Просветление

Просветление… Что это? Википедия нас заверяет: «Просветление (пробуждение) – понятие, означающее «Целостное и полное осознание природы реальности». Звучит красиво, торжественно, как надпись на мраморной плите. Но реальность – она не мраморная. Она тёплая, живая, немного неуклюжая. Мудрый Ошо утверждает: «Просветление – путешествие без начала и конца…» Я думаю – да. Только это путешествие – не по далёким странам, не по страницам книг. Оно по своему сердцу. По тем уголкам, где ещё живёт боль, но теперь рядом с ней живёт и свет. И ты идёшь по нему день за днём, иногда спотыкаясь, иногда останавливаясь передохнуть, но не сворачиваешь.
Думаю, что каждый человек понимает «просветление» по-своему. Для кого-то это «озарение», для кого-то «прозрение». Мне ближе объяснение толкового словаря С.И. Ожегова: «Просветление – светлость, появление ясности в мыслях, сознании, чувствах». Вот это – про меня.
Просветление – это не миф. Его действительно можно достичь. Утверждаю это на основе личного опыта… Не потому, что я стала мудрее всех, не потому что нашла ответы на все вопросы. А потому, что теперь знаю: ответы не всегда нужны. Иногда достаточно просто сидеть у окна, смотреть, как солнце садится за крыши домов, и чувствовать, как внутри становится светлее.

***
Июнь. Сижу дома. Почти беспомощна. Накануне упала на улице: поскользнулась на чём-то незаметном, на какой-то мелкой, коварной неровности, и нога подломилась так, что я даже крикнуть не успела, только охнула и опустилась прямо на асфальт, будто земля сама решила меня удержать.
В травмпункте врач, седой, с усталыми глазами, долго щупал, спрашивал, где болит сильнее, потом строго сказал: «Растяжение связок. Трое суток – полный покой. Ни шагу. Если ослушаетесь, заживать будет вдвое дольше». Я только вздохнула. Полный покой… Для меня это звучало, как самое суровое наказание. И вот сижу в постели. Не привыкла я как-то лежать днём. А тут – лежи. Смотри в потолок. Считай тени от листьев, бегущие по стене.
Боль в ноге давала о себе знать при малейшем движении – не острая, но упрямая, цепкая, напоминавшая: «Ты сейчас не хозяйка положения». Не спится, не лежится. В голове крутились обрывки мыслей, какие-то старые обиды, какие-то несделанные дела, и от этого становилось только хуже. Хотелось встать, хоть до кухни дойти, хоть чашку помыть – лишь бы почувствовать, что ты не просто тело, которое приказали не трогать.
И тут – звонок. Резкий, настойчивый, будто кто-то ворвался в эту тягучую тишину и не дал ей меня задушить. Беру трубку, морщусь от неловкости, даже руку поднять тяжело, будто и она устала от этой вынужденной неподвижности. И вдруг слышу радостный, жизнеутверждающий голос Тамары Грачёвой:
— Привет! Я не могу до тебя дозвониться! В чём дело?
Начинаю объяснять ей, какая неприятность со мной приключилась, и жду привычных слов сочувствия: «Ой, бедная ты моя», «Как же так вышло…»
Но вместо этого слышу счастливый, громкий смех – такой звонкий, будто она не про растяжение слушает, а про самый лучший подарок на свете: «Здорово! Как это прекрасно!» Я в полном недоумении от такой её реакции. В голове мелькает: «Может, она что-то не расслышала? Или у неё сегодня просто день такой, особенно светлый?» Только собралась спросить, а что же здесь прекрасного, но уже слышу её радостное, торопливое: «Представляешь, как тебе повезло?! Это Мироздание специально уложило тебя в постель, чтобы ты смогла почитать книгу, которую я тебе обещала. На неё у меня очередь, все хотят, но раз ты лежишь – дам тебе без очереди! Книга будет у меня через два часа. Как тебе передать?»
Я даже улыбнулась, несмотря на боль и на всю эту нелепость ситуации. Тамара всегда видела мир не так, как все: там, где другие замечали беду, она умудрялась разглядеть подарок. Договариваемся, что за книгой придёт моя внучка Полина. И от одной этой мысли на душе становится чуть легче: значит, день не пройдёт впустую. Значит, кто-то обо мне помнит, кто-то хочет меня порадовать, кто-то считает, что даже в растяжении связок можно найти что-то хорошее.
