Пропали школьные годы. Нашедшего ждет вознагражден

В школе я не полюбила Пушкина. Не невзлюбила, а именно, не смогла полюбить. Переехав из Ульяновска в Москву, я много обрела, но многое и потеряла. В Ульяновске моим классом бессменно(даже когда уезжала на год к дочке) руководила блестящий педагог, учитель русского языка и литературы, Ольга Игоревна Солнцева, поддерживающая связь с каждым из нас до самой своей смерти. Пушкина Ольга Игоревна изучала с классом уже без меня.  Москва началась с фразы Зинаиды Михаиловны(Зинки), обращенной к новому классу, когда я ответила на какой-то вопрос по русскому языку: «Смотрите, девочка из провинции приехала, и то знает». Само вливание в класс было болезненным, но быстрым. До конца школы «распиливали» парту с Витей Лишаковым, и Витя оставил в памяти о школе больший след, чем Пушкин. Зинка страстно любила Маяковского, мы учили его километрами и удивительно, что не возненавидели. Зинка явно не любила Пушкина, и помню, как мама рыдала, читая мое сочинение по Евгению Онегину, называя его бесчувственным и кондовым. Я, и правда, не смогла продраться через первую главу, которую Зинка, видимо, полагаясь на мою мнимую образованность, заставила меня читать вслух в классе, и тем изрядно опозорила, потому что я вообще человек стеснительный, а общего кругозора у меня было недостаточно, чтобы правильно произнести написанное латиницей. В пору моей подростковости Татьяна казалась мне дурочкой, а Онегин благородным и взрослым, и его слова в ответ на глупое письмо деликатным ответом.
Не поступив с первого(а потом второго и третьего раза) на биофак МГУ, я устроилась на работу лаборанткой в Кардиологический(Чазовский) Центр, который, как ни странно звучит, подарил мне среди прочих авансов судьбы Пушкина. Прекрасный человек, заведущий одной из лабораторий, ленинградец, Феликс Ефимович Меерцук втянул меня, мою подружку Люду и двух аспирантов в постановку спектакля по воспоминаниям Пущина о Пушкине. Новое здание Кардиоцентра представляло из себя лощеный не по-советски городок с лабиринтами коридоров, современными лабораториями и аудиториями, из которых рабочие воровали все, что неровно лежало, а потом возвращали за спирт, который сотрудникам неофициально доплачивали к маленьким зарплатам. Дивный небольшой конференцзал, в котором мы репетировали, а потом показывали спектакль, я потом часто вспоминала, когда сама ставила любительские спектакли. Несколько рядов мягких кресел, возвышающихся над сценой и переходящих в балкочик. Сама сцена с боковой будкой, где актеры могли прятаться перед выходом. Что еще надо? Освещение, звук. Все с иголочки.
Мы изводили Феликса беспричинными взрывами хохота и недоученными текстами. Мы разговаривали на работе цитатами из спектакля. Мы проникались все больше судьбой декабристов и гением поэта. Мы жили Пушкиным. Кардиоцентр бурлил жизнью нового учреждения, планами, гормонами, надеждами, весельем и розыгрышами. Парторганизация была все еще сильна. На репетицию пришла комиссия. Очевидно, мудрый Феликс знал, как вести себя со строгим надзором. На откуп в спектакле была оставлено четверостишье :
“Полней, полней! и, сердцем возгоря,
 Опять до дна, до капли выпивайте!
 Но за кого? о други, угадайте...
 Ура, наш царь! так! выпьем за царя”.
Даже и не помню, кто читал отрывки из стихотворения «19 октября», потому что каждый из нас к моменту спектакля знал все тексты друг друга наизусть.
Комиссия сделала замечание: «Слова про царя убрать!» Феликс был доволен.
