ответила объятием. Наши губы скользили по лицам и плечам друг друга, соединились в поцелуе. При этом я украдкой наблюдала за хозяином квартиры: он смотрел на нас зачарованно. Поняв, что розыгрыш попал в цель и игра может принять нешуточный оборот, я легким прикосновением — этим нашим тайным знаком — дала понять: «Прекрати». Уля чмокнула меня в шею и улеглась на диван. Игнорируя горящие глаза Кирилла, мы обнялись и уснули крепким безмятежным сном.
Через много лет Слава спросит меня, какие отношения на самом деле связывали нас с Ульяной. «Мы просто дружили», — отвечу я. На что он с недоумением заметит: «А Кирилл говорил, что вы лесбиянки». Думаю, эта сплетня родилась именно в ту новогоднюю ночь, когда мы так легкомысленно дразнили парня.
Весной наступившего года Кирилл решил провести отпуск в Москве. На время своего почти месячного отсутствия он вручил ключи от квартиры мне — на хранение.
— Если хочешь, можешь там ночевать или приводить друзей, мне всё равно, — разрешил он, целуя меня в щеку перед тем, как заскочить в вагон.
За три недели столица настолько очаровала Кирилла, что он решил перебраться туда насовсем. Он спешно продал квартиру, раздал бытовую технику друзьям (мне достался холодильник) и купил «однушку» на окраине Москвы, оформив новую прописку.
В первое время после переезда Кирилл звонил мне каждую неделю, приглашал в гости, но со временем наши разговоры становились всё реже, а года через три и вовсе прекратились. Каждый ушел в свою жизнь, где такие сантименты, как былая дружба, — лишь нечто несущественное и обременительное.

5.
Я никогда не была меркантильной или жадной, подлость мне также чужда. Но у меня есть порок, который с самого детства отравлял жизнь, лишая чувства реальности, — тщеславие. За что бы я ни бралась, с педантичной маниакальностью стремилась делать это на самом высоком уровне. А если не удавалось — впадала в тяжелейшие депрессии, отдаваясь потоку мыслей о собственной никчемности. «Или лучшая, или никто» — вот моя почти цезарианская позиция в период работы в газете.
Коллеги обычно тратили на свои публикации час или два. Я же засиживалась допоздна, тщательно отшлифовывая каждый материал. Орфография и пунктуация — пустяки, для этого и нужен корректор. А вот «колдовство» над структурой текста, над каждой метафорой, сравнением или аллегорическим оборотом растягивалось на часы. Я раз пятьдесят перечитывала статью, чтобы убедиться в совершенстве подачи. Не дай бог какая-нибудь реминисценция не дойдет до читателя — тогда моим слезам и переживаниям предела не было.
Усидчивость и кропотливость уже через полгода принесли плоды. Во-первых, я зарекомендовала себя как яркий и талантливый автор. Во-вторых, мои наиболее удачные статьи редактор отправила на престижный краевой фестиваль журналистского мастерства. Если честно, я страшно волновалась: начались перепады настроения, проблемы со сном. То мне казалось, что я гений и меня ждет высшая награда, то я видела себя бездарностью, что приводило к полному упадку сил.
Мука завершилась через месяц, когда Алена Павловна вызвала меня в свой кабинет.

— Только что звонил Малафеев, — сообщила Алена Павловна и, поняв, что фамилия мне ни о чем не говорит, пояснила: — Это председатель краевого Союза журналистов России и председатель жюри конкурса. Так вот, он в восторге от твоих зарисовок! Сказал, что ты очень талантлива, отметил своеобразие стиля и легкий слог… Это значит, что на конкурсе твои материалы отметят. Правда, пока не знаю, будет ли это спецприз или что-то более весомое.
На радостях я тут же набрала номер Ульки. Просто необходимо было с кем-то поделиться счастьем!
— Я и не сомневалась, что ты талантлива! — заверила она, выслушав поток моей сбивчивой речи. — Поболтала бы еще, но у меня пара!
Следующие тридцать дней прошли в радостном ожидании. Они тянулись невероятно долго, пока однажды мы всем редакционным составом (за исключением радийщиков) не сели в потертую синюю «Газель», везущую нас на церемонию награждения в краевой центр. По дороге Настасья Петровна развлекала нас байками и анекдотами из жизни журналистов. Особенно забавной мне показалась история про ошибку в верстке:
— Бывший редактор «Городской газеты» Артем Скрипач, знаете, как должности лишился? Как-то вечером, перед самой версткой, — усталый, вымотанный, — нашел он в интернете фотографию на первую полосу к материалу о молодежной политике. Там были девушки, выстроившиеся в ряд. А следующим утром скандал поднялся! Оказалось, это фото проституток, которых готовили для нужд Рейха… Скрипача с должности сняли, газету на круглую сумму оштрафовали за пропаганду нацизма. А в интернете такие дебаты начались! Кто-то писал, мол, газета сделала это ради пиара — время-то как раз к подписке шло. Другие решили, что это такой честный «камушек» в огород городской администрации…
За подобными трагикомичными историями три часа пути пролетели махом. Тогда же я узнала, что фестиваль продлится два дня: первый — награждение, второй — «разбор полетов» и мастер-классы от маститых коллег.

«Газель» заехала на территорию санатория. Алена Павловна протянула охраннику пригласительные. Тот долго водил пальцем по списку в черной папке, после чего проинформировал:
— Третий корпус, седьмая и девятая комнаты. Но сначала отметьтесь в первом корпусе у Натальи Павловны, она ответственная за фестиваль.
Мы направились по указанному адресу. Первый корпус оказался приземистым двухэтажным зданием, серым и довольно унылым. Фасад могли бы спасти волны майской зелени, но в тот год снег сошел поздно. На кустах акации и шиповника только-только проклюнулись крошечные листики, а на газонах, еще не полностью затянутых травой, желтели пятачки мать-и-мачехи.
Из дверей вышла коротко стриженная женщина в очках. Интуиция подсказала: это и есть Наталья Павловна. Поприветствовав моих спутниц, она деловито спросила:
— Кто из вас Юлия Соболева?
— Я, — отозвалась я довольно робко.
Никогда не забуду, как изменился её взгляд: он наполнился одновременно уважением и восхищением. Никто и никогда еще так на меня не смотрел. Преисполненная гордости, я выслушала правила выхода на сцену, окончательно убедившись: да, я дипломантка. Сдав деньги на вечерний банкет и утренний фуршет, мы с коллегами поспешили в свои номера.
Оставшиеся два часа ушли на душ и марафет. До чего же я была хороша в воздушном розовом платье и туфлях на высоченном каблуке! В ушах — янтарные серьги, точь-в-точь под цвет глаз. А по спине вольно струилась золотая россыпь волос. Мне казалось, это самый счастливый день в моей жизни: я молода, красива и успешна! Всего полгода работы — и я уже вызываю уважение у маститых коллег.

Все остальное напоминало красочный сон. Я сидела в зале на дальнем ряду, слушая абстрактные и пафосные речи чиновников. Номинация за номинацией.
— В номинации «Дебют» самой талантливой журналисткой по итогам года становится Юлия Соболева!
Вспархиваю с места, модельным шагом поднимаюсь на сцену. Сам губернатор вручает мне диплом и букет роз со словами:
— СМИ сегодня называют четвертой властью, а талантливую молодежь — нашим будущим. Я рад, что у краевой власти такое очаровательное и одаренное будущее...
Незнакомая девушка сует мне в руки коробку с новеньким ноутбуком. Фото на память. И тут я чувствую, что не могу сдвинуться с места, потому что в буквальном смысле слова одеревенела. По рукам и ногам бегают мурашки, тело становится ватным и непослушным. Не знаю, какими усилиями, но я всё-таки спустилась в зал, чтобы принять поздравления коллег.
Это было в субботу. В воскресенье сказка продолжилась: на «разборе полетов» председатель Союза журналистов расхвалил две мои зарисовки — о мастере смены и главном бухгалтере.
— На мой взгляд, это очень талантливые вещи, достойные диплома не просто в «Дебюте», а в полноценной самостоятельной номинации. К сожалению, правила фестиваля позволяют участвовать в основных категориях лишь тем, кто в профессии больше года. Автор же этих текстов, кажется, работает меньше десяти месяцев. Так держать! Ваши материалы станут учебным пособием для моих студентов.
На глазах выступили слезы счастья. Я поспешила в номер, где разрыдалась, наконец высвобождая накопившиеся эмоции. Всю жизнь я буду вспоминать эти два дня. По значению для себя я могу сравнить их лишь с тем самым балом в замке, на который была приглашена мадам Бовари в романе Флобера.


Первый столь ошеломительный успех заставил желать большего. Наткнувшись в интернете на объявление о конкурсном отборе на стажировку в крупное российское издательство, я, не раздумывая, отправила свои публикации. Уже через три недели пришло уведомление: отбор прошла, приглашаем на два года стать частью команды известной столичной газеты. Предстояла учеба и практика с возможностью последующего трудоустройства на постоянной основе.
Дрожащими от избытка эмоций пальцами я набрала номер Ульяны.
— Но есть подвох: придется уволиться из газеты, на два года работодатель вряд ли отпустит, — сама себя я опустила с небес на землю. — Это такой риск... Может, черт с ней, со стажировкой?
— Ну ты и дурочка! Это же такой шанс! — прощебетала Ульяна.
Если по честноку, во время разговора я испытывала торжество: Уле такие успехи и не снились, наконец-то я её превзошла. Однако на следующий день в редакции меня ждал неприятный сюрприз. Уля сидела в кабинете Алены Павловны и предлагала себя на моё место. То есть я еще не уволилась и не сообщила коллегам об отъезде, а она уже претендует на мою вакансию? В ответ на мою обиду подруга беспечно выдохнула:
— Не будь мелочной! Поезжай в Москву, судьба дает тебе шанс... Может быть, в следующем году и я туда свои материалы отправлю, и мы будем стажироваться вместе!
У Таньки-радийщицы оказалось другое мнение насчет моего переезда:
— Может, лучше останешься? Синица в руке куда разумнее. Не совершай ошибку, Москва тебя съест, у меня дурное предчувствие… Хотя ладно, поезжай. Но знай: мне тебя будет не хватать.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ХОЛОДНАЯ ВОЙНА

1.
С каким волнением я шагнула со ступеньки вагона на перрон! До этого столицу я видела только в книгах и фильмах, но всегда мечтала здесь побывать. Помню, в десятом классе учительница возила моих одноклассников в Москву на все зимние каникулы. Меня тогда не отпустили. И если финансовые трудности из-за сокращения отца еще можно было пережить, то чрезмерная опека матери, боявшейся разлучаться со мной дольше чем на два дня, стала непреодолимой преградой. Сколько слез мне стоила та потерянная поездка!
И вот мечта исполнилась: после долгих уговоров мама всё-таки отпустила меня на стажировку. Мне не верилось, что всё получилось, и от этого накрывало эйфорией.
Первое впечатление от столицы — суета сует. Огромное количество людей, шума. И эти эскалаторы в метро, которых я первые месяцы панически боялась. Поразило обилие собак, дремавших у переходов, и полное отсутствие кошек — за всё время в Москве я видела их лишь дважды, да и то в гостях. Большое впечатление произвели многоэтажки: таких высотных зданий на моей малой родине просто не было.
В одной из них, кстати, и находилась редакция. С трепетом я прошла сквозь крутящиеся стеклянные двери и поднялась на нужный этаж. Редактор показался чересчур занятым, он уделил мне не более получаса. Ввел в суть дела: стажироваться будут человек двадцать из провинциальных СМИ, и лишь «лучшие из лучших» останутся в штате. Он определил меня в общежитие при одном из вузов и предупредил: завтра первый рабочий день. В штат меня пока не зачислили, но за публикации обещали выплачивать гонорары.
— Сразу скажу, — добавил он, — самые высокооплачиваемые материалы — журналистские расследования. Скандалы у нас в приоритете.
Выйдя из офиса, где размещалась редакция, я тут же набрала Кирилла. Мы договорились, что он встретит меня на вокзале, но парня срочно вызвали на «калым» (евроремонт), и он сильно задержался.
Далее всё шло замечательно. Кирилл проводил меня до общаги; у коменданта я без проблем получила ключи и обещание за небольшую плату оформить временную регистрацию. Оставив вещи в комнате, мы отправились в сетевой общепит, где друг угостил меня тортильей, сэндвичем и вкуснейшим белковым мороженым — всё это было для меня в диковинку. Затем новоявленный москвич, освоившийся за пару месяцев не хуже коренного, провел для меня настоящую экскурсию.
Мы прошлись по Александровскому саду, где под звуки духового оркестра в вальсе кружились дамы и кавалеры «серебряного возраста». Кирилл привел меня к Останкинской башне. На скамью у пруда я присела в изнеможении — от долгой ходьбы ноги невыносимо гудели. Кирилл же был свеж как огурчик, его нисколько не утомил проделанный путь, отчего я даже позавидовала его выносливости.
Он выведывал, как там Ульяна, но я отвечала односложно: прошлая обида никуда не делась. Чтобы не портить настроение воспоминаниями, я сосредоточилась на крикливых утках, напористо выпрашивавших у туристов хлеб. Птицы забавно гребли лапками, ныряя за очередным мякишем. Не дав мне как следует отдохнуть, Кирилл «потащил» меня на Воробьевы горы. Дальнейшие объекты смешались в сознании: запомнились только МГУ, храм Христа Спасителя и колесо обозрения (аттракцион Кирилл также оплатил сам).
В девять вечера я кое-как доплелась до своей комнаты. Вяло взглянула на соседнюю кровать: там сидела темноволосая девушка и уплетала шоколад. Она представилась Дарьей — моей коллегой и конкуренткой. Рассеянно кивнув, я рухнула на постель. Сон мой был крепок как никогда.

