История с ножом

Говорят, что в Европе, у настоящих буржуев, новогодние каникулы Рождественскими называются. Почти две недели не только школьники, но и взрослые вроде как отдыхают. У нас Рождество отменили, но советский человек всегда выкроит временной закуток, чтобы сачкануть. И не раз в году. В мае, например. Со Дня солидарности по День Победы!
Кто в это время работает?
Вот именно. Один праздник –– государственный, другой –– всенародный. А, повезет, так и Пасха промеж ними вклинится. Яйца вкрутую –– работа всмятку. Если, конечно, к смене не привязан. А командировочные –– вообще, как партизаны или того хуже –– без вести пропавшие. Местным до них дела нет, партийные на торжествах, дачники в земле ковыряются, а несознательные выпивают, иногда вспоминая, по какому поводу. Самое удобное время, чтобы на рыбалку выбраться. Вот я и напросился на Дальний Восток. Перед своим начальством изобразил трудовой порыв, а чужому –– в праздники не до меня. Заодно и от демонстрации увильнул. В отличие от некоторых штатских я не очень большой любитель свою мощь демонстрировать. Скромность украшает. Да, знаю я, что неприлично быть слишком красивым. Но куда деваться, если таким уродился. Что-то не туда меня повело. Юлю, ерзаю вокруг да около, а дело не в демонстрации. И даже не в рыбалке. Но больно уж история щекотливая. Не знаю, с какой стороны подступиться. К тому же, зарекался вроде распространяться о своих любовных похождениях. И опять не то. Похождения –– это когда ищешь. Ни похождением, ни приключением мой случай назвать нельзя. Оскорбительно как-то. Не та ситуация.
С рыбалкой, кстати, промахнулся.
Приехал за день до праздника. Гостиница пустая. Выбирай любой из шести номеров, кроме люкса, разумеется. Бросил вещички, пошел знакомого навестить, насчет рыбалки перетолковать. Да без толку. Напарник отбыл в очередной отпуск. Укатил к родителям сажать картошку. Сюрприз, называется. Сижу в скверике, размышляю. Без мотоцикла до реки добраться сложновато, но можно и попутку поймать, потом пешком. Но где сапоги взять? Без них нет смысла. Тоскую. В скверике чистенько. Ленинский субботник неделю назад был. На березе робкие листочки вылезли. Весна ранняя, дружная, вода в реке большая. В ботинках там делать нечего.
И опять ерзаю, не о сапогах рассказывать собрался.
Поужинал и поплелся ночевать. В гостинице появилась вторая постоялица. В коридоре встретились. Блондинка в черном свитере. Фигура! Не хочешь, да оглянешься. И я вроде не монах. Даванул косяка. Но не более. Без каких-то там намеков. Вижу, что птица не моего полета. Серьезная дама, да и лицо слишком строгое. Увидел и не скажу, что забыл, но так –– без последствий, да и голова не тем занята.
Телевизора в номере нет, поговорить не с кем. Прилег, не раздеваясь, и почти задремал, с дороги все-таки. Вдруг слышу –– стучатся. И стук нерешительный такой, осторожный. Я даже засомневался –– не показалось ли спросонья. Нет, не показалось, скребется кто-то.
Входи, говорю, не заперто.
За дверью тишина. Стесняются. Пришлось вставать. Открываю. 
Она! 
В том же стройном свитере. С тем же строгим лицом, только еще красивее. Не ждал такую гостью. Даже отступил вглубь номера. Засуетился, заволновался: проходите, мол, присаживайтесь. А ей мое гостеприимство, вроде как, по барабану. Лицо застывшее, голос глухой и безразличный. Спрашивает, нет ли у меня консервного ножа. Конечно, есть, кто же в дорогу без ножа отправляется. Достаю, протягиваю. А она стоит и, вроде как, забыла, зачем пришла. Смотрит на меня, как на придурка. Сердито смотрит. Разве что ножкой не топает. Тут я и догадался, что консервы открывать она не приучена. Пока не ушла, быстренько предложил, давайте, мол, все устрою с превеликим удовольствием. Угадал, другого от меня и не ждали. Молча развернулась и пошла к себе. Я –– за ней. Банки уже стояли на столе, все местные, дальневосточные: корюшка в масле, морская капуста, мидии. Там же и бутылка коньяка. Консервы открыть недолго. Сделал дело –– надо уходить. Будь соседка попроще, не упустил бы момента напроситься на ужин. А с этой не отважился. Закрыл нож, пожелал приятного аппетита и –– на выход. Правда, не спеша.