В составе комиссии был молодой ученый(ей-богу, не знаю, как его иначе обозначить, потому что не уверена, был ли он завлабом), имевший отношение к культурной жизни Центра, Саша Ш. Знакомый нам обаятельный Саша вдруг заявил, что «артистам не хватает сценической пластики, особенно Людмиле», а так же, той же Людмиле «хорошо было бы сменить тембр голоса», и так же, «артисты в их молодые годы не в состоянии осознать пушкинские строки».  Предпоследнее заявление особенно потрясло. Пластики безусловно не хватало всем, а особенно мне в силу общей скованности и сутулости. Бог знает, почему Саша прицепился именно к Люде. Однако, Феликс деликатно пообещал с пластикой поработать и намекнул, что сменить тембр голоса будет проблематично, также, как и возраст артистов. Мы постарались не заржать.
Я и Людочка, две подружки-лаборантки, были существами ехидными и мстительными.
Через неделю на стенде институтских объявлений появились 2 новых. «Пропали молодые годы. Нашедшего ждет вознаграждение. Обращаться на помер селектора такой-то». Указан селектор Саши Ш. Второе объявление гласило, что Саша Ш. дает уроки пластики. Очевидно, что объявления имели резонанс. Сашу вызвали на ковер к директору. И, несмотря на то, что авторство было прозрачно, Саша нас не выдал, а потом у нас состоялась удивительно легкая и веселая с ним беседа, закончившаяся полным примирением. Оказывается, желающих брать у него уроки пластики набралось много. После моей учебы в институте, Саша звал меня в аспирантуру, и, если бы я согласилась, скорее всего, моя жизнь пошла бы по другому маршруту.
Спектакль состоялся пару раз с хорошим местным успехом. Я окончательно поняла, что мне противопоказано лезть на сцену, потому что при виде зрителей мое тело охватывает паралич, а в голове все мысли обгоняет одна: сейчас я забуду текст. Дрянная мыслишка настигла в самом конце спектакля, когда я должна была торжественно заключить: «И ризу влажную мою сушу на солнце под скалою». На полном ходу волны резко застыли и наступила тишина. Через пару секунд из зала скандировали про ризу, а я лишь заливалась краской и молчала. Эх, но за молодые годы прощали все, и даже мой ступор посчитали милым. Что это были за годы! Надеть на себя к  спектаклю было нечего. Пришлось брать у подруги юбку и жилет.
Приятно было, что тебя узнавали на каждом углу огромного института, и с этим связан забавный случай. Мы, лаборантки, конечно, знали в лицо всех завлабов, но не ждали, что они помнят нас. Пиетета перед должностями у меня не было никогда, что я и доказала, когда однажды несла гигантскую колбу со спиртом в бокс. На пути стояли наш сотрудник и один из заведующих другой лаборатории, немолодой и слегка напыщенный,но добродушный внутри, на мой взгляд очень похожий на Броневого в роли Мюллера, Рохлин(почему-то хочется назвать его Эдуардом Константиновичем, хотя это не так). Стоят двое, ведут научные дискуссии, а девушка в белом халате тыркается между ними, всем видом угрожая не удержать огромную стеклянную емкость…Наконец гром и молния из моих глаз попали в цель, и мужчины догадались расступиться, но не догадались придержать дверь бокса…Когда я сердито протискивалась в бокс, Рохлин внезапно обрадовался «Ой, я Вас знаю. Вы стихи со сцены читаете!» Что ответила лаборантка, приподняв бровь : «Ой, а я Вас тоже знаю. Вы лабораторией заведуете!» Пауза. Взрыв гомерического хохота. Цитировали долго.
Да, это было «там и тогда». Феликс рано умер. Милый, дорогой, прекрасный Феликс Ефимович, подаривший мне Пушкина, открывший дверь в мир гениальных строк, осветивших всю последующую жизнь. Сотрудники Кардиоцентра из того времени разъехались кто куда. Через годы лабиринты Кардиоцентра стали казаться унылыми, а помещения лабораторий убогими с их низкими потолками и ободравшейся мебелью. Там почти никого не осталось из моего времени, «Но грустно думать, что напрасно
Была нам молодость дана,
Что изменяли ей всечастно,
Что обманула нас она;
Что наши лучшие желанья,
Что наши свежие мечтанья
Истлели быстрой чередой,
Как листья осенью гнилой.»
Умел же сказать Поэт! Нашедшего мои молодые годы, просьба, не возвращать. Всему свое время. Любому времени свой Пушкин. С Днем Рождения, Александр Сергеевич!