Просветление

 
Вступление

Просветление… Что это?
Википедия нас заверяет: «Просветление (пробуждение) – понятие, означающее «Целостное и полное осознание природы реальности».
Звучит красиво, торжественно, как надпись на мраморной плите. Но реальность – она не мраморная. Она тёплая, живая, немного неуклюжая.

Ошо продолжает: «Просветление – путешествие без начала и конца…»
Я думаю – да. Только это путешествие – не по далёким странам, не по страницам книг. Оно по своему сердцу. По тем уголкам, где ещё живёт боль, но теперь рядом с ей живёт и свет. И ты идёшь по нему день за днём, иногда спотыкаясь, иногда останавливаясь передохнуть, но не сворачиваешь.

Думаю, что каждый человек понимает «просветление» по-своему. Для кого-то это «озарение», для кого-то «прозрение». Мне ближе объяснение толкового словаря С. И. Ожегова: «Просветление – светлость, появление ясности в мыслях, сознании, чувствах».
Вот это про меня.
Просветление – это не миф. Его действительно можно достичь. Утверждаю это на основе личного опыта… Не потому, что я стала мудрее всех, не потому что нашла ответы на все вопросы. А потому, что теперь знаю: ответы не всегда нужны. Иногда достаточно просто сидеть у окна, смотреть, как солнце садится за крыши домов, и чувствовать, как внутри становится светлее.

***
Июнь. Сижу дома. Почти беспомощна. Накануне упала на улице – поскользнулась на чём-то незаметном, на какой-то мелкой, коварной неровности, и нога подломилась так, что я даже крикнуть не успела, только охнула и опустилась прямо на асфальт, будто земля сама решила меня удержать.
В травмпункте врач, седой, с усталыми глазами, долго щупал, спрашивал, где болит сильнее, потом строго сказал:
— Растяжение связок. Трое суток – полный покой. Ни шагу. Если ослушаетесь, заживать будет вдвое дольше.

Я только вздохнула. Полный покой… Для меня это звучало как самое суровое наказание. И вот сижу в постели. Не привыкла я как-то лежать днём. А тут – лежи. Смотри в потолок. Считай тени от листьев, бегущие по стене.
Боль в ноге давала о себе знать при малейшем движении – не острая, но упрямая, цепкая, напоминавшая: «Ты сейчас не хозяйка положения». Не спится, не лежится. В голове крутились обрывки мыслей, какие-то старые обиды, какие-то несделанные дела, и от этого становилось только хуже. Хотелось встать, хоть до кухни дойти, хоть чашку помыть – лишь бы почувствовать, что ты не просто тело, которое приказали не трогать.

И тут – звонок. Резкий, настойчивый, будто кто-то ворвался в эту тягучую тишину и не дал ей меня задушить. Беру трубку, морщусь от неловкости – даже руку поднять тяжело, будто и она устала от этой вынужденной неподвижности. И вдруг слышу радостный, жизнеутверждающий голос Тамары Грачёвой:
— Привет! Я не могу до тебя дозвониться! В чём дело?
Начинаю объяснять ей, какая неприятность со мной приключилась, и жду привычных слов сочувствия: «Ой, бедная ты моя», «Как же так вышло…»
Но вместо этого слышу счастливый, громкий смех – такой звонкий, будто она не про растяжение слушает, а про самый лучший подарок на свете.
— Здорово! Как это прекрасно!

Я в полном недоумении от такой её реакции. В голове мелькает: «Может, она что-то не расслышала? Или у неё сегодня просто день такой, особенно светлый?» Только собралась спросить, а что же здесь прекрасного, но уже слышу её радостное, торопливое:
— Представляешь, как тебе повезло?! Это Мироздание специально уложило тебя в постель, чтобы ты смогла почитать книгу, которую я тебе обещала. На неё у меня очередь, все хотят, но раз ты лежишь – дам тебе без очереди! Книга будет у меня через два часа. Как тебе передать?