Через два часа Полина вбежала в квартиру, как маленький вихрь: щёки розовые, волосы растрепались, в руках – книга в потрёпанном переплёте.
— Бабуль, смотри! Тётя Тамара сказала, что эта книга волшебная! Она всё на свете объясняет.
Я рассмеялась – тихо, осторожно, чтобы не потревожить ногу, но искренне.
— Ну, если волшебная, тогда точно надо почитать.
И вот книга у меня! Через прозрачный пакет просвечивает название: «Берд Сполдинг. Жизнь и учение мастеров дальнего Востока». Неожиданно книга очень лёгкая на вес. Держу в руке и почти не чувствую её, будто держу не бумагу и картон, а что-то невесомое, как облачко, как дыхание ветра.
Почему-то прижимаю её к груди, закрываю глаза и сижу так долго-долго, не замечая времени. В комнате тихо, только где-то далеко, будто в другом мире, тикают часы. Дышится спокойно, глубоко. И вдруг приходит странное, но такое отчётливое ощущение: воздух попадает в меня не через нос, а через книгу, наполняя меня лёгкостью и спокойствием. И также через книгу выходит из меня, унося с собой все печали и беспокойства, все те тяжёлые комки, что копились в груди неделями, месяцами, годами. Боли в ноге не чувствую. Вообще ничего не чувствую: ни холода, ни жары, ни тяжести в теле. Всё исчезло. Только я и книга. И эта тишина, которая вдруг стала не пустой, а полной – полной какого-то древнего, мудрого покоя. Как будто кто-то наконец-то выключил в голове тот бесконечный шум, который не давал мне спать ночами, заставлял снова и снова перебирать в памяти одни и те же слова, одни и те же сцены. А теперь – тишина. Не мёртвая, не пугающая, а живая, тёплая, как вечер на берегу Волги, когда солнце садится и всё вокруг замирает, чтобы просто быть.
Открыв глаза, поняла, что не хочу отрывать книгу от своей груди. Как будто наконец-то сошёлся пазл, и мы теперь с ней – одно целое. Словно эта книга ждала именно меня, а я ждала именно её, и все эти годы, все эти повороты судьбы вели меня к этой минуте: к тому, чтобы лежать вот так, держать её у сердца и просто дышать.
Снова закрываю глаза и начинаю благодарить Тамару: за её неукротимую радость, за умение видеть хорошее там, где другие видят только беду. Благодарю Вселенную за то, что уложила меня в постель, не дала бежать и суетиться, заставила остановиться и услышать эту тишину. Благодарю Бога за каждый миг, за каждую слезу, за каждую улыбку, за то, что даже в самой глубокой боли есть путь к Свету. И после этого книга сама легко отошла от моей груди – не потому, что я её отпустила, а потому, что теперь она была не снаружи, а внутри. Я положила её на колени, провела ладонью по обложке, чувствуя под пальцами каждую неровность, каждую крошечную царапину, и улыбнулась. Снова прижала книгу к груди – уже не так крепко, не отчаянно, а спокойно, с благодарностью, и прошептала:
«Спасибо. За то, что ты пришла. За то, что помогла мне услышать тишину.»
И тишина ответила мне шёпотом ветра за окном, тихим скрипом половиц, далёким смехом детей во дворе – всем тем, что называется жизнью. Той самой, которую я теперь училась не просто терпеть, а любить. Сразу читать не начинаю, положила книгу около себя. Сижу, поглядываю на неё. Ощущение странное, как будто не я искала её, а она меня. Будто годами лежала где-то на полке, ждала, пока жизнь уложит меня вот так, без движения, и скажет: «Теперь можно». Смотрю на книгу, думаю: «Начинать читать или подождать?» И всем своим существом чувствую ответ: «Подожди!.. Приди в себя…»
Прошло больше часа, прежде чем я решилась открыть книгу. Пальцы чуть дрогнули, когда коснулись потёртого корешка. И уже в предисловии встречаю слова Берда Сполдинга: «Просветление – это свет Христа, заключённый в каждом человеке; с этим светом каждый младенец приходит в наш мир». И так – КАЖДЫЙ!.. Я замерла, будто эти слова ударили в самое сердце, но не больно, а как будто включили внутри тихий, ровный Свет. Где, когда и почему мы теряем это ПРОСВЕТЛЕНИЕ?