Однако уже через месяц, когда впечатления приелись, а восторги сменились осознанием того, что вкалывать придется «не по-детски», Москва перестала вдохновлять. Оказалось, мне гораздо комфортнее в провинции. Главная причина — этот многомиллионный город, как монстр, беззастенчиво съедал километры свободного времени. Мне казалось диким добираться на работу по три часа с кучей пересадок и столько же тратить на путь обратно в общежитие. А на наземном транспорте из-за постоянных пробок вовремя приехать куда-либо было вообще невозможно.
Требовательность к публикациям здесь была гораздо выше, чем на малой родине, а вот времени на «шлифовку» текстов совсем не оставалось. Материалы, отмеченные на краевом конкурсе, новый редактор назвал обычными: «Так пишут все». Это немало меня расстроило. К тому же я банально скучала по дому и родителям, с которыми никогда не разлучалась так надолго. Утешением служили звонки близких и бывших коллег, но последние скорее беспокоили, чем радовали. Особенно расстраивали разговоры с Татьяной-радийщицей:
— Зачем ты уехала? Знаешь, что здесь без тебя началось? С тех пор как Ульяна появилась в нашем коллективе, у меня началась депрессия. Она постоянно меня подкалывает, критикует, настраивает людей против меня… Юля, если бы ты знала, как мне сейчас тяжело. Мне не хватает тебя, наших бесед по душам. Почему на твое место пришла именно она? Не верю, что вы подруги. Вы абсолютно разные. Она просто… просто стерва. Мне кажется, она выживает меня с предприятия.
Чтобы проверить, не является ли это мнительностью Тани, я тут же набрала номер Ули. Хотелось выяснить, что происходит в редакции, которая на расстоянии казалась такой родной.
— Так, значит, она тебе жалуется? — насмешливо произнесла моя когда-то лучшая подруга. — Ну что ж, скажу, что я о ней думаю: она тупа, бездарна, при этом зла и колка. Пусть не строит из себя бедную овечку. Ладно, раз она твоя подруга, я больше её трогать не буду. Обещаю.
Но уже через неделю Татьяна снова плакалась мне в трубку: открытая травля со стороны Ульяны стала невыносимой. Таня призналась, что всерьез подумывает об увольнении. Каким же спасением для неё стало известие о беременности! Теперь она — редактор радио — могла сбежать в декрет от ядовитых колкостей коллеги. Как только коллектив узнал о будущем материнстве Тани, Уля оставила её в покое.
Но она тут же нашла новую мишень — Ксюшу. И теперь мне звонила и жаловалась вторая радийщица, порой не сдерживая рыданий:
— Как меня достала эта Улька! Пользуется любой возможностью, чтобы высмеять, ткнуть носом в промахи, выставить перед всеми полной дурой… Недавно мы должны были освещать открытие смены в лагере, и я проспала линейку. Тут же позвонила Уле, попросила прикрыть меня и поделиться записями с диктофона. Примчалась на такси, умоляла её никому не рассказывать. А вечером об этом знала уже вся редакция! Ты бы никогда не предала, в тебе сильно чувство локтя. А в ней его нет! Вы такие разные, не понимаю, как вы можете быть подругами?!
Я снова умоляла Улю оставить Ксюшу в покое, на что получила пренебрежительный ответ:
— Я не виновата, что она дура. Её тупость меня раздражает. Не нравится она мне, и всё!
Что я могла на это сказать? В голове не укладывалось, что Ульяна — та самая, с которой мы были так дружны в институте, — может так жестоко обходиться с людьми. И с кем? С моими подругами! С добрыми, мягкими и душевными девушками. Разве так можно? Не отрицаю: я и сама не ангел, у меня куча недостатков, но я никогда не позволяла себе намеренно унижать или травить кого-то. Что же произошло с Ульяной, раз она так поступает с теми, кто мне дорог?

2.

В Москве я не прожила и года: воистину этот многомиллионный город не каждого принимает и не каждый чувствует себя здесь комфортно. Среди причин спонтанного отъезда я бы назвала полное разочарование в собственном профессионализме.
Все-таки когда ты работаешь в маленькой корпоративной газетенке с фиксированным окладом, где темы всегда под рукой, как переспелые яблоки, грузно свисающие с веток, — это одно. Другое дело, когда ты полностью зависишь от гонораров. Это жизнь волка, которого кормят ноги: серьезно заболеть на месяц здесь означает существовать без денег как минимум следующие две недели. К тому же в моем первом коллективе царила атмосфера семьи, а тут её не было. Словно саженец, привыкший к мягкому климату теплицы, я была пересажена в холодный открытый грунт, где каждый сам за себя.
Болезненным щелчком по моим амбициям и завышенной самооценке стало осознание: таких одаренных в столице пруд пруди. Они ежедневно стекаются сюда со всех концов страны. Чтобы чего-то достичь и закрепиться в издании, одного таланта мало. Здесь больше ценятся стальная хватка и умение идти напролом. Как-то редактор прямо мне заявил:
— Оставь ты свои принципы и щепетильность. Доброта в нашей профессии скорее недостаток, чем достоинство. Если хочешь чего-то добиться и попасть в штат, тебе придется набраться жесткости. В общем, стать стервой и убить в себе «хорошую девочку».
А потом у меня случилась любовь. Большая. Первая. Настоящая.
Ришат Рашитович был штатным фотографом в той же газете, где стажировалась я. Он был на двадцать лет старше меня. Каким умным он мне казался: эрудированный, начитанный, настоящий краснобай! Мы, женщины, и правда любим ушами, вот только наши органы слуха в зависимости от интеллекта ведутся на разные слова. Сколько себя помню, я всегда посмеивалась над подругами, влюблявшимися в парней только потому, что те наплели с три короба о своей «великой любви». Глупым комплиментам и пафосным обещаниям я не верила никогда.
И всё же моей эрогенной зоной был мозг. Талантливый рассказчик, жонглирующий познаниями в самых разных областях, вполне мог меня увлечь. Затаив дыхание, я слушала бархатистый голос Ришата: он говорил о черных дырах, многочисленных любовниках Екатерины Великой, строительстве Великой Китайской стены… Я восхищалась каждой фразой и каждым оборотом речи. А когда он читал наизусть стихи Заболоцкого и Высоцкого, сердце сжималось в сладостной истоме, и я, зачарованно подперев щеку ладонью, думала: «Какой он гениальный актер!»
Сначала мы проводили время в ресторанах, где он щедро оплачивал мои ужины. Через пять дней всё переместилось в спальню, где беседы об искусстве продолжались между ласками. А вскоре он вручил мне дубликат ключей от своей квартиры. Счастливая, я поделилась новостью с Кириллом, с которым за всё время в Москве виделась от силы три раза.
— Мне кажется, ты рано радуешься, даже если он предложил жить вместе, — поделился мыслями Кирилл. — Может, у него таких, как ты, по всей Москве пруд пруди. А даже если нет… Не отказывайся от общаги. Это сделает тебя уязвимой и зависимой.
Связь оборвалась: у меня закончились деньги на телефоне, а Кирилл не перезвонил. Я постаралась изгнать это предупреждение из сознания. А зря. Через два месяца, вернувшись после работы в квартиру Ришата, я обнаружила его с другой женщиной — они миловались в постели. Классика жанра! Вспылив, я собрала вещи и вернулась в общежитие.
Две ночи, выпавшие на выходные, меня колотило от рыданий. Слабенький огонек надежды шептал: «Все образуется, он любит тебя, попытается вернуть или хотя бы извиниться». А разум-анализатор усмехался: Ришат ведь знал, в какое время ты приходишь домой, а значит, сцену измены подстроил специально, перекладывая инициативу разрыва на тебя.
И, к сожалению, разум оказался прав. В понедельник, с волнением распахнув дверь фотомастерской, я застала бывшего любовника в объятиях той же девицы. Он вел себя так, будто мы почти незнакомы и не было этих двух месяцев. Ришат целовал в шею пухленькую стажерку — блондиночку, как и я, с глазами чуть навыкат. Дальше я помню всё как в тумане. В состоянии аффекта сообщила редактору, что прекращаю стажировку. Через два часа билеты до родного города были у меня на руках. Я без сожаления расставалась с Москвой — слишком неуютной оказалась её «гостеприимность».

Двадцать первого мая с чемоданами в руках я переступила порог родительской квартиры. Как всё-таки хорошо, когда рядом заботливая мама! Она поддержит в любой ситуации, погладит по головке, как маленькую девочку, отправит отдыхать с дороги, а потом накормит домашними вкусностями. За десять месяцев в Москве я совершенно забыла, что такое материнская нежность.
Следующие два дня я отсыпалась и отъедалась, раздумывая о возвращении в корпоративную газету. Правда, теперь там на моем месте трудилась Ульяна, но её оформили лишь на два года по временному договору.
Коллектив редакции встретил меня ликованием, едва я переступила порог кабинета Алены Павловны. Женщины окружили меня, сокрушаясь: как я могла бросить столь многообещающую стажировку? И из-за кого? Из-за какого-то идиота! Мужчин, что ли, в Москве мало? Не получилось с одним — нашла бы другого! Ульяны на рабочем месте не оказалось: она ушла на важное интервью с главным инженером.
Затем я заглянула в студию звукозаписи, где Ксюша вовсю монтировала репортаж ко Дню фирмы. Она-то и выложила все новости. Во-первых, Ульяна подала заявку на тот самый журналистский конкурс, где год назад я стала дипломантом. Малафеев был очарован её слогом. Он тут же позвонил Алене Павловне, расхваливая конкурсантку: «Эта девушка — настоящий бриллиант!», «Гений от журналистики!», «Так остроумно и интересно на моем веку еще никто не писал производственные новости!».
— В общем, Ульяне вручили диплом лауреата фестиваля! Ради неё изменили правило… то самое: для того чтобы попасть в основную номинацию, нужно проработать год.
Успех подруги на фоне моих неудач больно кольнул под рёбра. Осознание того, что Уля снова обошла меня, сведя на нет все прошлые достижения, было невыносимым, хотя я и не подала виду перед Ксюшей.
— Уверена, через год с ней продлят контракт, так что не надейся в ближайшее время вернуться в редакцию…
— Почему?
— Все вакансии заняты. Если встанет выбор между тобой и ей, выберут её. И дело не в том, что тебя здесь не любят. Твои статьи до сих пор вспоминают с нежностью и ностальгией. Но Уля талантливее, оперативнее и коммуникабельнее. Выбор очевиден — ведь выбирают профессионализм. Хотя если бы судили по человеческим качествам — порядочности, душевности, — она бы тебе сильно уступила. Как только она появилась, в коллективе начался раскол… Закулисные игры, подковёрные интриги. Она отравляет всё, к чему прикасается. Мне жаль, что здесь остается она, а не ты.
Обо всём услышанном я в слезах рассказала маме: было слишком больно, хотелось поделиться с кем-то старшим и опытным.
— Наверное, в жизни каждого бывает свой злой гений, — высказала она мысль. — Так вот, Ульяна — злой гений в твоей судьбе. Пока вы вместе, ничего хорошего не жди. Всякий раз, когда ты будешь чего-то достигать, она сделает всё, чтобы это отобрать или сломать. Мне никогда не нравилась ваша дружба, я просто не вмешивалась. Если хочешь быть по-настоящему счастливой, перестань с ней общаться. Просто вычеркни её из своей жизни.