Я даже улыбнулась, несмотря на боль и на всю эту нелепость ситуации. Тамара всегда видела мир не так, как все: там, где другие замечали беду, она умудрялась разглядеть подарок.
Договариваемся, что за книгой придёт моя внучка Полина. И от одной этой мысли на душе становится чуть легче: значит, день не пройдёт впустую. Значит, кто-то обо мне помнит, кто-то хочет меня порадовать, кто-то считает, что даже в растяжении связок можно найти что-то хорошее.

Через два часа Полина вбежала в квартиру, как маленький вихрь: щёки розовые, волосы растрепались, в руках – книга в потрёпанном переплёте.
— Бабушка, смотри! Тётя Тамара сказала, что эта книга волшебная! Она всё на свете объясняет.
Я рассмеялась – тихо, осторожно, чтобы не потревожить ногу, но искренне.
— Ну, если волшебная, тогда точно надо почитать.

И вот книга у меня! Через прозрачный пакет просвечивает название: «Берд Сполдинг. Жизнь и учение мастеров дальнего Востока». Неожиданно книга очень лёгкая на вес. Держу в руке и почти не чувствую её – будто держу не бумагу и картон, а что-то невесомое, как облачко, как дыхание ветра.

Почему-то прижимаю её к груди, закрываю глаза и сижу так долго-долго, не замечая времени. В комнате тихо, только где-то далеко, будто в другом мире, тикают часы.

Дышится спокойно, глубоко. И вдруг приходит странное, но такое отчётливое ощущение: воздух попадает в меня не через нос, а через книгу, наполняя меня лёгкостью и спокойствием. И также через книгу выходит из меня, унося с собой все печали и беспокойства, все те тяжёлые комки, что копились в груди неделями, месяцами, годами. Боли в ноге не чувствую. Вообще ничего не чувствую – ни холода, ни жара, ни тяжести в теле. Как будто всё исчезло. Только я и книга, и эта тишина, которая вдруг стала не пустой, а полной – полной какого-то древнего, мудрого покоя.

Как будто кто-то наконец-то выключил в голове тот бесконечный шум, который не давал мне спать ночами, заставлял снова и снова перебирать в памяти одни и те же слова, одни и те же сцены. А теперь – тишина. Не мёртвая, не пугающая, а живая, тёплая, как вечер на берегу Волги, когда солнце садится и всё вокруг замирает, чтобы просто быть.
Открыв глаза, поняла, что не хочу отрывать книгу от своей груди. Как будто наконец-то сошёлся пазл, и мы теперь с ней – одно целое. Словно эта книга ждала именно меня, а я ждала именно её, и все эти годы, все эти повороты судьбы вели меня к этой минуте: к тому, чтобы лежать вот так, держать её у сердца и просто дышать.

Снова закрываю глаза и начинаю благодарить Тамару – за её неукротимую радость, за умение видеть хорошее там, где другие видят только беду. Благодарю Вселенную – за то, что уложила меня в постель, не дала бежать и суетиться, заставила остановиться и услышать эту тишину. Благодарю Бога – за каждый миг, за каждую слезу, за каждую улыбку, за то, что даже в самой глубокой боли есть путь к свету.
И после этого книга сама легко отошла от моей груди – не потому, что я её отпустила, а потому, что теперь она была не снаружи, а внутри. Я положила её на колени, провела ладонью по обложке, чувствуя под пальцами каждую неровность, каждую крошечную царапину, и улыбнулась.
Я снова прижала книгу к груди – уже не так крепко, не отчаянно, а спокойно, с благодарностью, – и прошептала:
— Спасибо. За то, что ты пришла. За то, что помогла мне услышать тишину.
И тишина ответила мне шёпотом ветра за окном, тихим скрипом половиц, далёким смехом детей во дворе – всем тем, что называется жизнью. Той самой, которую я теперь училась не просто терпеть, а любить.
Сразу читать не начинаю, положила книгу около себя. Сижу, поглядываю на неё. Ощущение странное – как будто не я искала её, а она меня. Будто годами лежала где-то на полке, ждала, пока жизнь уложит меня вот так, без движения, и скажет: «Теперь можно».