И вдруг передо мной, как в киноленте, поплыли картинки из жизни. Вот я совсем маленькая, стою у окна, смотрю, как падает снег, и чувствую: мир добрый. Вот я постарше: бегу по лужам, смеюсь, и мне кажется, что счастье – это просто быть. Вот уже юная, влюблённая, счастливая, и даже тогда, в самые простые минуты, было это чувство: будто внутри горит маленький огонёк, и он не мой, не придуманный, а какой-то тот самый, с которым все мы приходим. И я поняла: мы не теряем его. Мы просто загораживаем его делами, обидами, страхами, спешкой, попытками всё успеть и ничего не упустить. Мы ставим перед ним шкафы, вешаем шторы, задвигаем его в дальний угол, чтобы он не мешал нам быть серьёзными. А он там всё равно горит. Тихо, терпеливо, не требуя ничего взамен.
«Каждый младенец приходит с этим Светом…» – повторила я про себя.
И я снова опустила глаза на страницу. Но теперь читала не как человек, который ищет ответы, а как тот, кто вдруг вспомнил что-то давно забытое. Как будто книга не давала мне новое знание, а просто помогала стряхнуть пыль с того, что всегда жило во мне.
Закрываю глаза. Перед моим внутренним взором проплывают, как кинолента, вехи моей жизни – кадры, будто вырезанные из старой плёнки, потёртые по краям, но такие живые, что кажется, можно протянуть руку и коснуться того воздуха, той тишины, того смеха…
Три года: я стою босиком на тёплой земле, пальцы сжимаются в мягкой пыли, и мир кажется огромным, добрым и совершенно безопасным.
Семь лет: первый школьный портфель, бант, который всё время сползает, и ощущение, что впереди – целая вечность, полная чудес.
Девять лет: первая обида, первая слеза, и тут же – первое прощение, потому что мир не может быть совсем злым.
Семнадцать: ветер в волосах, ожидание чего-то большого, и сердце, которое бьётся так громко, будто хочет разбудить весь город.
Тридцать: дети, пелёнки, бессонные ночи, и счастье, которое прячется в самых простых вещах.
Пятьдесят: работа, ответственность, умение держать спину прямо даже тогда, когда хочется просто сесть и заплакать.
Шестьдесят: седина, которая пришла не от старости, а от боли, и всё равно – желание жить, видеть, чувствовать, не сдаваться – со мной.
Я просмотрела, пережила всё заново. Каждую минуту, каждое «прости», каждое «люблю», каждую потерю и каждую радость. И когда лента докрутилась до сегодняшнего дня, до этой комнаты, до этой постели, до книги, лежащей рядом, я вдруг поняла: нет!.. Меня Просветление никогда не покидало! Какие бы тяжёлые случаи ни происходили в моей жизни, какой бы тёмной ни казалась ночь, Свет в моей душе никогда меня не оставлял. Он не кричал, не требовал внимания, не мешал плакать. Он просто тихо горел, как маленькая лампа в дальней комнате: неяркий, но достаточный, чтобы не споткнуться в темноте. И я всегда, в глубине души, знала: чтобы со мной ни случилось – всё к лучшему. Не потому, что боль была нужна, не потому что страдания красивы, а потому, что именно они учили меня видеть то, что скрыто за внешней стороной вещей. Учили ценить тишину после грозы, тепло после холода, улыбку после слёз.
Если бы не было во мне этого Света, если бы он хоть на мгновение погас, меня бы действительно давно уже не было. Я бы сломалась под тяжестью дней, под грузом обид, под холодом одиночества. Но он был. Он держал меня, когда я не могла держаться сама. Он шептал: «Ещё шаг. Ещё одно дыхание. Ещё одна минута – и станет легче».
— Благодарю Тебя, мой Свет, мой Бог! – прошептала я, и слова прозвучали не как громкая молитва, не как крик отчаяния, а как тихий, искренний поклон тому, что вело меня сквозь все эти годы. – За то, что не давал мне забыть, как дышать. За то, что даже когда я падала, ты не давал мне остаться лежать. За то, что в самые чёрные дни ты оставлял мне хоть одну светлую минуту, и её хватало, чтобы снова встать.
А потом я снова посмотрела на книгу, уже без трепета, без ожидания чуда, а с тихой благодарностью. Она не дала мне нового Света – она просто помогла вспомнить тот, что всегда был со мной.
Читаю дальше… «В День Рождества родился Великий мастер и Учитель, Великий Избавитель человечества от оков материального мира. Это великая душа явилась на Землю, чтобы показать, что Бог – это само Добро, сама Мудрость, сама Истина, Всё во Всём… Он всегда был Богом любви и справедливости. Бог – величайшая и единственная Причина всего сущего, Бог – это Всё».
