Глава 9, -О сыре

В Рабочий полдень
Глава 9, в которой речь пойдёт о сыре, рабочем классе, вышедшем из трудового крестьянства, вреде совместного отдыха с его представителями, честности, а также сущностной разнице в суицидальных настроениях у различных слоёв общества, и семечках.

У каждого маститого автора не может не быть главы о сыре. Памятуя, например, Джерома Клапку Джерома, я тоже решил не отставать, — тем более за давностью происходящего в рассказике и нетвёрдыми навыками чтения его героев мне не пришлось ничего придумывать и искажать в страхе получить по морде у подъезда, что доставило автору воистину несказанное удовольствие.
Моя квартирная хозяйка Елена Сергеевна сдавала свой роскошный пентхаус на последнем, пятом этаже запущенной хрущобы в городе Красногорске Московской области, Оптический переулок, д. 4. Сама же проживала в смежной комнате.
Работала она уборщицей в магазине «Сыры» на метро «Тушинская» и при детальном рассмотрении оказалась вполне больной на всю голову гражданкой.
Из своего магазина она таскала сыр огромными головками, при этом страдала серьёзной фобией, что «люди» — соседи, родственники, знакомые — считают её нечестной.
Дома у неё стояли также украденные из того же магазина исторические весы с ржавыми гирями, предназначенные для взвешивания и продажи ворованного сыра.
При этом она постоянно приставала ко всем — в том числе, естественно, и ко мне — с неизменным вопросом:
— Вы же видите, какая я честная? Отпускаю вам всё по госцене, взвешиваю точно, граммы отмеряю?
При встречах, даже вне предложений, связанных с реализацией сыра, я только и слышал от неё требования подтвердить эту самую безупречную честность.
Получив от меня очередные заверения в уважении к таким честным и порядочным людям, как она, Елена Сергеевна просила повторить ещё раз последнее, чтобы «уже она была окончательно уверена в точности моего восприятия её как человека, безусловно, честного».
Забавная фобия «нечестности» сочеталась в ней с гораздо менее безобидной фобией — что я, несмотря на запрет (блюдение моей нравственности было частью пакетного соглашения), приведу в «пентхаус» женщину.
В одну из первых ночей моего обитания в Оптическом переулке я проснулся от ощущения, что в комнате кто-то ходит.
— Спите, спите, я только вещи кое-какие из шкафа забрать, — бормотала Елена Сергеевна в три часа утра.
Временами она заходила «проведать свой шкаф» по четыре раза за вечер. И однажды, считая, что её дурачат, а грех прелюбодеяния всё же неконтролируемо совершается в «её доме», ночью содрала с меня одеяло со словами:
— Ой, я вещи в шкафу посмотреть, хотела постель застелить, а вы тут, дома. Ну, спите, спите...
Мои размышления о первопричине этой фобии то приводили к идее о нарушениях в пубертатном периоде моей хозяйки, то к острой недостаточности её сексуальных впечатлений, связанной, видимо, с ранним завершением репродуктивного периода и половой жизни.
В обоих случаях очевидно было болезненное любопытство уборщицы, острейшее желание реализации хорошо усвоенного трудящимися тезиса о «равенстве всех членов общества».
Конечно, тут и ожидаемая радость от картин конфуза людей, превосходящих её по развитию, и положительные эмоции от возможности расписывать произошедшее «людям» — возможно, супруге жертвы, — и наблюдение за итогами, и при удачных раскладах даже участие в грядущих процессах.
Видимо, уборщица уже имела положительный опыт подобных ощущений. Поэтому, как подсаженное на наркотики лабораторное животное, стремилась повторить цепочку событий, приведших к выделению бета-эндорфина.
Жила Елена Сергеевна с сыном, работавшим, как почти все жители Красногорска, на Механическом заводе (КМЗ). Сынок был не то слесарем, не то токарем.
Судя по всему, имея идею приблизить сыночка к более «высокому кругу общения», хозяйка постоянно упрашивала меня поговорить с ним, уделить внимание.
Как-то неосторожно столкнувшись в подъезде с этим отпрыском и получив предложение совместно отдохнуть в следующее воскресенье, я механически кивнул головой, тут же забыв о встрече.