Смотрю на книгу, думаю: «Начинать читать или подождать?» И всем своим существом чувствую ответ: «Подожди!.. Приди в себя…»

Прошло больше часа, прежде чем я решилась открыть книгу. Пальцы чуть дрогнули, когда коснулись потёртого корешка. И уже в предисловии встречаю слова Берда Сполдинга: «Просветление – это свет Христа, заключённый в каждом человеке; с этим светом каждый младенец приходит в наш мир».
Итак – КАЖДЫЙ!..
Я замерла, будто эти слова ударили в самое сердце, но не больно, а как будто включили внутри тихий, ровный свет. Где, когда и почему мы теряем это ПРОСВЕТЛЕНИЕ?

И вдруг передо мной, как в киноленте, поплыли картинки из жизни. Вот я – совсем маленькая, стою у окна, смотрю, как падает снег, и чувствую: мир добрый. Вот я постарше – бегу по лужам, смеюсь, и мне кажется, что счастье – это просто быть. Вот уже юная, влюблённая, счастливая – и даже тогда, в самые простые минуты, было это чувство: будто внутри горит маленький огонёк, и он не мой, не придуманный, а какой-то, тот самый, с которым все мы приходим.

И я поняла: мы не теряем его. Мы просто загораживаем его делами, обидами, страхами, спешкой, попытками всё успеть и ничего не упустить. Мы ставим перед ним шкафы, вешаем шторы, задвигаем его в дальний угол, чтобы он не мешал нам быть серьёзными. А он там всё равно горит. Тихо, терпеливо, не требуя ничего взамен.

«Каждый младенец приходит с этим светом…» – повторила я про себя.
И я снова опустила глаза на страницу. Но теперь читала не как человек, который ищет ответы, а как тот, кто вдруг вспомнил что-то давно забытое. Как будто книга не давала мне новое знание, а просто помогала стряхнуть пыль с того, что всегда жило во мне.

Закрываю глаза. Перед моим внутренним взором проплывают, как кинолента, вехи моей жизни – кадры, будто вырезанные из старой плёнки, потёртые по краям, но такие живые, что кажется, можно протянуть руку и коснуться того воздуха, той тишины, того смеха…
Три года: я стою босиком на тёплой земле, пальцы сжимаются в мягкой пыли, и мир кажется огромным, добрым и совершенно безопасным. Семь лет: первый школьный портфель, бант, который всё время сползает, и ощущение, что впереди – целая вечность, полная чудес. Девять лет: первая обида, первая слеза, и тут же – первое прощение, потому что мир не может быть совсем злым. Семнадцать: ветер в волосах, ожидание чего-то большого, и сердце, которое бьётся так громко, будто хочет разбудить весь город. Тридцать: дети, пелёнки, бессонные ночи, и счастье, которое прячется в самых простых вещах. Пятьдесят: работа, ответственность, умение держать спину прямо даже тогда, когда хочется просто сесть и заплакать. Шестьдесят: седина, которая пришла не от старости, а от боли, и всё равно – желание жить, видеть, чувствовать, не сдаваться.

Я просмотрела, пережила всё заново. Каждую минуту, каждое «прости», каждое «люблю», каждую потерю и каждую радость. И когда лента докрутилась до сегодняшнего дня, до этой комнаты, до этой постели, до книги, лежащей рядом, я вдруг поняла: нет!.. Меня Просветление никогда не покидало!
Какие бы тяжёлые случаи ни случались в моей жизни, какой бы тёмной ни казалась ночь – Свет в моей душе никогда меня не оставлял. Он не кричал, не требовал внимания, не мешал плакать. Он просто тихо горел, как маленькая лампа в дальней комнате: неяркий, но достаточный, чтобы не споткнуться в темноте.
И я всегда, в глубине души, знала: чтобы со мной ни случилось – всё к лучшему. Не потому, что боль была нужна, не потому что страдания красивы, а потому, что именно они учили меня видеть то, что скрыто за внешней стороной вещей. Учили ценить тишину после грозы, тепло после холода, улыбку после слёз.