Строчки книги ложились на бумагу ровно, будто кто-то выводил их не чернилами, а Светом. А я читала и не открывала для себя ничего нового. Просто слышала, как старые, давно жившие во мне догадки наконец-то обрели слова. Обрели голос, который звучал не издалека, а изнутри, из самой глубины, где живёт память сердца. Об этом я и раньше догадывалась, как-то чувствовала это. Не в церкви, не на уроках Закона Божия, а в самых простых, самых будничных вещах. Вот оно, «Бог – это Всё». Не где-то высоко, не за семью печатями, а здесь. В доброте, которая не ждёт благодарности. В справедливости, которая начинается с того, что ты не проходишь мимо чужой беды. В любви, которая не требует ничего взамен.
Я закрыла книгу на мгновение, положила ладонь на страницу, будто хотела удержать этот тихий, ровный Свет, который теперь струился не только из букв, но и из воспоминаний. И вдруг поняла: книга не учила меня верить. Она учила меня называть вещи своими именами. Раньше я говорила себе: «Это просто доброта. Это просто привычка помогать. Это просто любовь». А теперь поняла: это и есть Он. Это и есть Его присутствие в мире – не в громких чудесах, а в маленьких, ежедневных подвигах сердца. И я снова открыла книгу – уже не с трепетом, не с надеждой найти ответ, а с благодарностью за то, что эти слова существуют, за то, что кто-то когда-то взял и записал то, что я всегда чувствовала, но не умела назвать.
И читала дальше. Не спеша. Вдумчиво. Так, будто каждое слово было не чужим, а моим собственным, давно забытым, а теперь вдруг вспомнившимся.
Вечером я села у окна. За стеклом город зажигал огни, один за другим, будто маленькие маячки, чтобы никто не потерялся в наступающей темноте. Я смотрела на них и думала: вот оно, доказательство. Мир устроен так, чтобы в нём всегда был свет. Даже когда кажется, что его нет. Даже когда ты лежишь с больной ногой и думаешь, что день пропал. Свет остаётся. Он прячется в детских глазах, в добрых словах, в старых воспоминаниях, в книгах, которые приходят вовремя, в людях, которые не дают тебе упасть. Он – во всём. И если ты умеешь его видеть, ты никогда не будешь одинока. И я тихо прошептала, глядя на огни города:
— Спасибо, что Ты показал мне это снова. Спасибо, что помог вспомнить.
Мне показалось, что в ответ на это тихий, знакомый голос тот, что жил теперь не во сне, а в памяти, в сердце, в каждом вдохе, – тихо сказал:
— Ты всегда знала. Ты просто забыла на минуту. А теперь вспомнила.
Углубляюсь в книгу всё больше и больше. Строчки уже не бегут перед глазами – они будто растворяются, перетекая прямо в кровь, в дыхание, в самую суть. И со мной что-то происходит: я становлюсь всё легче и легче, шире и шире… Не взлетаю, нет. А как будто растворяюсь в пространстве, распадаюсь на атомы и в то же время собираю себя заново из чего-то большего, чем просто «я». Ощущаю себя одновременно и здесь, в этой комнате, с книгой в руках, чувствуя под пальцами шершавую обложку и запах бумаги, тёплый, чуть пыльный, родной. И там, с героями Сполдинга, среди далёких гор и храмов, среди людей, которые искали истину не в словах, а в тишине собственного сердца.
Время теряет очертания. Не знаю, сколько прошло – минута, час, целая вечность… И вдруг понимаю: это и есть та самая «широта», о которой пишут мудрецы. Не отречение от мира, не побег от него, а способность вместить в себя и боль, и радость, и тишину, и детский шёпот, и далёкие горы, и память, и сегодняшний день. Вместить – и не сломаться. Наоборот – стать крепче от этой наполненности. В этой минуте всё сходится: и книга, и боль в ноге, которая теперь ощущается не как враг, а как напоминание, что я живая. И седина, пришедшая так рано, как след пережитого. И память – не как рана, а как Свет, который никуда не делся, просто стал другим. И дети – мои, и чужие, все, кого я когда-то обнимала, кому вытирала слёзы, кому шептала: «Всё будет хорошо».