Сама предложила составить компанию. Окликнула, когда уже за дверную ручку взялся. Вроде не голодный, только что из столовой, но кто бы отказался от приглашения такой женщины. Присаживаемся. Бутылку берет сама. Рюмок в номере нет. Разливает коньяк по стаканам и не церемонится, не на донышко, а почти до половины. Выпила жадно. Ни тоста, ни присказки. Лениво поклевала вилкой закуску. Но любопытство все-таки проявила, попробовала из каждой банки. Она вилку отложила, и мне пришлось обходиться без закуски, как настоящему мужчине. Она молчит. Я молчу. Тишина. Если бы муха пролетела, показалась бы реактивным самолетом. Но мух не было. Чтобы как-то замять неловкость, стал рассказывать про икру морских ежей, но увидел, что ей неинтересно, и притих. Сижу и думаю, как бы сбежать от нечаянной красавицы. Не по мне такие посиделки, не годен я на роль болванчика. Только решился подняться, а она по второй налила. Бутылка больше чем наполовину опустела. Подняла на меня глаза. Взгляд не то, чтобы оценивающий –– если бы так –– тогда бы можно и плечи распрямить. А тут вроде и смотрит, но не видит; вроде сказать что-то хочет, да сомневается –– пойму ли. Так и не удосужила, только кивнула, приглашая выпить. К закуске не притронулась. А мне с расстройства баночной корюшки захотелось. Но неудобно в одиночку. А хочется, спасу нет Полный рот слюны, честное слово. Не удержался, подцепил вилкой кусок, а жевать стесняюсь. Пытаюсь раздавить языком, а не получается –– твердая, с икрой.
И тут она объявила:
"Сын у меня погиб. Три недели служить оставалось. Убили Владика. Всего три недели не дожил. Господи!"
Но не заплакала. Сдержалась. Видно в дороге все слезы извела.
Наконец-то стало понятно, почему она такая. А я гадал: что да отчего? Дамские странности расшифровывал. Подозревал, что нарвался на подпольную алкоголичку. А тут оказалось все просто и доходчиво. Ломовая простота. Утешать я не очень-то умею. Да и не встречал подобных умельцев. Все эти наши соболезнования… Лишние напоминания, лишние расстройства. Приготовился терпеливо слушать и не возражать. Она кивнула, каким-то своим мыслям, потом покачала головой, словно возражая, и усмехнулась, а потом ровным усталым голосом высказала:
"Только не надо ничего говорить. Слов я уже наслушалась. И от других и от себя. Пойдем в постель".
Я остолбенел. Представляете сюрпризец? Не знаю, какой у меня был вид. Наверное, самый идиотский. Но ее это не интересовало. Она уже стояла ко мне спиной и раздевалась. Не спеша, словно давала рассмотреть себя.
А мне что оставалось делать? Только подчиняться. Ужасная ситуация. Как на минном поле. Лишнее слово, лишнее движение… и случится непоправимое, даже страшно представить –– что.
Но это в самом начале, а потом, как ни странно, скованность прошла. И не только у меня. Не знаю, как все это объяснить. Да и надо ли? Помните, как в песне: "есть только миг между прошлым и будущим". Тот самый миг. Ни прошлого, ни будущего. Только он.
Отдышались, и снова тишина, снова холод и снова минное поле. Ни слова сказать, ни пошевелиться. Лежу и трусливо жду ее указаний. Очень непривычное состояние.
Она лежит с закрытыми глазами. Простыня в ногах. Прикрываться не спешит. Вытянулась, не шевельнется, вроде как и дыхания не слышно. И я боюсь дышать. Длилось это, наверное, недолго, но тянулось, даже сейчас каждую секунду помню. Наконец, слышу:
"Коньяк почти кончился, сходи в магазин, принеси еще бутылку. Машина из части придет только утром, а до утра очень долго ждать".
Пока я одевался, она встала, не прикрываясь подошла к сумочке и протянула деньги. Я, конечно, отказался. Этого еще не хватало. Она дернула плечом, хмыкнула и бросила четвертак на тумбочку, но в койку не вернулась, присела к столу, так ничего и не набросив на себя.
Кстати, дверь в номер оставалась незапертой. Я сказал ей. Она вроде как и не расслышала. На нее вдруг напал аппетит, и она старательно доедала корюшку.
Запер дверь снаружи и побежал за выпивкой. Время перевалило за семь и спиртным уже не торговали. Но коньяк в рудничном магазине брали очень редко, поэтому была надежда, что примут за приличного человека и послабку дадут. Продавщица, конечно, покуражилась от скуки. Молоденькая, смешливая девица, можно сказать, повезло. Нарвался бы на обозленную бабу, у которой муж алкаш, могла бы и принципиальность проявить. И ресторана в поселке не было. И таксистов не водилось. А возвращаться с пустыми руками не имел права. Коли груздем назвался нельзя в поганку превращаться.
Иду в гостиницу. В голове сумятица. В душе –– и того хуже. Про остальное лучше и не заикаться.
Полчаса потратил, не меньше. Открываю номер, она, как сидела за столом, так и сидит. А я почему-то думал, что она легла, может даже заснула. Нет, сидит. Слышала, разумеется, что я вошел, но головы не повернула. Коньяк почти допила. И по глазам видно, что поплакать успела. Ставлю осторожненько бутылку на стол и пару банок консервов, которые прихватил на всякий случай. Присаживаюсь напротив. Открыл консервы, налил в стаканы коньяка, примерно по столько же, как и она.
"Выпить, что ли предлагаешь?" –– спрашивает.