И если бы не было во мне этого Света, если бы он хоть на мгновение погас, меня бы действительно давно уже не было. Я бы сломалась под тяжестью дней, под грузом обид, под холодом одиночества. Но он был. Он держал меня, когда я не могла держаться сама. Он шептал: «Ещё шаг. Ещё одно дыхание. Ещё одна минута – и станет легче».

— Благодарю Тебя, мой Свет, мой Бог! – прошептала я, и слова прозвучали не как громкая молитва, не как крик отчаяния, а как тихий, искренний поклон тому, что вело меня сквозь все эти годы. – За то, что не давал мне забыть, как дышать. За то, что даже когда я падала, ты не давал мне остаться лежать. За то, что в самые чёрные дни ты оставлял мне хоть одну светлую минуту – и её хватало, чтобы снова встать.

А потом я снова посмотрела на книгу, уже без трепета, без ожидания чуда, а с тихой благодарностью. Она не дала мне нового света – она просто помогла вспомнить тот, что всегда был со мной.

Читаю дальше…
«В День Рождества родился Великий мастер и Учитель, Великий Избавитель человечества от оков материального мира. Это великая душа явилась на Землю, чтобы показать, что Бог – это само Добро, сама Мудрость, сама Истина, Всё во Всём… Он всегда был Богом любви и справедливости. Бог – величайшая и единственная Причина всего сущего, Бог – это Всё».

Строчки ложились на бумагу ровно, будто кто-то выводил их не чернилами, а светом. А я читала – и не открывала для себя ничего нового. Просто слышала, как старые, давно жившие во мне догадки наконец-то обрели слова. Обрели голос, который звучал не издалека, а изнутри, из самой глубины, где живёт память сердца.
Об этом я и раньше догадывалась, как-то чувствовала это. Не в церкви, не на уроках Закона Божия, а в самых простых, самых будничных вещах.
Вот оно, это «Бог – это Всё». Не где-то высоко, не за семью печатями, а здесь. В доброте, которая не ждёт благодарности. В справедливости, которая начинается с того, что ты не проходишь мимо чужой беды. В любви, которая не требует ничего взамен.

Я закрыла книгу на мгновение, положила ладонь на страницу, будто хотела удержать этот тихий, ровный свет, который теперь струился не только из букв, но и из воспоминаний. И вдруг поняла: книга не учила меня верить. Она учила меня называть вещи своими именами. Раньше я говорила себе: «Это просто доброта. Это просто привычка помогать. Это просто любовь».
А теперь поняла: это и есть Он. Это и есть Его присутствие в мире – не в громких чудесах, а в маленьких, ежедневных подвигах сердца.

И я снова открыла книгу – уже не с трепетом, не с надеждой найти ответ, а с благодарностью за то, что эти слова существуют, за то, что кто-то когда-то взял и записал то, что я всегда чувствовала, но не умела назвать.
И читала дальше. Не спеша. Вдумчиво. Так, будто каждое слово было не чужим, а моим собственным, давно забытым, а теперь вдруг вспомнившимся.

Вечером я села у окна. За стеклом город зажигал огни, один за другим, будто маленькие маячки, чтобы никто не потерялся в наступающей темноте. Я смотрела на них и думала: вот оно, доказательство. Мир устроен так, чтобы в нём всегда был свет. Даже когда кажется, что его нет. Даже когда ты лежишь с больной ногой и думаешь, что день пропал.
Свет остаётся. Он прячется в детских глазах, в добрых словах, в старых воспоминаниях, в книгах, которые приходят вовремя, в людях, которые не дают тебе упасть. Он – во всём. И если ты умеешь его видеть, ты никогда не будешь одинока.