Читаю дальше, но уже не спеша, не глотая слова, а пробуя их на вкус, как пробуют первый глоток горячего чая после мороза. Каждое слово теперь ложится не на ум, а на сердце. И сердце отвечает. Не мыслями, а чувством: «Да. Это правда. Так и есть». А вечером я подхожу к окну. Смотрю, как сумерки ложатся на город, как зажигаются фонари, как воздух темнеет и будто впитывает в себя весь дневной свет, чтобы хранить его до утра.
Тихо говорю в эту наступающую тишину:
— Я поняла. Просветление – это не когда перестаёшь видеть тьму. Это когда понимаешь: тьма не сильнее света. Она просто его фон. Как ночь нужна, чтобы мы заметили звёзды. И мне кажется, что где-то в этом вечере, в шелесте листвы, в ожидании завтрашнего дня звучит тихий, спокойный ответ:
— Ты дошла. Ты увидела. Теперь живи с этим.
Чувства радости, эйфории переполнили меня. Они накатывали волнами тёплыми, сильными, будто кто-то открыл в груди невидимое окно, и внутрь хлынул чистый, звенящий воздух. Я не сразу поняла, что со мной произошло. То, чем меня наполнило, было ярким, чистым и мощным, как первый луч солнца после долгой метели, как глоток родниковой воды в жаркий день. Это глубокое и всеобъемлющее чувство не поддавалось оценке умом. Разум пытался ухватиться за привычные слова: «восторг», «счастье», «облегчение», но они были слишком мелкими, слишком узкими, словно детские варежки на взрослой руке. А душе было необычайно радостно и легко. Она будто сбросила тяжёлый, давно надоевший плащ, который я носила годами и даже не замечала, как он давит на плечи. А разум ощущал глубокое чувство вожделенной свободы. Не той свободы, когда можно бежать куда глаза глядят, не оглядываясь, а той, когда ты наконец-то можешь дышать полной грудью, не боясь, что воздуха не хватит. Когда прошлое не тянет назад, а становится частью тебя – не грузом, а фундаментом. Когда боль не исчезает, но перестаёт быть хозяином, а становится гостем, которому ты спокойно говоришь: «Я тебя вижу. Ты был. Но теперь я выбираю жить дальше».
Я поняла: просветление – это освобождение, это свобода. Не от памяти, не от любви, не от боли, а от страха перед ними. От страха, что они сломают. От страха, что если я позволю себе быть счастливой, значит, я предам то, что было дорого. И вот этот страх наконец-то ушёл. Растаял, как утренний туман под солнцем. Вместо него осталось тихое, уверенное знание: любить – не значит быть привязанной цепями. Помнить – не значит стоять на месте. Я могу нести в себе память и при этом идти вперёд. Могу плакать, когда накатывает, и смеяться, когда хочется. Могу быть слабой, когда тяжело, и сильной, когда нужно.
Подошла к окну, прислонилась лбом к прохладному стеклу и прошептала: «Спасибо. За то, что показал мне эту свободу. За то, что позволил не бояться быть счастливой.» И в ответ на это тишина вечера вдруг наполнилась тысячей маленьких звуков: шелестом листвы, далёким смехом, скрипом старой качели, тихим дыханием дома. И в каждом из них слышалось одно и то же: «Ты свободна. Ты жива. Ты можешь…»
На третий день врач разрешил понемногу вставать. Сначала я просто посидела на краю кровати, привыкая к тому, что мир снова стал вертикальным. Потом сделала несколько осторожных шагов по комнате – медленно, опираясь на палку, чувствуя, как нога, хоть и ноет, но уже не кричит от боли, а просто напоминает: «Осторожно, я ещё не совсем готова». А утром, на четвёртый день, я вышла на балкон. Солнце только-только поднималось над крышами, золотило шпили, отражалось в окнах, рисовало длинные тени на асфальте. Воздух был прохладным, свежим, пах дождём, травой и чем-то бесконечно родным. Я стояла, держась за перила, и смотрела, как свет растекается по городу, заполняя каждую щель, каждую тень, каждую тёмную закоулочную тропинку. И вдруг поняла: вот он, мой Свет. Тот самый, с которым я пришла. Тот, что не нужно искать, не нужно заслуживать, не нужно вымаливать. Он просто есть. И он никуда не исчезал: я просто иногда заслоняла его своими страхами, своей спешкой, своей уверенностью, что счастье нужно выстрадать.