3.

Мамины слова надолго запали в душу. Разум соглашался с логикой самой дорогой и единственной безусловно любящей меня женщины. Её мягкость, мудрость и заботу я по-настоящему оценила, только оказавшись далеко. И теперь, по возвращении из столицы, пообещала себе чаще прислушиваться к матери. К тому же она озвучила мои давние мысли: с Ульяной нужно бесповоротно порвать.
Но как это сделать? Бывшая лучшая подруга опять как ни в чем не бывало позвонила мне, прочирикала о своих успехах и пригласила на день рождения. Я силилась сказать «нет», но не смогла — лишь слабовольно выдавила: «Ладно, буду».
Позже, всё хорошенько обдумав, я дала себе слово: эта вечеринка станет моим прощанием с ней. Немножко посижу на банкете, вручу подарок, а после — сменю номер телефона, чтобы она больше не смогла до меня дозвониться. Мама же, беря трубку домашнего, будет отвечать, мол, я снова уехала из города. И даже если Уля просечёт ложь, мне уже всё равно.
На «похороны былой дружбы» — так я про себя окрестила тот последний день рождения Ульяны — наряд выбирала тщательно. Он должен был соответствовать трауру, а значит, предпочтение отдавалось черному.
В моем гардеробе было одно платье, привезенное из Москвы. Его купил мне Ришат. Помню, дело было в конце апреля, незадолго до нашего разрыва. Мы, обнявшись, гуляли по столице, размышляя о детях, которые когда-нибудь у нас родятся. В Ришате я видела родственную душу, продолжение самой себя и никогда не думала, что мы так быстро и нелепо расстанемся.
Тверской бульвар. Мы только что вышли из ресторана — счастливые, чуть во хмелю. Даже не сразу заметили, как начался дождь. Лишь когда он перерос в ливень, мы спешно нашли укрытие, забежав в первый попавшийся магазин одежды. Чтобы скоротать время, я стала примерять наряды — те самые, в которых красовались манекены в витринах. Особенно меня очаровало черное платье, расшитое золотыми нитями. Дизайнерская вещь. Когда я вышла из примерочной, Ришат буквально пожирал меня взглядом: платье идеально облегало фигуру, сочетаясь с золотом волос и медовым блеском глаз. Он поднял большой палец и произнес:
— Ты выглядишь шикарно… Прямо как Николь Кидман в «Мулен Руж»!
Сравнения с этой актрисой я не поняла: платья подобного фасона в фильме не припомню. Ришат оплатил покупку картой, но надеть её тогда так и не случилось.
Воспоминания отозвались ноющей болью, будто в сердце образовалась черная дыра, затягивающая меня в прошлое. Браслет в виде тонкой золотой змейки с изумрудными глазками — подарок Ришата на Восьмое марта, когда он только начал ухаживать… Духи во флаконе в форме Эйфелевой башни — тоже от него. Наверное, стоило бы избавиться от этих вещей, вечных напоминаний об обманутой любви, но сил не было. Я не могла расстаться с этой красотой.

Немного поностальгировав, я вышла из дома. Середина июня. По синему небу медленно тянутся облака, но на погоду они никак не влияют. Жара. Духота. На газонах сквозь лоскуты травы, как нежные мазки кисти художника, скромно поднимают соцветия незабудки и тысячелистник. Одуванчики готовятся сменить золотые головки на пушистое оперение, а пока на них садятся бабочки и пчелы. И как контраст — через полосу тротуара — бесплодный асфальт с несущимися по нему бездушными железяками.
Я прислушалась к себе: ощущаю ли я радость от окончательного разрыва с той, кого считала подругой долгие годы, или во мне больше грусти об ушедших беззаботных днях? Пока я ждала автобус, ко мне подошла женщина в цыганском облачении: длинная юбка, платок и несколько рядов бус. Видимо, в город приехал табор, иначе появление этой странной дамы не объяснить.
— Позолоти ручку, красавица, всю правду тебе скажу…
Удивленная, я чисто автоматически протянула ей ладонь.
— Ой, дар у тебя, красавица! Красота невероятная! И с возрастом ты будешь всё краше и краше… Вот пояс Венеры — значит, в мужском внимании никогда не будешь нуждаться. Линия карьеры тоже длинная, четкая, добьешься больших успехов… Вот только и всё. Не вижу у тебя линии брака, и детей не вижу… Ну-ка, ну-ка… Да, вот она — печать одиночества. В прошлом было событие, значению которому не придала, вот судьба сикось-накось и пошла. Поэтому одна всегда будешь… Ой, да ты расстроилась, небось? Не переживай, линии на руках меняются, всё еще переменится…
С иронией выслушав прорицательницу, я достала из клатча пятьсот рублей, чтобы просто отвязаться. Слова об одиночестве меня не расстроили. Я всегда была материалисткой, не верила ни в Бога, ни в дьявола, а то, что сама неплохо гадала на картах, списывала на интуицию и аналитические способности. Как только я нажала кнопку лифта, везущего меня на седьмой этаж, к квартире Ульяны, предсказание шарлатанки тут же вылетело у меня из головы.

Ульяна, как всегда, была блистательна: длинноногая, статная, с роскошными рыжеватыми локонами. Она указала мне место за столом рядом с двумя симпатичными девушками, её новыми подругами. Сама же Уля восседала рядом с парнем лет девятнадцати. Он был одного с ней роста, жилистый и какой-то, как мне показалось, невзрачный и застенчивый. Это был не Антон.
— Ваня, — представила она спутника.
Уже позже, когда мы разговаривали тет-а-тет на кухне, я узнала подробности.
— Эта сволочь снова меня бросила, — Уле не нужно было называть имя, и так всё было понятно. — Причины всё те же: он меня не достоин, не заслуживает и так далее… Как я устала от этого!
— Он предсказуем. Через месяц объявится, — пожала плечами я. — Тут и к гадалке не ходи.
— А мне что с того? Чувства остались, но я вымотана. Хочу стабильности. Хоть бы он вообще никогда не возвращался…
— А Ваня? Ты с ним встречаешься?
— Пока не решила. Он младший брат моей приятельницы.
— И насколько всё серьезно?
— Не знаю. Мне нужно как-то забыться после разрыва с Антоном, понимаешь? Почувствовать себя желанной… Не смотри, что он такой молчаливый, он просто стесняется. На самом деле он умеет и шутить, и общаться. Кстати, что ты о нем скажешь?
— Не твой типаж. Ты любишь мужчин побрутальнее…
— Ладно, посмотрим.
Я наскоро вручила ей подарок и ушла. Не оборачиваясь. Наша дружба, продлившаяся около восьми лет, наконец-то закончилась.


ГЛАВА ПЯТАЯ. ЧУДО-РЕБЕНОК.
1.
Я уже полтора часа сидела в парке на ржавеющей скамье в ожидании подруги. Машутка — любительница припоздниться, но так надолго она еще не опаздывала. Раздраженно достала из сумочки айфон и в сердцах набрала знакомый номер.
— Скоро буду! — раздался чирикающий голосок. — Потом всё объясню… Но ты меня дождись и не беги с первым попавшимся мужиком в ЗАГС!
— Не родился еще тот мужик… — завела я свою любимую тему.
— Значит, родится! — легкомысленно хохотнула она.
— Сплюнь! — хихикнула я в ответ, и в трубке пошли гудки.
Интересно, когда она изволит объявиться? Как будто у меня свободного времени вагон и маленькая тележка! Хотя… появится ли в ближайшем будущем еще одна возможность в тишине и покое провести время в заброшенном парке, наедине со своими мыслями?
Июль. Макушка лета. Доносится аромат сорванного мною пучка травы и нежнейший запах цветущего шиповника. Поскольку рядом никого не было, я с удовольствием уткнулась носом в розовые лепестки дикой розы. Неподалеку сплелись ветвями два молодых деревца, унизанные бусинками яблок. По небу проплывали причудливые облака. Легкий ветер ласково перебирал мои волосы — казалось, он просто гладит их.
Самое время подумать о жизни. Как там в цыганском раскладе: что было, что есть, что будет? О цыганах… Одна из них лет пять-шесть назад предрекла мне неземную красоту, карьеру и одиночество.

Предсказала ли она мне судьбу или просто угадала — трудно сказать. Наверное, угадала. Ни в Бога, ни в дьявола я по-прежнему не верю. Только в научный прогресс.
Когда-то, много лет назад, я завидовала необыкновенной красоте своей подруги; мне казалось, быть «самой лучшей» — это высший дар. Теперь я как никто другой понимаю смысл фразы: «Бойтесь своих желаний, они могут исполниться». Будь я писателем-фантастом, обязательно сочинила бы историю о коварном духе, который исполняет мечты так, что потом умоляешь забрать всё назад.
Но на самом деле всё банально: я отношусь к редкому типу женщин, которых взросление только красит. К тридцати годам я стала еще прекраснее, чем была в двадцать два. Даже Васька Кузнецов, мой прежний однокурсник и нынешний деловой партнер, как-то в ответ на мое замечание: «Женщина с возрастом, как хорошее вино, становится только лучше», — резко возразил:
— Нихрена! Среди моих знакомых ты — единственное исключение. Больше не знаю баб, которые бы так похорошели к тридцатнику. Обычно они «обабиваются», появляются живот, бока… А ты нет — всё как девочка, только еще лучше.
Конечно, первое время такая красота была предметом гордости, но потом стала чуть ли не обузой. Пройти спокойно по городу, чтобы просто побыть наедине со своими мыслями, мне не дают: обязательно привяжется какой-нибудь полупьяный мужик с рассказами о том, какая я шикарная. На рынке я не была уже года два — после того кошмарного случая. Не помню, что я тогда искала, но торговцы просто проходу не давали. Один даже бесцеремонно затащил меня в свой шатер с обувью и предложил взять всё, что захочу, добавив: «За красывую фыгуру!».
Этот вариант подойдет для рассказа или романа. Он более плавный, с богатым описанием эмоций.
Оскорбленная подтекстом, который так явно читался в трех невинных словах, я бросила в лицо наглецу всё, что о нем думаю, и выбежала из-под навеса. Но не успела я сделать и шага, как чьи-то смуглые руки вновь перехватили меня, завлекая к соседнему прилавку с тем же грязным предложением. Насилу вырвавшись, я еще дважды столкнулась с подобным, прежде чем окончательно сбежала, пообещав себе: на этот рынок я больше ни ногой.
Уже у самого дома меня остановил полицейский. Якобы опрашивал свидетелей по делу об ограблении соседей, но профессиональный интерес быстро сменился сальным прищуром. Очередной пошлый комплимент в духе «Такая шикарная женщина!» и недвусмысленное предложение переспать. Я лишь привычно отшутилась и скрылась в подъезде.
Это не был какой-то из ряда вон выходящий день — обычная рутина. Мужское внимание давно перестало льстить, превратившись в изматывающий шум. Навязчивые знакомства лишь раздражали. Обретя то, о чем когда-то страстно молила, я познала лишь горечь разочарования. Оказалось, исключительная красота не дарит счастья. И любви тоже. Она лишь загромождает путь к сердцу, превращая женщину в яркую витрину для чужого вожделения.
Сбылось и предсказание насчет карьеры. Какое-то время я кочевала по редакциям, но ни в одной так и не пустила корни. Всё изменил случай: Васька Кузнецов — муж Ольги из 213-й группы, помните ее? — предложил вписаться в их семейный бизнес. Наследство Ольги превратилось в стартовый капитал, на который они выкупили старую типографию и открыли издательство. Меня же позвали «литературным негром».
Я должна была превращать косноязычные опусы местных графоманов во что-то читабельное. Но в силу характера я не могла просто «подправить» текст — я переписывала всё с нуля, создавая действительно качественные вещи. Дошло до того, что авторы возвращались с шампанским и конфетами: моими стараниями их фамилии гремели на краевых конкурсах. Популярность издательства взлетела, а я так и осталась за кулисами — невидимым творцом чужого успеха.
Будучи парнем предприимчивым, Васька сразу смекнул, что мой талант можно использовать и иначе. Он предложил за внушительные суммы писать индивидуальные сказки о детях заказчиков или любовные романы про их жен — со всеми полагающимися «красивостями» и пикантными подробностями. По сути, я просто переделывала известные сюжеты, ведь эти книги предназначались для частных архивов. Оформительницей стала Ольга: она неплохо рисовала (точнее, срисовывала), зато верстку и фотошоп освоила виртуозно — и это с тремя маленькими детьми на руках!
Наше дело не просто удачно стартовало, оно набрало бешеный темп. Через три года я стала деловым партнером Кузнецовых и возглавила редакционный отдел. Кроме творчества, меня мало что интересовало, но Васька, будучи отменным махинатором, слепил от моего лица такой коммерческий проект, что тот победил во всероссийском конкурсе «Бизнес-успех» в номинации «Бизнес с женским лицом». Мое имя прогремело на всю страну: меня называли талантливой бизнес-вумен. И хотя это было не совсем так, плодами победы я воспользовалась сполна, проведя две недели на стажировке в США.
Настоящая улыбка судьбы. Но именно сейчас, став состоятельной и успешной дамой «тридцать с хвостиком», я как никогда чувствовала себя несчастной. Одиночество, точно ржавчина, изъедало нутро. Всё чаще я вспоминала слова цыганки о чем-то важном, упущенном в прошлом. Наверное, это был Ришат. Да, Ришат! Не скажу, что продолжала его любить — чувства давно остыли под натиском лет, — но никого ярче, талантливее и умнее я так и не встретила. Он задал планку, которой не соответствовал ни один из моих поклонников. Иногда я жалела: зачем тогда вспылила? Надо было бороться за любовь, а не устраивать детские истерики.
Но была и другая причина одиночества. Я всегда верила: если стану лучшей во всём, то легко встречу «ту самую» любовь. Оказалось, всё наоборот. Став состоятельной, я познала отчаяние женщины, которая не может довериться мужчине, вечно подозревая в нем альфонса. К тому же, привыкнув отдавать всё время работе, начинаешь жалеть каждую свободную минуту на потенциального бойфренда. Все эти встречи казались нелепыми: понравимся ли, подойдем ли?..
Мрачные мысли уже одолевали вовсю — всё-таки мне нельзя надолго оставлять голову свободной от работы. Но, слава богу, рядом вовремя появилась Машутка. Уверенная, весёлая, она тут же защебетала о своем новом парне. Машутка — моя подчиненная и младше меня почти на десять лет, но у нее есть редкий дар: она прирожденная искательница приключений. Она вечно втягивает меня в какие-то истории, не давая окончательно закиснуть. Вы не подумайте, приключения эти далеки от амурных дел — после Ришата, ставшего для меня мерилом всего, в моей жизни не было никого.
Зато у Машутки романы случаются каждые два месяца. Вкусы у нее специфические: ее возбуждают весьма странные типы. То она влюбится в буддиста, то в иудея, то в мусульманина… И в религию каждого очередного «Того Самого» она погружается с головой. Целыми днями зудит о Ведах, Торе или Коране, а потом резко разочаровывается и сама же хохочет над былым предметом страсти. Чего стоила одна только её саркастическая обида на предпоследнего бойфренда — Свидетеля Иеговы!
Нынче же её сердце покорил вайшнав, поэтому она предложила мне составить компанию на кришнаитской сходке. Я и раньше бывала на их вечерах: товарищи они своеобразные, но ритуалы у них яркие, с песнями и плясками. А главное — там всегда накормят до отвала. Кухня у них потрясающая, я прямо-таки подсела на прасад — так они называют пищу, предложенную Богу. Сегодня община ждала какого-то «святого», некоего Махараджа. Я решила доставить себе удовольствие и взглянуть на него — просто из любопытства.