Я тихо прошептала, глядя на огни города:
— Спасибо, что Ты показал мне это снова. Спасибо, что помог вспомнить.

И мне показалось, что в ответ на это тихий, знакомый голос – тот, что жил теперь не во сне, а в памяти, в сердце, в каждом вдохе, – тихо сказал:
— Ты всегда знала. Ты просто забыла на минуту. А теперь вспомнила.

Углубляюсь в книгу всё больше и больше. Строчки уже не бегут перед глазами – они будто растворяются, перетекая прямо в кровь, в дыхание, в самую суть. И со мной что-то происходит: я становлюсь всё легче и легче, шире и шире… Не взлетаю, нет. А как будто растворяюсь в пространстве, распадаюсь на атомы – и в то же время собираю себя заново из чего-то большего, чем просто «я».

Ощущаю себя одновременно и здесь – в этой комнате, с книгой в руках, чувствуя под пальцами шершавую обложку и запах бумаги, тёплый, чуть пыльный, родной. И там – с героями Сполдинга, среди далёких гор и храмов, среди людей, которые искали истину не в словах, а в тишине собственного сердца.

Время теряет очертания. Не знаю, сколько прошло – минута, час, целая вечность. И вдруг понимаю: это и есть та самая «широта», о которой пишут мудрецы. Не отречение от мира, не побег от него, а способность вместить в себя и боль, и радость, и тишину, и детский шёпот, и далёкие горы, и память, и сегодняшний день. Вместить – и не сломаться. Наоборот – стать крепче от этой наполненности.

И в этой минуте всё сходится: и книга, и боль в ноге, которая теперь ощущается не как враг, а как напоминание, что я живая. И седина, пришедшая так рано как след пережитого. И память – не как рана, а как свет, который никуда не делся, просто стал другим. И дети – мои, и чужие, все, кого я когда-то обнимала, кому вытирала слёзы, кому шептала: «Всё будет хорошо».
Читаю дальше, но уже не спеша, не глотая слова, а пробуя их на вкус, как пробуют первый глоток горячего чая после мороза. Каждое слово теперь ложится не на ум, а на сердце. И сердце отвечает. Не мыслями, а чувством: «Да. Это правда. Так и есть».

А вечером я подхожу к окну. Смотрю, как сумерки ложатся на город, как зажигаются фонари, как воздух темнеет и будто впитывает в себя весь дневной свет, чтобы хранить его до утра.
Тихо говорю в эту наступающую тишину:
— Я поняла. Просветление – это не когда перестаёшь видеть тьму. Это когда понимаешь: тьма не сильнее света. Она просто его фон. Как ночь нужна, чтобы мы заметили звёзды.
И мне кажется, что где-то в этом вечере, в шелесте листвы, в ожидании завтрашнего дня – звучит тихий, спокойный ответ:
— Ты дошла. Ты увидела. Теперь живи с этим.

Чувства радости, эйфории переполнили меня. Они накатывали волнами – тёплыми, сильными, будто кто-то открыл в груди невидимое окно, и внутрь хлынул чистый, звенящий воздух. Я не сразу поняла, что со мной произошло. То, чем меня наполнило, было ярким, чистым и мощным – как первый луч солнца после долгой метели, как глоток родниковой воды в жаркий день.

Это глубокое и всеобъемлющее чувство не поддавалось оценке умом. Разум пытался ухватиться за привычные слова: «восторг», «счастье», «облегчение» – но они были слишком мелкими, слишком узкими, словно детские варежки на взрослой руке. А душе было необычайно радостно и легко. Она будто сбросила тяжёлый, давно надоевший плащ, который я носила годами и даже не замечала, как он давит на плечи.