— Я больше не буду его заслонять, – тихо сказала я, будто давая себе обещание, которое собиралась держать всю оставшуюся жизнь. – Я буду замечать. Каждый день. В чашке чая, в детском смехе, в запахе дождя, в этом рассвете. И мне показалось, что где-то рядом, совсем близко, прозвучал тихий, знакомый голос:
— Вот и хорошо. Вот и правильно.
Высвободились энергия и понимание, будто кто-то тихо повернул невидимый вентиль, и то, что годами копилось внутри, ушло, освободив место для чего-то свежего, лёгкого, настоящего. И вместе с этой энергией пришло удивительное чувство: жизнь стала простой и всё объединяющей. Не примитивной, не пустой, а именно простой, как прямая дорога, где не нужно петлять, искать обходные пути, прятаться от правды. Всё встало на свои места, и каждое звено оказалось нужным.
Мир сделался чудесным. Не потому, что исчезли серые дни, не потому что больше не было ни дождя, ни слякоти, ни тяжёлых разговоров. А потому, что теперь даже серое становилось красивым, в нём появлялся свой оттенок, своя глубина, своя тихая поэзия. Обыденное стало сверхъестественным: капля, сорвавшаяся с крыши и разбившаяся о подоконник; пар, поднимающийся над чашкой чая; тень от занавески, ползущая по полу; скрип половиц под ногами … Всё это вдруг заиграло особым светом, будто в каждую мелочь вложили частичку чуда.
Раньше я могла оставаться в негативном состоянии долго. Могла думать о случившейся неприятности часами, а то и днями, прокручивая в голове одни и те же фразы, будто надеялась найти в них другой смысл, более щадящий. А теперь я думаю о неприятностях всё реже и реже. Они приходят, конечно, но теперь они не задерживаются. Проходят, как тучка по небу заслонит солнце на минуту, а потом унесётся дальше, и снова светло.
«Было и было, было и прошло. Зачем об этом думать?» – эта мысль теперь не была попыткой убежать, не была равнодушием. Она была благодарностью за то, что я могу отпустить. Что у меня хватает сил не цепляться за обиду, не носить её в кармане, как тяжёлый камень.
Как-то утром я стояла у окна и смотрела, как двор просыпается. Дворник медленно, основательно подметал дорожку, будто не просто сметал листья, а выводил на земле какой-то тайный узор. Мимо пробежала соседка с авоськой, кивнула мне, улыбнулась просто так, без причины. На ветке раскачивался воробей, деловито чистил пёрышки. И я вдруг почувствовала, как во мне поднимается тёплая волна – не восторга, не эйфории, а тихой, глубокой радости. Радости от того, что всё это есть. Что мир живёт, дышит, движется. Что я – часть этого движения. И в этот момент я поняла: вот он, мой путь. Не к какому-то далёкому, недостижимому совершенству. А к умению каждый день замечать свет. В большом и в малом. В радости и в тишине. В детских глазах и в закате над Волгой. В каждом вдохе, в каждом шаге, в каждом «я тут, я с вами».
Благодаря просветлению я осознала, что всё, что происходило в моей жизни, было хорошо. Не в смысле, что боль была нужна или страдания красивы, а в том, что каждое событие вело меня туда, где я должна была оказаться. Без той радости не было бы понимания её цены, без той боли – способности слышать чужую. Всё, что есть сейчас, тоже хорошо. И всё, что будет, будет хорошо.
Я ощущаю теперь, что вся моя жизнь правильна и все события в ней идут так, как надо. Не по чьему-то жестокому плану, а по закону сердца, которое учится, ошибается, падает, встаёт и снова идёт вперёд. Появилась непоколебимая уверенность в будущем благополучии. Не слепая, не глухая к трудностям, а спокойная и твёрдая. А самое главное – появилась уверенность: «Теперь так будет всегда». Не потому, что впереди не будет ни бурь, ни холодов, ни тяжёлых дней. А потому, что теперь я знаю: во мне есть Свет, который не гаснет. Он не зависит от погоды, от чужих слов, от новостей в газете. Он живёт в памяти о прошлом, в смехе моих внуков, в тишине утра, когда город ещё спит, а ты уже чувствуешь, как день раскрывается, как цветок. И ещё я знаю, что «просветление» доступно не отдельным счастливчикам, не избранным, не тем, кто живёт в горах, кто постится годами. Оно доступно всем. Каждому, кто однажды остановится посреди суеты, вдохнёт глубоко и скажет: «Я здесь. Я живой. И в этом уже чудо».

14.06.2019