Визит Махараджи обернулся разочарованием. Его облик — лысая голова с ритуальной полосой на носу и тяжелая цветочная гирлянда — вызывал лишь скепсис. От биографии Кришны он перешел к наставлениям об основах удачного брака. Мысленно я подвела итог его речи: «Баба — не человек». Слушая о том, что женщина должна лишь подчиняться и не сметь думать самостоятельно, я прикрывала рот ладонью, сдерживая смех. Но когда прозвучал вопрос о том, как установить отцовство при наличии нескольких партнеров, я не выдержала:
— Тест ДНК поможет!
— А вот и нет! — вскинулся лектор. — Только женщина ведает, кто отец её дитя...
— Разумеется, это ей выгодно, — усмехнулась я. — Если выбор стоит между мэром города и дворником Петей, женщина всегда «узнает» в отце мэра.
Взгляд Махараджи стал яростным. Он указал на меня пальцем, выкрикнув:
— Глядите на этого оборотня! Перед вами не женщина, у неё тонкое тело мужчины!
Началась тирада о том, что интеллект — прерогатива мужчин, а для «недочеловека-женщины» ум становится проклятием. По его словам, на умных женщинах нельзя жениться — это губит мужскую карму. Вскоре поток бреда дошел до бизнес-вумен: в нас он разглядел «демоническую природу», ведь бизнес — это иллюзия и лукавство.
— Вы серьезно? — перебила я. — Мое дело делает меня демоном?
— Именно так.
Меня выставили вон под предлогом того, что он не намерен проповедовать демонам. Я покидала зал в изумлении: как в наше время люди могут спонсировать подобное средневековье? Машутка догнала меня у автомобиля.
— Он просто не так выразился... — её робкий, заискивающий голос лишь усилил моё раздражение.
— Возвращайся к ним, — ответила я, стараясь сохранить остатки спокойствия. — Всё в порядке, я не в обиде.

Когда Машутка ушла, я опустилась в кресло и повернула ключ. Автомобиль отозвался низким рыком. В ту же секунду ожил айфон — неизвестный номер. С неохотой нажала «принять». Голос я узнала мгновенно: Ульяна. Мы не общались больше пяти лет. Откуда у неё мой номер и что ей нужно?
Уля говорила так, будто мы расстались только вчера. Она звала в гости, чтобы познакомить с «мужчиной всей её жизни». Я бы вежливо отказалась, если бы не банальное любопытство: как она выглядит? Кто из нас добился большего? Это был чисто соревновательный азарт. Записав адрес, я пообещала быть через двадцать минут.
Хрущевка выглядела скромно, если не сказать убого. Поднявшись на четвертый этаж, я позвонила в дверь. Ульяну я узнала не сразу: на меня смотрела заметно пополневшая женщина. Лишний вес исказил и фигуру, и лицо — она как-то неприятно «обабилась». Словно чья-то злая воля стерла её прежнюю красоту. Впервые зеркало в прихожей на немой вопрос «кто на свете всех милее?» ответило без тени сомнения: «Разумеется, ты». От солнечного сплетения разлилось торжество: эту гонку во времени я выиграла.
Но стоило мне переступить порог спальни, как триумф обернулся прахом. Моя победа была пирровой. В кроватке, едва слышно посапывая, дремал младенец. Ульяна с такой нежностью, которая физически ощутимыми волнами исходила от неё, взяла малютку на руки.
— Юля, познакомься, — прошептала она. — Это мужчина всей моей жизни. Мой сын, Владимир. Вовочка.

2.

Я никогда не была религиозной, но как тут не подумать: нашу встречу организовали небеса! Зачем — не знаю; трудно понять логику Бога, которого для меня не существует. Спустя десять минут после того, как в уютной детской с гномиками на обоях Ульяна взяла сына на руки, раздался звонок в дверь. Пришла свекровь и, видя изможденный вид невестки, предложила ей отдохнуть, вызвавшись погулять с внуком. Уля спешно нарядила Вову в «парадно-выходной» костюмчик, спустила коляску на улицу и позвала меня на кухню.
Вид подруги всё еще оставлял желать лучшего: фигура расплылась, живот выпирал, а подурневшее лицо подчеркивали темные тени усталости под глазами. Рыже-каштановые волосы заметно поредели. Было непривычно видеть прежде опрятную Ульяну в застиранном халате — роль домохозяйки ей совсем не шла. Не обращая внимания на мой изучающий взгляд, она наполнила кружки кипятком, поставила передо мной сахарницу, банку кофе и коробку чая на выбор, пододвинула пакет с печеньем.
— Извини, пока это всё, что есть, — виновато улыбнулась она и принялась чистить картофель для супа.
Пока нож ритмично стучал по доске, Ульяна рассказывала о том, что произошло в её жизни после того самого дня рождения, когда мы виделись в последний раз.
Тогда она дала себе слово: отношения с Антоном, терзавшие её душу, должны быть разорваны навсегда. Но как это сделать, если страсть всё еще имела над ней власть? Уля боялась: стоит лишь увидеть его, и гордость с благоразумием полетят к черту. Помогло несчастье: в автобусе по пути на работу у неё украли телефон — тот самый, подарок Кирилла. «Это судьба», — решила она. Теперь услышать в трубке родное «я соскучился» стало невозможно.
Она сменила номер. Именно в ту пору и появился «самый лучший мужчина на земле», изменивший всё. Иван. Сначала её смущало, что он намного младше. Наверное, если бы не тяжелая депрессия после разрыва и отчаянное желание забыться, она прошла бы мимо этого робкого мальчика.
В моей памяти вдруг всплыли картинки многолетней давности. День рождения Ульяны: до смешного стеснительный парень тихо сидит в стороне, не участвуя в общей болтовне. И еще одна сцена, трехлетней давности: я столкнулась с еще красавицей-Ульяной и её бойфрендом в стоматологии. Мы поздоровались коротким кивком. Наши фамилии выкликнули одновременно, и мы оказались в соседних креслах. Я глазам своим не верила: пока врач сверлил Уле зуб, этот юноша крепко держал её за руку, умудряясь шутками отвлекать от боли. Такого я прежде не видела.
Словно прочтя мои мысли, Ульяна добавила:
— Это действительно полный контраст. Антон меня ни во что не ставил. Ни заботы, ни комплиментов, ни подарков — даже по праздникам не дождешься. А Ваня… Ваня другой. Он дает мне такую поддержку и уверенность, о которых я раньше и не мечтала.
В первое время Ульяна, как это часто бывает, лишь позволяла себя любить. Но спустя полгода жизни на съемной квартире она почувствовала, что ответила на его терпеливое обожание столь же глубоким и безудержным чувством.
— Оно совсем иное, не то что к Антону, — призналась она, помешивая суп. — Там была страсть, огонь, феерический секс. Но и только. Сейчас я понимаю, насколько мы разные и что я никогда не была бы с ним счастлива. С Ваней всё иначе. Это чувство глубже, в нём больше сердечности. Я уверена в нём: знаю, что если, не дай бог, заболею — он не оставит. Однажды мне приснилось, что он умер. Всё было так реально... Жизнь для меня просто закончилась. А когда проснулась и увидела, что он рядом, живой, — накрыл жуткий страх: «А вдруг сон сбудется? Кто же тогда будет меня так любить?!» Я разрыдалась от отчаяния, Ваня проснулся, обнял меня и пообещал, что никогда не бросит.
Первые месяцы стали для них испытанием. Уля совершенно не умела готовить. Ваня отнёсся к этому философски и взял кухню на себя, пока две недели спустя ей не удалось сварить первый сносный суп. Вторым шоком стало безденежье. Почти весь заработок уходил на аренду и автокредит. После смены на заводе, где Иван трудился обычным слесарем, он уезжал таксовать и возвращался не раньше полуночи. Её зарплата уходила на продукты; о покупках «для души» пришлось забыть.
— Как-то, гуляя по городу, я зашла в магазин и увидела потрясающую сумочку. На ценнике значилась сумма — ровно столько, сколько нам завтра нужно было отдать за квартиру. Мне стало так горько и обидно, что я не могу её себе позволить… Пришла домой и разрыдалась. Даже не услышала, как вернулся Ваня. Он увидел мои слезы, перепугался: «Что случилось?» Я призналась — рассказала про ту сумку. Он только улыбнулся: «Какая ерунда! Поехали, купим её прямо сейчас!» Я в ответ: «А как же плата за жилье?» — «Ничего страшного, — говорит, — займу у кого-нибудь. Не думай об этом. Я мужчина, я что-нибудь придумаю».
Мы приехали в магазин, я уже держала её в руках… И вдруг мне стало так стыдно! Из-за какой-то безделушки заставлять его еще больше надрываться. Я выпалила: «Нет! Она мне разонравилась! Поехали домой». А на следующее утро просыпаюсь — на тумбочке стоит та самая сумка, а рядом записка: «Это тебе. Только больше не плачь, любимая!» И так он во всём! Он у меня замечательный, самый лучший на свете…
Через год мы сыграли свадьбу. После смерти бабушки я унаследовала двухкомнатную квартиру — с тех пор здесь и живем. А три месяца назад у нас родился Вовочка.