Если есть желание, то почему бы не выпить, говорю. Сначала хотел сказать "потребность", но испугался, что неправильно поймет.
"А потом снова в койку потащишь?"
Я молчу. А что говорить? Не напоминать же, кто изъявил желание.
"Подонок! Воспользовался случаем, расстарался. Ты хоть представляешь, кто –– я и кто –– ты? Я таких на версту к себе не подпускаю."
И прочие неприличные слова в мой адрес.
А я молчу. Скандалить с бабами не в моих правилах. Да и ситуацию понимаю. Вижу, каково ей. А то, что птица не моего полета, я с первого взгляда определил.
"Вон отсюда! –– кричит. –– И пойло свое поганое забери!"
Поднялся. Извините, говорю. А что еще оставалось? Если честно, был момент, когда нечто вроде облегчения почувствовал. Ушел. Не окликнула. Коньяк, разумеется, оставил. Хотя, если разобраться, ей он был уже лишним, а мне очень даже ко времени.
И нож там остался. Но о нем я просто забыл. Очень хороший нож. Удачная сталь и рукоятка удобная. Жалко. Но ничего не поделаешь. А, в общем-то, не первый нож потерял и не последний.
Сижу в номере. Не знаю, куда себя деть, чем себя занять. Надоедает в стену пялиться –– на дверь смотрю. Жду, когда постучит. А что? Вы бы, на моем месте, не ждали? Говорил же про корюшку на столе. Вроде не голодный, а захотелось. А после того, как выставила, другое желание навалилось. И тоже невмоготу. До ломоты. За бутылкой бы сбегать, пожар залить. Так боюсь. Вдруг постучится, а меня –– нет. Часов до двух промаялся. Не постучала.
Ни до нее, ни после, таких женщин я не встречал. Мне тогда под тридцать было, а ей, скорее всего, под сорок, а может и больше, если сын два года в армии отслужил. Не молоденькая вроде, но…
Да что тут говорить, музыку словами не перескажешь.
Утром слышал, как она дверью хлопала перед отъездом. Дернулось желание выйти в коридор: если не проститься, так хотя бы посмотреть в последний раз, но не отважился –– вдруг ей даже видеть меня неприятно.
Уехала, и сразу же заведующая гостиницы появилась. Она там и за кастеляншу, и за уборщицу –– одним словом –– хозяйка. Вошла без стука. Лицо суровое. Ну, думаю, выследила вчерашние нарушения распорядка, теперь начнет морали пересказывать и подробности требовать. Ан нет. Зря переполошился. Переживаниями поделиться пришла. Невтерпеж.
«Слышал, –– говорит –– что в армии творится. Совсем озверели. Их там гречневой кашей кормят, тушенкой потчуют, а они, вместо того чтобы долг родине отдавать, друг дружку убивают. Один сержант трех солдат топором зарубил. Сонных не пожалел! Спьяну, конечно. Технаря наглотался и пошел крушить. Окажись половчее мог бы и всю казарму порубить. Женщина во втором номере ночевала, только что в часть уехала. Машину за ней прислали. А домой гроб повезет. Каково ей, матери-то? Войны нет, а сына потеряла».
Я сижу, поддакиваю. Стараюсь вида не подавать, что знаю и про женщину и сына ее. И тоже вроде как удивляюсь армейским порядкам. Да и не вроде как, по-настоящему удивляюсь. В мое время такого не было даже в стройбате.
А через неделю в гостинице появился прапор. Именно из той части. Он хозяйку тушенкой снабжал, а тут вдруг порожняком прибыл. И в оправдание свое рассказал про Ч.П. Но история оказалась немного другая. Не пьяный сержант, а трезвый первогодок зарубил трех дембелей за то, что они его опустили. Но  убивал, действительно, топором и сонных. Иначе бы не справился. Действовал наверняка, видимо очень хотел отомстить. А папаша одного из убитых оказался очень крупной шишкой. Сам приехать не смог, но жена грозилась устроить большие неприятности.
За прокол с тушенкой прапор извинился, но пообещал, что сразу, как только шторм затихнет, привезет при первой возможности и в первую очередь. Хозяйка, баба понятливая, да и как не понять, после таких страстей. Только попросила объяснить: в какое такое место несчастные дембеля солдатика опустили и неужели из-за этого надо за топор хвататься.
Про хозяйкину наивность мне сам прапор рассказывал и очень долго хохотал. Красоту мамаши зарубленного дембеля тоже отметил, но больше запомнил ее угрозы.


Рецензии
Сергей,думаю, что Вы не нуждаетесь ни в каких похвалах, но не мог удержаться от доброго слова. Спасибо. Три вещи прочитал, все три прекрасны и даже хочется сказать целомудренны.Как говорится, сейчас так не пишут, с чем я не согласен. Есть ещё порох... Это радует.
Сердечный Вам привет

Галкин Сергей Иванович   08.08.2019 23:36     Заявить о нарушении
Дорогой тезка, спасибо за добрые слова. Меня так долго ругали, что похвала уже не испортит.

Сергей Кузнечихин   30.08.2019 14:40   Заявить о нарушении