Воскресным утром, без звонка, открыв дверь маминым ключом, сосед ввалился ко мне с огромным рюкзаком, содержавшим, как потом выяснилось, инструментарий для отдыха.
Рюкзак извергнул из своих недр три трёхлитровые банки браги и уникальное изделие советской лёгкой промышленности — бытовой видеомагнитофон «Электроника ВМ-12» с кассетой (одной!) к нему.
После длительной процедуры приспособления и настройки на чёрно-белом экране было получено мелькающее изображение мужских и женских органов размножения.
Захватывающий сценарий фильма основывался исключительно на изменении темпа движения этих органов, ракурсов и планов их демонстрации. Озвучка происходящего в виде криков и стонов за кадром, различной тональности и громкости, нестрого соответствовала ритму видеоряда.
На мой вопрос, нет ли ещё чего-нибудь посмотреть, был получен впечатляющий своей ёмкостью и глубиной ответ:
— А что ещё надо?
Не теряя драгоценных минут, сосед налил браги из банки в два пыльных стакана.
Жидкость издавала непереносимый запах, утреннее воскресное солнце смотрело в окна красногорской квартирки, в лице токаря светилось счастье предвкушения праздника — испортить которое не смог даже мой хамский, по сути, для рабочего человека текст, что я, мол, сейчас пить не смогу, присоединюсь попозже.
Быстро прикончив банку и глядя в экран всё менее осмысленным взором — и изначально не отличавшимся глубиной — пролетарий начал комментировать происходящее на экране с детской непосредственностью, выдающей знатока жанра.
При этом в замечания вплетались будоражащие воображение факты собственной биографии, воспоминания о какой-то Наташке или Людке, проклятия в адрес любимой мамы и родного завода.
Брага продолжала быстро исчезать. К началу третьей банки уже некрепко державшийся на ногах ценитель прекрасного сходил на кухню, принёс открывалку для консервов, но, не найдя их на столе, бросился на меня с криком:
— Не пьёшь — все вы, жиды, такие! Убью, гада!..
Я толкнул плохо державшегося на ногах соседа в грудь, отчего он грохнулся на пол, успев ещё удариться об стену.
Встав и оглядев пространство совсем уже мутным взором, представитель правящего класса резко сменил настроение:
— Говно я, друга обидел... Ты ведь мне друг?
Я немедленно согласился с предложенным тезисом, не зная последствий, — ошибочно считая эту формулу счастливым плачем жены, знаменующим окончание конфликта с любимым супругом.
Однако вместо ожидаемого мной продолжения в виде объятий, раскаяния, объяснений в любви и преданности, мой новый друг бросился к открытому окну и неожиданно опрокинулся в него с криком:
— На хер мне такая жизнь!
С мыслью «только этого мне не хватало» я успел схватить его за куртку и упереться в подоконник. От напряжения и вида земли с пятого этажа кружилась голова. Когда я вернул его обратно, первое, что увидел, — это собственные руки с частично отодранными ногтями. Из-под них сочилась кровь.
Собрав примолкшему соседу рюкзак, я выставил его за дверь, а сам сел на пол. Вибрация в организме не проходила долго, сознание рисовало чудные картинки возможных результатов успешного суицида пролетария у меня дома.
Выйдя уже к вечеру за продуктами, я встретил болтавшуюся у подъезда милейшую Елену Сергеевну, расплывшуюся тут же в улыбке.
— Как отдохнули? — спросила она радостно.
С тех самых пор я и пытаюсь понять, как я от всего этого отдохнул... И, надо сказать, до сих пор не могу.
Снится мне, как Вере Павловне у Чернышевского, сыночек Елены Сергеевны, сама она, соседки, лузгающие семечки на лавке по Оптическому переулку, дом 4, отпускающие замечания мне вослед.
Где-то роботы «Да Винчи» делают особо точные движения во время хирургических операций, зонды, используя гравитационные линзы, пролетают сотни миллионов километров и высаживаются на поверхности комет, искусственный интеллект перестал быть предметом фантастических книжек и принимает самостоятельные решения.
А там, по Оптическому переулку... По-прежнему Елена Сергеевна. Сыночек её, бабки, скамейки, семечки... Ну разве что зовут их как-то по-другому. А может, так же. Ничего не изменилось, мои дорогие. Я проверял. Прямо сегодня проверял, в Рабочий полдень.
 
6 декабря 2018 года