Разумеется, позже Уля познакомила меня с мужем. Иван оказался высоким, чрезвычайно худым, а его черты лица, как ни приглядывайся, нельзя было назвать красивыми. Однако после всех лестных рассказов подруги он вырос в моих глазах, и на внешность я уже не обращала внимания.
Больше всего меня поразила его реакция на мою привлекательность. Я привыкла к эффекту, который произвожу: видела, как загораются глаза даже у подростков, не говоря уже о взрослых мужчинах. Да что там — мой партнер Васька, примерный семьянин, порой смотрит на меня так, что мне становится неловко перед Ольгой. Иван же меня будто не заметил. Всё его внимание поглощала жена. Его зрачки лучше любого волшебного зеркала говорили Уле: «Ты — самая красивая и желанная». А я для него была лишь одной из многих невзрачных дам.
Это и обидело, и восхитило. Никто никогда не смотрел на меня с таким обожанием. И никогда мои глаза, при всём жизненном успехе, не сияли так, как у этой пары. Они были «одной крови»: понимали друг друга с полуслова, существовали в едином коконе, где личные границы стирались, превращая «мы» в одно целое. Не Ваня и Уля по отдельности, а единый живой организм.
Как же так? Я достигла всего своим трудом, но не знала и малой толики того счастья, что открылось подруге. У них не было и половины моего социального успеха, который я считала мерилом личностного роста, но радости в их глазах было в разы больше. Я почувствовала, как к горлу подступает забытое, паршивое чувство. Зависть. А ведь я думала, что давно из неё выросла.

Попрощавшись с Улей и Ваней, я вышла на улицу. Настроение было отвратительным. Раздражало всё: и яркое солнце, и воркование голубей, и смех детей, носящихся по площадке. Никогда не любила детей! По пути к стоянке меня догнала городская сумасшедшая:
— Ты невероятно красивая женщина! Такие шикарные волосы… глаза… Бойся зависти! Она погубит тебя…
Я ускорила шаг, запрыгнула в свой «Ниссан» и захлопнула дверцу. Хотелось просто унестись подальше от этого дома, разрушившего все мои представления о счастье. Я вела машину рассеянно, то и дело проваливаясь в невесть откуда взявшуюся жалость к себе и своему одиночеству. Чтобы не натворить бед в потоке, я свернула на объездную — там почти не было машин.
Всё случилось мгновенно: из-за поворота вылетела «жучка» и бампером въехала в мою дверь, изрядно её помяв. Кто прав, кто виноват — не разберешь. Да и нужно ли мне это было? Выскочив из машины, я с яростью набросилась на водителя «Жигулей», вымещая на нём всё своё паршивое настроение. Черноволосый мужчина лет двадцати восьми слушал молча, с какой-то апатией переводя взгляд с вмятины на меня. Когда я наконец выдохлась и поток ругательств иссяк, он вдруг широко улыбнулся и произнес:
— Может, поужинаем вместе?



3.

Раньше дети вызывали у меня лишь стойкое раздражение: визгливые, навязчивые, неряшливые существа. Находиться с ними наедине было истинной мукой. Почти все мои институтские подруги давно вышли замуж и звали в гости, но я редко принимала приглашения. И дело было даже не в работе, а в моей глубокой нелюбви к малышам. Спокойно поговорить с их матерями было невозможно: рядом обязательно крутился какой-нибудь «шпиндик», перетягивая всё внимание на себя и навязывая свои игрушки. От этого хотелось выть. Я искренне не понимала коллег, умиленно ворковавших над журнальными обложками с младенцами. «Что в этом хорошего? — хмуро рассуждала я. — Бессонные ночи, никакой личной жизни и плач, режущий по нервам, как железо по стеклу. Щенята и котята — это мило, но человеческие детеныши… увольте!»
Неужели я действительно так думала? Да, думала — до знакомства с Владимиром. С Вовочкой.
Я до сих пор помню эти полусонные глазки, оливковые, точь-в-точь как у мамы. Его взгляд был таким пронзительным, что невольно вспомнилась фраза: «Смотрят прямо в душу». А потом его губы растянулись в улыбке — такой светлой и искренней, что мне почудилось сияние вокруг его головы. Наверное, это было видение от усталости или духоты: для второй половины июля погода выдалась слишком жаркой.
— Ведь правда, он обаяшка? — с гордостью произнесла Уля, передавая мальчонку мне.Впервые в жизни я ощутила на руках вес такого крохотного существа. И почувствовала, как где-то в области сердца растекается нежность. Пухлые щечки, носик-кнопочка, капризный изгиб губ… Никогда не видела младенца красивее. Я растерялась: неужели и до меня добрался материнский инстинкт? Иначе как объяснить эту внезапную радость и светлую, чистую любовь? Разве можно испытывать такое к чужому ребенку?
Заметив моё ошеломление, Ульяна радостно рассмеялась:
— Ничего удивительного, на моего Вовчика все так реагируют! Он чудо, а не ребенок. Помню, какими тяжелыми были роды — думала, концы отдам. Ванька хотел присутствовать, но при первой же моей схватке чуть в обморок не шмякнулся, так что акушерка его просто выставила за дверь. Потом он сказал: «Больше никаких детей, я не хочу, чтобы ты так мучилась».Уля замолчала на мгновение, глядя на сына.
— После родов я лежала в полудреме, вымотанная до предела. И тут услышала плач. Господи, какая же злость меня накрыла! Хотелось выбросить ребенка в окно, лишь бы он не мешал мне спать… А потом медсестра заставила меня взять его. Вова коснулся губами груди — и мир перевернулся. Помнишь, Аркадий Иванович читал нам о нирване и просветлении? Не знаю, что это на самом деле, но большего блаженства я в жизни не знала. Эта тонкая связь делает нас единым организмом… Юль, тебе обязательно нужно родить, чтобы понять. Он для меня — всё. Я стала иначе смотреть на мир. Теперь не могу слышать плач любого ребенка — сразу хочется прижать к себе, утешить. Я стала терпимее к людям. Намного добрее.
Пока Ульяна произносила свой сумбурный, порой сбивчивый монолог, в её красивых зеленых глазах блестели слезы. Я тоже прослезилась от умиления: ей действительно открылось нечто такое, до чего я, вероятно, еще не доросла.
Мне отчаянно хотелось постичь это таинственное состояние, о котором говорила подруга, и я стала часто заходить к ней в гости. А точнее — к Вове. Он был удивительным ребенком. Крупный не по годам, уже в три месяца он выглядел на все шесть. Кто бы мог подумать, что при всей одаренности Ульяниной натуры её главным талантом станет материнство. Она оказалась идеальной матерью, будто созданной для того, чтобы вырастить маленького гения.
Вова развивался не по дням, а по часам. К пяти месяцам у него был уже полный рот зубов, а к восьми он вовсю бегал по квартире. К полутора годам мальчик стал настолько самостоятельным, что сам относил свои вещи в корзину для белья. У него даже остался свой трогательный ритуал: он сам доставал из шкафа бутылочку, чтобы мама налила в неё сок или молоко перед сном, хотя давно уже умел пить из кружки. Он был развитее всех сверстников, но больше всего меня восторгала его доброта и безграничная любовь ко всему миру.
— Ну что за ребенок! — жаловалась Уля, ставя перед сыном тарелку. — Представляешь, в песочнице, если кто-то заберет у него игрушку… Что сделает нормальный ребенок? Врежет как следует! А мой? Протянет обидчику вторую, третью… Просто бедствие: Вова раздает всё до последнего.
Услышав это, Вова закапризничал. Он с вызовом бросил ложку на стол, наотрез отказываясь есть. Ульяна принялась его уговаривать, но он лишь мотал головой и бубнил что-то невнятное. Желая помочь подруге, я решила прибегнуть к проверенному приему, который всегда срабатывал с детьми других знакомых:
— Вова, раз не хочешь кашу — отдай её мне. Я сама съем!
Я ожидала, что в нем проснется собственнический инстинкт и он из чистого упрямства запихнет в рот пару ложек. Но Вовик лишь поднял на меня свои умные оливковые глаза, прищурился и с радостной улыбкой пододвинул тарелку ко мне: мол, ешь, мне не жалко!
— Тоже мне, напугала, — засмеялась Ульяна. — Его на слабо не возьмешь! Недавно идем с прогулки, он упирается: не хочу домой. Прохожая решила «помочь», говорит: «Ой, какой мальчик, заберу его себе!». Другой бы испугался, а этот — подошел к ней, протянул руку: «Пошли». Доверчивый — просто ужас! А если видит, что кто-то плачет — неважно кто, — сразу подходит, обнимает, утешает… Вот только речи пока нет. Произносит отдельные звуки, и на этом всё.
Когда Вове исполнилось два года, Ульяна решилась отдать его в ясли. Мальчик вытянулся не по годам: те, кто не знал его истинного возраста, по комплекции легко могли принять его за пятилетку. Он был необычайно серьезен, уже умел читать по слогам, но внятных фраз по-прежнему не строил, предпочитая молчать.
Ульяна была вне себя от горя, когда спустя месяц воспитательница заявила ей прямо в лицо:
— Ваш Вова — аутист с задержкой развития. Переведите его в специализированный сад. Он не говорит, сидит один в углу, с детьми не играет. Я пытаюсь с ним заниматься, но он не проявляет интереса. Он просто ничего не понимает!
В отчаянии Уля отвела сына к лучшему детскому психологу в городе. Та, осмотрев ребенка, лишь покачала головой:
— Переведите мальчика в другую группу. А воспитательница ваша — дура. Неудивительно, что Вове неинтересно со сверстниками: он на голову выше их в развитии. С речевым аппаратом всё в порядке, дефектов нет. У меня есть одна мысль на его счет… Вот, возьмите журнал, почитайте статью.
Сияя от гордости, Ульяна пересказала мне этот визит и протянула статью о «детях-индиго».
— По описанию — вылитый Вовик! Смотри, тут тесты, почти всё сходится. Подтип «кристалл»… Представляешь, я — мать ребенка-индиго! Я уже всё в интернете изучила: там и про животных написано. Помнишь ротвейлера моей свекрови? Злющий пес, его всегда запирают, когда гости приходят. А тут он вырвался из туалета — и одним прыжком к Вове. Я чуть в обморок не упала, думала — разорвет! А пес замер, лизнул его в щеку и улегся на спину, блаженно поскуливая.

Слушая Ульяну, я вспомнила другой случай. Мы сидели на скамейке у детской площадки, а Вовик копошился рядом в песочнице. Вдруг откуда-то слетелась стая голубей. Птицы обступили малыша, а некоторые даже садились ему на ладони, позволяя себя гладить. «Ну чем еще, если не аурой индиго, объяснить такую любовь животных?» — соглашалась я.
А Ульяна продолжала:
— Вот еще пункт: «Перед рождением ребенка родители слышат голос, произносящий его имя». Голосов я не слышала, но в ночь перед родами мне приснился сон... Вообще-то мы с Ваней хотели назвать его Сашей. Но мне приснилось, что я держу сына на руках и знаю: его зовут Владимир, «Владеющий миром». Мы суеверно последовали этому знаку.
Как ни странно, этот общий интерес возродил нашу дружбу из пепла. Теперь мы не обсуждали мужчин, а умилялись «сверхспособностям» ребенка. Мы могли часами говорить о Вове — вживую, по телефону или в сети. Был ли мальчик действительно обладателем темно-синей ауры или Уля, как любая мать, преувеличивала таланты своего чада, неважно. Её вера в чудо и безграничная любовь передались и мне.
Для меня Вовик тоже стал особенным. Впервые я ощутила к чужому ребенку такую сильную, почти кровную привязанность. Настолько глубокую, что, не дай бог, случись что с его родителями, я бы не раздумывая забрала мальчика себе. Никто из детей моих самых близких подруг не мог сравниться с Володей — добрым мальчиком с не по-детски умными оливковыми глазами.
;

4.

И снова июль. Необычайно жаркий, я бы сказала — аномальный. Бездонное синее небо и нещадно палящее солнце больше не радовали. Потрескавшаяся почва, пожухлые цветы, город, задыхающийся в мареве выхлопных газов… Всё живое молило о дожде, но небо оставалось немым. Лишь пару раз за месяц пророкотали тревожные раскаты грома, но ими всё и ограничилось.
Несмотря на зной, я шагала к подъезду Ульяны в состоянии блаженной неги. Мне нужно было поделиться важной новостью и спросить женского совета. Речь шла о Диме — том самом молодом человеке, который два года назад протаранил мою машину. Тогда, за ужином в пиццерии, он обещал возместить ущерб, но позже: его мать была тяжело больна, и все деньги уходили на лечение. Проникшись судьбой этого привлекательного мужчины, я простила ему долг, хотя ремонт в итоге влетел мне в копеечку. Но я рассудила, что здоровье матери важнее. У меня ведь тоже есть мама, и я легко могла представить её страдания, если бы ей — не дай бог! — поставили диагноз «рак». От этой беды не застрахован никто.
Спустя полгода Дмитрий сам разыскал меня в издательстве. Он пришел с тортом «Птичье молоко», чтобы еще раз поблагодарить за доброту.

Я предложила ему свежесваренный кофе, и мы разговорились. Дима оказался очень симпатичным, чем-то напоминая друга моей юности Славу: те же черные волосы и глубоко посаженные синие глаза, разве что кожа смуглее. Дима был прекрасным рассказчиком и начитанным человеком — он увлекался историей империи и сам пописывал в стол фэнтези. Узнав об этом, я из любопытства попросила рукопись, но была разочарована: на бумаге он оказался куда менее талантлив, чем в живом общении. Ему явно не хватало опыта. Я отказалась публиковать его сырое «Возвращение монстров» бесплатно, предложив довести текст до ума лишь за определенную сумму. Дима лишь печально вздохнул: «У меня сейчас финансовые сложности… да и мама больна».
Впрочем, на этом наше знакомство не закончилось. Дмитрий стал каждую неделю заглядывать ко мне в издательство с шоколадками и предложением проводить до дома. Сначала я отказывалась, но потом сдалась. Он разбавлял моё одиночество, да и пешие прогулки полезнее езды на авто. Конечно, я не дура и понимала его цели, поэтому долго держала дистанцию. Но с ним действительно было весело — тот еще юморист и фантазер. И вот, после двух лет такой «дружбы», он признался мне в любви.


На этот раз я не была категорична. Да и не девочка уже — время стремительно движется к четвертому десятку. И хотя наши отношения с Улей вернулись в прежнюю колею, зависть к её личному счастью никуда не делась. Я как могла сопротивлялась этому назойливому чувству, ведь зависть — это тоже вид душевной боли, порой куда более мучительной, чем ревность. Она не уходила, лишь ненадолго притуплялась, когда я брала на руки Вовика.
Возможно, Дима — это именно то, что мне нужно. У Ули с Ваней ведь тоже не было любви с первого взгляда (по крайней мере, с её стороны), а как удачно всё сложилось в итоге. К тому же мне отчаянно хотелось своего ребенка — такого же, как Вова. Ну, или Витю — я даже имя уже выбрала.
Я нажала кнопку домофона, поднялась на этаж и вошла в квартиру подруги. Вовик радостно бросился мне навстречу. Я с нежностью заглянула в его оливковые глаза и погладила рыже-каштановые пряди — он рос маленькой копией матери.
— Если бы ты знала, как он радуется твоему приходу! — заметила Ульяна. — Он невероятным образом чувствует тебя задолго до звонка. Ты еще к подъезду не подошла, а он уже бежит к двери встречать.
Трудно было не заметить сильную привязанность Володи ко мне. Порой доходило до того, что Ульяна звонила мне прямо на работу: «Сын жаждет с тобой поговорить!» В трубке раздавался тоненький детский голосок, но я, признаться, не понимала ни слова. Когда я прихожу в гости, его любимое занятие — забраться ко мне на колени и, преданно заглядывая в глаза, осыпать моё лицо поцелуями или подставлять щеку: «Целуй!» Глядя на эти нежности, Ульяна смеялась:
— Ни к одной моей подруге Вова так не относится! Чую недоброе: быть тебе моей невесткой. Какой кошмар, какая у меня дурная карма!
— А чем я хуже Пугачевой? — шутила я в ответ.
Когда-то мне казалось немыслимым, что мы снова будем вот так сидеть на кухне за чашкой чая, как на первых курсах института. Но те прежние отношения теперь казались поверхностными; нынешняя дружба стала куда глубже. Нам больше нечего делить. Наши жизни идут параллельно, пересекаясь лишь на таких уютных посиделках.
В этот раз я рассказала Уле о признании Димы. Мне и хотелось ответить «да», и было боязно. После Ришата в моей жизни не было никого, я привыкла к одиночеству в своей съемной «однушке». Мрачное предчувствие не давало покоя: казалось, с этим Димой не всё так чисто.
— Да брось ты, — отрезала подруга. — Хватит уже быть ежиком в колючках. Годы-то идут. Почему ты не можешь просто довериться? Я не о Диме сейчас, а вообще. Ты вечно выставляешь условия для счастья, будто не веришь, что тебя можно любить по-настоящему. А если не получится — что ж, это опыт. Посмотри на девчонок: они встречаются, ошибаются, но их шансы на счастье растут. Без Антона не было бы Вани. Я Антону даже благодарна: если бы он не разбудил во мне женщину, не раскрепостил в сексе, я бы не была так счастлива сегодня. Ошибки, что я совершала с ним, теперь помогают мне беречь отношения с мужем.
— То есть ты считаешь, мне нечего бояться?
— Я считаю, тебе пора начать жить.
В подтверждение её слов запел мобильный — звонил Дима. Я ласково заговорила с ним, поспешно перейдя в комнату и оставив Вову. Мы договаривались о свидании, которое вполне могло закончиться ночью вдвоем. Мы еще не закончили разговор, когда в дверях появилась встревоженная Уля:
— Юля, у Вовчика истерика, никак не могу успокоить… Пошли скорее!
Я тут же попрощалась с Дмитрием и вернулась на кухню. Вова рыдал навзрыд, колотя кулачками по полу. Я развернула его к себе, и он посмотрел на меня полными страдания глазами. Возможно, он так среагировал на мой воркующий голос или на то, что я резко его оставила. Я присела и взяла малыша на колени, гладя по голове. Он мгновенно притих. А я всерьез задумалась: что бы это значило? Дурной знак? Может, мне действительно не стоит соглашаться на отношения с мужчиной, которого я, по сути, совсем не знаю?

5.
Машутка ворвалась в кабинет в крайнем возбуждении. Её буквально распирало от очередной идеи, созревшей в хорошенькой, но чересчур экзальтированной головке. Она так стремительно плюхнулась на стул перед моим столом, что я невольно подумала: подруга снова сменила бойфренда. Вопрос был лишь в том, зная её эмоциональные качели, — будет она его превозносить или проклинать? Однако темой разговора стал Вова, о котором Маша знала только из моих рассказов.
— Вот она! Я её нашла! — Маша торжественно вручила мне распечатку с какого-то сайта.
Я недоуменно уставилась на лист:
— И что это?
— История девочки из Индии! С раннего детства она помнила свою прошлую жизнь: рассказывала всем, что в другом городе у неё остались муж и сыновья. И это оказалось правдой! Едва достигнув совершеннолетия, она вернулась к своей прежней семье, к уже взрослым детям, — отчеканила Маша, глядя на меня с торжеством: мол, ну что, убедила?
— Какое это имеет отношение к Вове? — сухо спросила я.
— А представь, что он был твоим мужем в прошлой жизни…
— Маша, мой муж не умирал, — я иронично улыбнулась её богатой фантазии.
— Да не в этой жизни, а в той, прежней!
— Маша, это бред. Прошлых жизней не существует, есть только одна — здесь и сейчас. Если не согласна, обсуждай это со своими странными друзьями, но меня не впутывай. Вся эта шарлатанская эзотерика интересует меня куда меньше, чем сумбур в моей собственной реальности.
Машутка сразу поняла, кого я имею в виду. Диму. Нашим отношениям едва исполнилось три месяца, а мои нервы уже натянуты до предела. Никогда бы не подумала, что человек может измениться так быстро и до такой неузнаваемости.
Прежде обходительный, рассыпавшийся в комплиментах, он стал невыносимо черствым ровно через две недели — именно столько мне понадобилось, чтобы в него влюбиться. Сама не понимаю, как это вышло. Возможно, затянувшееся одиночество сделало меня легкой добычей для того, кто был мало-мальски техничен в постели. Ни к кому прежде я не испытывала подобного вожделения; только в объятиях Димы я узнала, что такое настоящая страсть. А может, я просто оказалась обычной «бабой-дурой», падкой на слова «люблю» и «роди мне ребенка».
Помню, вначале Дмитрий в перерывах между ласками постоянно допытывался: «Ты меня любишь?». «Нет, — отвечала я. — Для меня это серьезно. Врать не буду, ты мне просто нравишься. Но если полюблю — обязательно скажу». И вот я сказала. После этого мой возлюбленный открылся с совсем другой стороны. Его «богатая фантазия» оказалась патологической склонностью к вранью.
Всё время до начала романа он увлеченно рассказывал о своей успешной работе риелтором. Недавно я решила заглянуть к нему в агентство и узнала «приятную» новость: Дима там никогда не работал. Он лгал мне с самого начала. Выяснилось, что он уже много лет безработный. Грянул грандиозный скандал, мы чуть не расстались. Дима клялся исправиться и даже устроился охранником, одолжив у меня пять тысяч на медосмотр. Его хватило на неделю, после чего он запил и был уволен по статье. Я попыталась пристроить его к себе в типографию, но уже через три дня он обиженно предъявил мне руки: дескать, аллергия на краску.
— На работу у него аллергия, — усмехнулась Машутка, знавшая все подробности нашего романа. — Юль, ты шикарная женщина, посмотри в зеркало! По тебе такие мужчины сохнут, а ты подцепила обычного альфонса. Ну как так?
Вечером то же самое повторила Ольга Кузнецова:
— Ушам не поверю! Вася всегда восхищался твоим умом, говорил, что у тебя в голове не мозг, а мощный процессор… И так глупо попасться на крючок примитивного афериста!
Ольга вынесла этот вердикт после того, как муж узнал через знакомых: мать Димы вполне здорова и успешно работает стоматологом в частной клинике. Он лгал мне с первой секунды, а я, доверчивая дура, поверила. Внутри всё превратилось в месиво. Я чувствовала себя фарфоровой статуэткой, которую разбили вдребезги: теперь я пыталась собрать осколки, но лишь до крови резала о них руки. Кого я ненавидела больше — его или себя? И что было сильнее: эта ненависть или всё еще живая любовь? Я до последнего надеялась, что это ошибка, недоразумение, что он всё объяснит.
В таком состоянии я и вернулась в свою съемную квартиру. Димы не было — с утра «искал работу». Я достала шкатулку, чтобы убрать серьги, и похолодела: пропал золотой браслет-змейка, подарок Ришата. В панике я вытряхнула всё содержимое на кровать, надеясь, что он просто завалился за подкладку. Тщетно. Вместе с ним исчезли и несколько пар сережек с бриллиантами.
Когда через полчаса он ввалился — пьяный и вальяжный, — я сорвалась. Дима всё отрицал, а на обвинения во лжи ответил площадной бранью. Он кричал, что я должна быть ему благодарна, что я «убогая и старая» и никому, кроме него, не нужна.
— С тобой скукотища! Зануда! — шипел он мне в лицо. — От женщины в тебе только тело, а так — стопроцентный мужик. Сдохнешь в одиночестве со своими кошками!
Не выдержав, я влепила ему затрещину и выставила вон. Рухнув на диван, я зашлась в рыданиях. Неужели я не заслужила простого человеческого отношения? Почему мне так не везет? В самый разгар моей истерики позвонила Ульяна. Услышав мой плач, она коротко бросила: «Приезжай. Срочно».

Спустя полтора часа психотерапевтического сеанса, который устроила мне Уля, я начала слабо улыбаться. Жизнь уже не казалась такой мрачной, а уверенность в собственной неотразимости медленно возвращалась. И правда: кто я — и кто он? Я успешная, молодая женщина, добившаяся всего своим умом, а он — жалкий неудачник, обреченный на паразитическое существование.
Меня поддерживала не только подруга: Вова то и дело приносил игрушки. То катал машинку у моих ног, то клал на колени книжку, указывая на пестрые картинки, то прыгал на кровати, приглашая присоединиться. Сначала я не обращала внимания, но потом мелькнула мысль: ребенок будто намеренно отвлекает меня от мрачных дум. «Нет, невозможно, он вряд ли понял хоть половину нашего разговора», — засомневалась я, но всё же озвучила предположение Ульяне.
— А так и есть! — подтвердила она. — Я же говорю, Вова — чудо-ребенок. Индиго! Юля, слушай, у меня есть платье. На меня оно уже не налезет, даже если я из спортзала не буду вылезать… Хочешь, отдам? Надела его всего два раза. Примерь, вдруг подойдет.
Подруга ушла в прихожую, взобралась на табурет и начала перебирать вещи на антресолях. Не найдя платья там, она скрылась в большой комнате. Воспользовавшись моментом, Володя попытался вскарабкаться на табурет, но я, испугавшись, что он упадет, унесла мебель на кухню. Вовчик бросился следом, а поняв, что трофей не вернуть, трагически рухнул на пол в истерике. Я хотела утешить его, но Ульяна остановила:
— Не надо. Я хочу, чтобы он вырос сильным. Пусть усвоит: слезами ничего не добьешься.
Мы вернулись в спальню, оставив ребенка рыдать на кухонном полу. Мне снова стало паршиво. Сердце щемило от жалости, хотя я и понимала: оставь я табуретку, он бы травмировался. За окном совсем стемнело. Я явно засиделась.

— Уля, уже поздно, мне пора… — я накинула плащ, обулась и потянулась к дверной ручке.
Ульяна проводила меня, позвав сына:
— Вова, тетя Юля уходит. Иди, помаши ей ручкой!
Малыш прибежал в коридор, всё еще всхлипывая. Он поднял на меня глаза, полные такой глубокой обиды и разочарования, что у меня перехватило дыхание. Это не был взгляд двухлетнего ребенка — на меня смотрел маленький мужчина. В его глазах читалось: «Ты… Ты усомнилась во мне. Я так тебя любил, а ты меня предала». Он отчаянно бил кулачком себя в грудь, в область сердца, и что-то горько мычал на своем языке.
— Уль, что он хочет сказать? — прошептала я.
— Да кто же его поймет… — вздохнула подруга.
Заряда бодрости, полученного от Ульяны, хватило ненадолго. К полуночи меня снова накрыла прежняя тоска. Мне мучительно не хватало Димы. Разум рисовал образ чудовища, лжеца и вора, но глупое сердце ныло и шептало: «Верни его». Неужели мужчина может стать настолько необходим, что после разрыва начинается настоящая ломка? Ум и чувства сошлись на ринге, и я не знала, кто из них выйдет победителем. Но отчаянно молила, чтобы это был разум.


 
ГЛАВА ШЕСТАЯ. В ОДНУ РЕКУ
1.

В институте я поражалась глупому всепрощению Ульяны, когда дело касалось Антона. Но судьба распорядилась иначе: на четвертом десятке я сама познала всю пагубность и сладость сексуальной зависимости. Это состояние, когда разум кричит: «Стоп, не смей!», а сердце уже ни во что не верит, лишь тихо воет от боли и унижения. Тело предает тебя в ту же секунду, стоит ему обнять или поцеловать тебя. Принципы, гордость и любые доводы рассудка катятся в тартарары под напором безумной страсти. Становится неважно, что он патологический бездельник и что, связав с ним жизнь, мне придется его содержать. Измены, ложь — всё прощаешь за призрачное счастье быть в его объятиях.
А потом он уходит. Наступает пробуждение — трезвое, ледяное. Ты оцениваешь всю унизительность ситуации, презираешь себя за слабость, и самооценка вместе с поверженным самолюбием стремительно летит вниз. Сколько раз я прогоняла Диму, сколько зароков давала не открывать дверь и не давать ему денег! Но один звук его голоса вызывал сладкую истому.
Кто мог понять меня, кроме Ульяны? Её поддержка стала тем единственным канатом, что вытянул меня из мыслей о снотворном. Проходить в «слегка за тридцать» то, что сверстницы пережили десять лет назад, — невыносимо больно. Краснеешь от стыда перед самой собой. И хотя бывший любовник Ульяны казался образцом благородства по сравнению с моим, подруга поняла меня. Она просто приняла мою боль — без тех суждений и выводов, которыми пичкали остальные: «Да как ты можешь? Где твоя гордость?!»

— Представляешь, пару месяцев назад объявился Антон, — вкрадчиво произнесла подруга, пока в двадцати шагах от нас Вова гонялся за голубем. — Помню, сколько он мне нервов вымотал, сколько слез я из-за него пролила… И вот теперь, когда я замужем и у меня ребенок, он заявляет, что всегда любил только меня. Что я — любовь всей его жизни! Пару раз, когда Вани не было дома, мне даже приносили от него букеты роз. А ведь когда мы встречались, он не дарил ни цветочка! Конечно, я его послала, хотя понял он это не сразу. Слава богу, у меня есть Ваня, я очень дорожу семьей.
Наверное, именно в часы наших долгих бесед — таких откровенных, какими мы не были в студенчестве, — до меня дошло: не Уля была помехой моей личной жизни, а мои собственные гордыня и страх довериться. То, чего я так боялась в юности, я в конце концов получила с Димой. Уля была ни при чем; напротив, её советы опытной жены и матери стали для меня жизненно необходимы. Постепенно зависть к её счастью трансформировалась в искреннюю радость: раз в моей жизни нет той идеальной любви, о которой я мечтала, так пусть она будет хотя бы у неё. Уля свой хеппи-энд действительно выстрадала.
Наше последнее примирение с Димой случилось в конце февраля. А в начале марта, когда на телефон пришло СМС о списании огромной суммы с моей кредитки, я видела своего непутевого возлюбленного в последний раз. Я хотела расстаться полюбовно, несмотря на нанесенный ущерб, но вышло как всегда: скандал, бурные объяснения и даже драка. Я ударила его коленом под дых так, что он взвыл от боли, а уходя, пообещал заявить на меня в полицию.
— Да пожалуйста! Расскажи им, как маленькая женщина избила такого гиганта. Пусть посмеются! — я лишь пожала плечами, моля всех богов, чтобы он больше не объявлялся. Я до смерти боялась снова простить его и впустить вора в дом. Он ведь знал, что при всей вспыльчивости я отходчива и мягкосердечна.
Но он не появлялся. Через две недели Вася Кузнецов прислал новость: Дима уехал из города к какой-то женщине, с которой познакомился в интернете. Меня будто рассекло надвое: одна половина выла по ночам в подушку от раздирающей боли, а вторая ликовала, желая, чтобы он исчез навсегда и дал мне возможность наконец его забыть.

Ульяна стала моим личным психологом, бескорыстно вытаскивая меня из трясины депрессии. Мы устраивали «вечера прощания с Димой», где в сатирической форме обсмеивали нелепость ситуации. Она читала мне лекции по психоанализу и посоветовала вести дневник радости. Знаете, это как заново учиться ходить после инсульта — так же трудно мне давалось умение просто улыбаться.
В один из мартовских вечеров, когда я по привычке изливала ей душу, Уля протянула мне рукопись. Оказалось, это тот самый любовный роман, который она начинала еще в студенчестве.
— Я его переписала, полностью изменила концепцию, — смущенно произнесла она. — Взгляни, Юль. Ты ведь профессионал, мне важна только твоя оценка.
Без энтузиазма я принесла стопку листов домой. Решила прочесть пару страниц из вежливости — годы редактуры приучили меня видеть суть текста мгновенно. И не заметила, как наступило утро. Признаюсь: это было лучшее из всего, что попадало мне в руки за годы работы. Моя собственная история, переосмысленная в фантастическом ключе, с ярким и светлым финалом. Язык, стиль, искрометный юмор и живые персонажи — я наконец осознала истинный масштаб таланта Ульяны. Раньше мне мешала зависть, но теперь делить было нечего: мы выбрали разные пути в литературе.
Я видела в этом тексте будущий бестселлер. Моя роль — роль редактора — всегда в тени. Мы создаем имена, мы шлифуем строки, делая их бессмертными. Мои раздумья прервал Василий. Вдохновившись моими восторгами, он залпом прочел рукопись и через два дня вынес вердикт:
— Гениально! Впервые нам досталась по-настоящему стоящая вещь. Это будет хит!
Василий, обладавший безупречной предпринимательской чуйкой, загорелся идеей напечатать роман Ули за счет издательства. Я его горячо поддержала. Ольга осталась в меньшинстве, а сама Ульяна была просто вне себя от радости. В начале мая «Дым без огня» вышел небольшим тиражом. Когда крупные книжные магазины начали требовать добавки, Васька тут же задумал масштабную презентацию с автограф-сессией.
Презентация прошла чудесно: зал не вмещал всех желающих. После триумфа мы с автором планировали погулять по набережной, как в старые добрые времена. Не вышло. Позвонила встревоженная свекровь: у Вовы подскочила температура. Испуганная Уля тут же умчалась домой, и я осталась у большого каменного моста в полном одиночестве.
Я созерцала полузабытые красоты: темные воды реки, в которых дрожала отраженная зелень, и круг солнца, похожий на раскаленную золотую монету. Дурманящий аромат сирени возвращал память в такие же майские вечера десятилетней давности. Ветер так же ласково перебирал мои волосы, но я была уже совсем другой. Где та беспечная девчонка, для которой главной бедой была чужая «пятерка» на экзамене? Где та наивная вера в парней и ожидание чуда?
Меня охватила такая глубокая меланхолия, что я не сразу услышала свое имя. Только когда чья-то ладонь коснулась моего плеча, я обернулась. Передо мной стоял незнакомый мужчина. Незнакомый? Нет, черты его лица были до боли знакомы. Темные волосы, глубоко посаженные синие глаза — теперь грустные и серьезные — и фарфорово-белая кожа. Юношеская смазливость сменилась брутальностью, но я его узнала. Слава.

2.
Я стояла у церкви недалеко от родительского дома уже пятнадцать минут, но Слава так и не появился. Чувствовала я себя при этом полной идиоткой. На прошлой неделе наша встреча на мосту после презентации прошла так чудесно: мы гуляли, ели роллы в кафе и взахлеб вспоминали прошлое. Оказалось, пару лет назад Славка в московской командировке случайно встретил Кирилла. За кружкой пива выяснилось, что Кир окончил Высшую школу экономики, работает в банке, так и не женился и — вот ведь верность! — до сих пор любит Ульяну. О себе Слава сообщил лишь то, что разведен. Мы намеренно избегали разговоров о настоящем, прячась в историях из юности. Договорились встретиться через неделю, и вот результат: я жду у входа, а его телефон — «вне зоны доступа».
Было до слез обидно. Я полдня выбирала наряд, остановившись на темно-синем платье — скромном, до колена, но идеально подчеркивающем фигуру. Распустила золотистые волосы, позволив им свободно струиться по плечам. И ради чего? Почему его нет? Может, что-то случилось?
Раздражал и темно-синий автомобиль, который настойчиво сигналил неподалеку. Я кожей чувствовала пристальный взгляд водителя, и по спине пробегал озноб. «Опять какой-нибудь наглец ищет приключений? Ну, сейчас я ему устрою!» — вскипела я. Но стоило мне обернуться, чтобы высказать приставале всё, что я о нем думаю, как я узнала наглеца. Слава! Он жестом пригласил меня в салон.
— Прости, — выдохнул он, когда я села на переднее сиденье. — Сегодня гулять сил нет. Знакомые предложили калым — позвали на установку окон. Как только освободился, сразу примчался к тебе.

Я зачарованно разглядывала старого приятеля. Время его не пощадило, но преобразило: в моих воспоминаниях он навсегда остался двадцатитрехлетним беспечным мальчишкой, а теперь передо мной сидел тридцатилетний мужчина с серьезным, почти циничным взглядом. Он невероятно возмужал. Черты лица стали жестче, появилась та мужская уверенность, которая делала его куда привлекательнее прежнего.
Слава вкратце обрисовал свою нынешнюю жизнь:
— Калымлю, потому что деньги нужны: закрываю кредит за иномарку. Поступил на вечернее, буду программистом. Всё-таки решился — ради повышения по службе. Сейчас локти кусаю, что бросил тогда академию… Каким же идиотом был! Почему мозги приходят только с годами? Еще откладываю на свое жилье. После развода вернулся к родителям — так быстрее получится накопить на квартиру.
Я понимающе улыбнулась, невольно сравнивая его с Димой. Мой бывший никогда бы не стал вкалывать ради цели — ему проще было пристроиться к состоятельной женщине и шиковать за её счет. Какое счастье, что этот альфонс теперь чья-то чужая проблема! И почему я много лет назад прошла мимо Славки, испугавшись первого в своей жизни настоящего влечения?
— Иногда мне так хочется вернуться в те дни, когда наша четверка была не разлей вода, — мечтательно произнесла я. — Мы были молоды, полны надежд… Куда всё это ушло?
— А мне не хочется, — он замолчал, подбирая слова. — Разве что если бы можно было вернуться с нынешним опытом и мозгами…
Слава замер. Казалось, он хочет спросить о чем-то важном, но колеблется. Поймав мой ободряющий взгляд, он всё же решился:
— Юля… а помнишь тот случай на кухне? Ты ведь тогда меня к Ульяне приревновала, правда?

«Ну что ты робеешь? — уговаривала я себя. — Что страшного в том, чтобы признаться: да, была влюблена, ревновала до безумия?» Но гордость, истерзанная выкрутасами Димы и когда-то не подпустившая меня к Славке, заставила лишь холодно ухмыльнуться:
— С чего ты взял? У меня к тебе были только дружеские чувства.
— Как и у меня к тебе… дружеские, — отзеркалил он, отворачиваясь к окну.
Повисла тяжелая, неловкая пауза. Нужно было срочно менять тему.
— Может, всё же прогуляемся?
— С радостью бы, но я выжат как лимон.
— Тогда просто покатаемся по городу?
— Ну, разве что в лес! — иронично улыбнулся он.
— И что тебя на ночь глядя в чащу тянет?
— А ты не понимаешь? Лес, машина, ты и я…
— Часто ты туда женщин возишь?
— Бывает.
«Только не лес и не машина», — внезапно для самой себя выпалила я, прекрасно понимая подтекст. Господи, я так легко согласилась! Ведь этот повзрослевший Слава был для меня почти незнакомцем. И всё же в моем восприятии он оставался тем светлым, романтичным мальчиком, которого я так жестоко «продинамила» в новогоднюю ночь. Мне до боли захотелось хоть на пару часов вернуться в прошлое, в те беспечные дни, и найти ответ на извечный вопрос: «А что, если бы?..» Разумом я понимала: ничего не вернешь. Мои чувства когда-то угасли при первом же препятствии, и глупо верить, что в нём еще теплится прежнее влечение. И всё же… одна ночь, способная вернуть веру в то, что мечты сбываются.

— Ты что, согласна? — ошарашенно переспросил Слава. В его потемневших глазах читалось полное недоумение. Такого поворота он точно не ожидал.
— Ты в шоке? — я тут же стушевалась, теряя остатки уверенности.
— Но ты всегда была такой… как бы помягче сказать… недотрогой, — пробормотал он. По его ностальгическому взгляду я поняла: сейчас он видит не меня, а ту наивную, чистую девочку из юности.
— Я изменила свое отношение к жизни, — я снова набралась смелости. Будь что будет! — Или ты меня не хочешь?
— Почему же… Я был бы дураком, если бы отказался, — Слава улыбнулся, жадно скользя взглядом по моей фигуре. От этого блеска в его глазах мне стало не по себе. Захотелось немедленно забрать свои слова назад, но отступать было поздно.
— Только не лес и не машина, — смятенно добавила я.
— Может, тогда к тебе?
— Нет. Не хочу портить репутацию. Сосед по площадке и так проходу не дает, — соврала я, подсознательно боясь, что Слава, как и Дима, быстро сядет мне на шею. — Лучше на нейтральной территории.
— Ко мне тоже нельзя — родители дома. Остается мотель или квартира на час… Попробую договориться с друзьями.
— Ты мужчина, ты и решай, — отрезала я.
Мы поболтали еще минут двадцать, переводя тему, после чего я попрощалась, села в свой «Ниссан» и унеслась домой, сгорая от стыда за собственную «легкодоступность». Что на меня нашло?

 3.

В предвкушении той самой ночи, о которой я грезила когда-то в юности, я провела целую неделю. От Славы не было вестей. Я не решалась писать первой, одновременно и радуясь, и сгорая от стыда за свое предложение. Наконец в соцсети всплыло сообщение. Хотя в тот момент я в авральном режиме редактировала сборник рассказов местного графомана, работа была немедленно заброшена. Но тон долгожданной весточки меня оглушил.
«Короче, встречаемся в пятницу. Если опять обманешь, можешь навсегда обо мне забыть».
Эти повелительные и полные упрека нотки задели мое самолюбие. Однако я попыталась перевести всё в шутку: «Чем я вызвала гнев Вашего Величества?»
Он, проигнорировав иронию, отчеканил:
«Я забронировал на пятницу сауну. Приду с другом. Ты приводи подругу. Вчетвером будет веселее».
Глаза застыли в изумлении. Я перечитывала эти строки снова и снова, чувствуя, как волна унижения и гнева захлестывает меня с головой. Во-первых, вместо обещанной квартиры — сауна, место, которое в моем представлении предназначалось лишь для девиц легкого поведения. Во-вторых, он предлагал групповой секс, что вызвало у меня шок и физическое отвращение. Злость требовала выхода:
«Я тебе что, шлюха подзаборная?!»
«Ой, извини, забыл, что ты у нас принцесса».
В его словах было столько ядовитой издевки, а моё достоинство было настолько растоптано, что я смогла выдать лишь одно:
«Иди на х*й, идиот!»
Ответ прилетел мгновенно:
«Сама иди туда же, дура».

Разговаривать дальше не было смысла. Я мгновенно удалила переписку и отправила Славку в черный список. Конец.
Женская обида, точно гигантская лавина, накрыла меня с головой, парализуя волю и мысли. Горькое, невыносимое разочарование… Так вот каким стал Слава: наглым, циничным, грубым. Единственная светлая мысль промелькнула в этом хаосе: как же хорошо, что у нас ничего не сложилось десять лет назад! Но следом нахлынуло привычное: ну почему? Почему мужчины всегда видят своим долгом вытереть об меня ноги?
Мрачные мысли о неустроенной жизни вернулись с новой силой. Чтобы хоть как-то унять дрожь, я достала из шкафа бутылку коньяка, оставшуюся после презентации. Вообще-то последние пять лет я не притрагиваюсь к спиртному, но сейчас нужно было хоть чем-то заглушить эту боль. Замахнула залпом две стопки, бессильно рухнула в кресло у окна и разрыдалась.
Легче не становилось. У нас, женщин, есть старый испытанный метод — выговориться. Но кому я могла признаться в этом позоре? Кто из подруг не осудит, не уколет жалостью? Только Улька. Она одна знала меня как облупленную, и только она могла найти те самые, спасительные слова.
Спустя пару минут я набрала её номер и, не переставая всхлипывать, выложила всё о Славке.
— Он поступил со мной как со шлюхой! — закончила я, задыхаясь от обиды.
— Нет, Юль, не поступил, — спокойно возразила она. — Вот если бы вы переспали, и он тогда повёл себя так… Или если бы он сначала заманил тебя в сауну, а ты уже на месте узнала о его планах — вот тогда было бы как со шлюхой. А так он просто сразу показал своё лицо.
— Какая же он циничная сволочь…
— Слушай, мне сейчас некогда, надо Вовика кормить. Приезжай завтра, ладно?
Но завтра я не приехала. Последующие недели пришлось вкалывать в две смены по восемнадцать часов. Ситуация в издательстве была аховая: две сотрудницы ушли в отпуск, а третья сломала ногу. В строю остались только я и Машутка. Обсуждать с ней поступок Славки я не стала: хоть она и подруга, но сплетница редкая — ей легче горло себе перерезать, чем держать язык за зубами. Ольге тоже было не до меня. Пришлось справляться с депрессией самостоятельно. И всё же лучший транквилизатор — это работа. Уходишь в неё с головой, и все неудачи на личном фронте начинают казаться досадной мелочью.
Выбраться к Уле я смогла только через полмесяца. Обсуждать Славку больше не хотелось, но выводами из этой истории я всё же поделилась:
— Знаешь, я окончательно поняла: от мужиков один вред. Без них живется куда спокойнее — никаких депрессий. Работа — вот настоящее счастье. Она вдохновляет, поднимает самооценку, дает почувствовать себя востребованной. А мужчины... они умеют только использовать.
— Глупости какие, — отозвалась Ульяна, сосредоточенно протирая ноутбук. — Кто тебя использовал?
— Ришат. А Кириллу я была нужна только как мостик к тебе.
— В самом начале — возможно, — возразила подруга. — Но потом ты стала ему по-настоящему симпатична. Он помогал тебе и относился с нежностью, потому что ты — это ты, а не из-за меня. Он сам мне это говорил.
— А Дима?
— Дима — придурок! Правильно сделала, что выставила его. Я бы на твоем месте не просто под дых ему дала, а лишила бы самого дорогого, чтобы источник дохода потерял... И вообще, ты ведь однажды отбила у меня парня!
Я чуть яблоком не поперхнулась.
— Когда это было? Что-то не припомню…
— А ты и не знала. Знаешь, кто это был? Славка. Помнишь, он ведь изначально за мной бегал? А потом неожиданно переметнулся к тебе. Чувств у меня к нему не было, но собственница во мне тогда взыграла. Помню, пригласила его в гости и намекнула, что готова дать шанс. Намекнула так, что и дураку понятно. А он делает вид, будто не соображает. Мне стало обидно, я в лоб и выдала: «Только тупой бы не понял!». А он мне: «Да понял я всё, просто мне это уже не нужно». — «Почему? Разонравилась?» — «Нравишься». — «Но Юля нравится больше?» — «Да!» — «Ты в неё влюблен?» — «Да». — «Скажешь ей?» — «В своё время». И ушел, сославшись на дела. Так что тогда он был по-настоящему в тебя влюблен.
— Почему же ты мне тогда ничего не сказала? — спросила я, апатично откусывая яблоко.

— А зачем мне было рассказывать? — Уля пожала плечами. — Я бы и сейчас промолчала, да к слову пришлось. Понимаешь, я тогда была так уязвлена его отказом, что решила отомстить. Сделать всё, чтобы вы не были вместе. И сделала! Помнишь тот случай на кухне? Это я всё подстроила и спровоцировала. У него и в мыслях ничего не было, но я знала, что ты войдешь. Знала, как это будет выглядеть со стороны. И знала, что ты поверишь мне, а не ему. Я изучила тебя настолько хорошо, что просчитала каждый твой шаг… Ты сможешь мне это когда-нибудь простить?
Я замерла, переваривая услышанное.
— Прощу, если и ты простишь меня. Это я тогда сдала тебя Кириллу… про Антона.
— Я давно об этом знаю, — Уля горько усмехнулась. — Но твой поступок ни на что не повлиял, а мой… мой сломал жизнь и тебе, и Славке. У вас ведь так ничего и не сложилось. Ты правда меня прощаешь?
— Мне нечего прощать, — тихо ответила я. — По крайней мере, в этом. Значит, не судьба была. Те мои чувства оказались слишком мимолетными.
Ульяна задумчиво посмотрела в окно.
— Я всё это время думала, почему он тебе так написал… ту гадость про сауну. И, знаешь, поняла. Когда он это писал, он знал, что ты откажешься. Он просто «слился». Испугался.
— Испугался? — я недоуменно подняла брови. — Чего? Будь ему двадцать, я бы поняла. Но он же взрослый мужчина, был женат…
;— Его жена изменяла ему, это я точно знаю от общих знакомых, — задумчиво произнесла Уля. — В первый раз он простил — значит, любил. А после второго собрал вещи и ушел. Видно, озлобился. Наверное, к тебе у него тоже что-то теплилось, вот он и «слился», чтобы снова не вляпаться в ту же историю.
— Ты не права, — возразила я, глядя в окно. — Знаешь, почему он так написал? Ему причинили слишком много боли, и включилась слепая самозащита: «Все бабы — шлюхи». Он просто ударил первым.
— Может быть... — Ульяна внимательно посмотрела на меня. — А не хочешь попробовать еще раз? Напиши ему. Вдруг сейчас, когда всё высказано, у вас что-то получится?
— Нет, Уля. Если у нас и был шанс, то только тогда, десять лет назад. Сейчас уже ничего не вернуть. Жизнь переломала нас обоих: нет больше того светлого, романтичного мальчика, нет больше той чистой и наивной девочки. В эту реку нам двоим уже не войти.


КОНЕЦ