А разум ощущал глубокое чувство вожделенной свободы. Не той свободы, когда можно бежать куда глаза глядят, не оглядываясь, а той, когда ты наконец-то можешь дышать полной грудью, не боясь, что воздуха не хватит. Когда прошлое не тянет назад, а становится частью тебя – не грузом, а фундаментом. Когда боль не исчезает, но перестаёт быть хозяином, а становится гостем, которому ты спокойно говоришь: «Я тебя вижу. Ты был. Но теперь я выбираю жить дальше».

Я поняла: просветление – это освобождение, это свобода. Не от памяти, не от любви, не от боли – а от страха перед ними. От страха, что они сломают. От страха, что если я позволю себе быть счастливой, значит, я предам то, что было дорого.

И вот этот страх наконец-то ушёл. Растаял, как утренний туман под солнцем. И вместо него осталось тихое, уверенное знание: любить – не значит быть привязанной цепями. Помнить – не значит стоять на месте. Я могу нести в себе память – и при этом идти вперёд. Могу плакать, когда накатывает, и смеяться, когда хочется. Могу быть слабой, когда тяжело, и сильной, когда нужно.

Я подошла к окну, прислонилась лбом к прохладному стеклу и прошептала:
— Спасибо. За то, что показал мне эту свободу. За то, что позволил не бояться быть счастливой.
И в ответ на это тишина вечера вдруг наполнилась тысячей маленьких звуков: шелестом листвы, далёким смехом, скрипом старой качели, тихим дыханием дома. И в каждом из них слышалось одно и то же: «Ты свободна. Ты жива. Ты можешь…»

На третий день врач разрешил понемногу вставать. Сначала я просто посидела на краю кровати, привыкая к тому, что мир снова стал вертикальным. Потом сделала несколько осторожных шагов по комнате – медленно, опираясь на палку, чувствуя, как нога, хоть и ноет, но уже не кричит от боли, а просто напоминает: «Осторожно, я ещё не совсем готова».

А утром, на четвёртый день, я вышла на балкон. Солнце только-только поднималось над крышами, золотило шпили, отражалось в окнах, рисовало длинные тени на асфальте. Воздух был прохладным, свежим, пах дождём, травой и чем-то бесконечно родным.
Я стояла, держась за перила, и смотрела, как свет растекается по городу, заполняя каждую щель, каждую тень, каждую тёмную закоулочную тропинку. И вдруг поняла: вот он, мой свет. Тот самый, с которым я пришла. Тот, что не нужно искать, не нужно заслуживать, не нужно вымаливать. Он просто есть. И он никуда не исчезал – я просто иногда заслоняла его своими страхами, своей спешкой, своей уверенностью, что счастье нужно выстрадать.
— Я больше не буду его заслонять, – тихо сказала я, будто давая себе обещание, которое собиралась держать всю оставшуюся жизнь. – Я буду замечать. Каждый день. В чашке чая, в детском смехе, в запахе дождя, в этом рассвете.

И мне показалось, что где-то рядом, совсем близко, прозвучал тихий, знакомый голос:
— Вот и хорошо. Вот и правильно.

Высвободились энергия и понимание – будто кто-то тихо повернул невидимый вентиль, и то, что годами копилось внутри, ушло, освободив место для чего-то свежего, лёгкого, настоящего. И вместе с этой энергией пришло удивительное чувство: жизнь стала простой и всё объединяющей. Не примитивной, не пустой, а именно простой – как прямая дорога, где не нужно петлять, искать обходные пути, прятаться от правды. Всё встало на свои места, и каждое звено оказалось нужным.

Мир сделался чудесным. Не потому, что исчезли серые дни, не потому что больше не было ни дождя, ни слякоти, ни тяжёлых разговоров. А потому, что теперь даже серое становилось красивым – в нём появлялся свой оттенок, своя глубина, своя тихая поэзия. Обыденное стало сверхъестественным: капля, сорвавшаяся с крыши и разбившаяся о подоконник; пар, поднимающийся над чашкой чая; тень от занавески, ползущая по полу; скрип половиц под ногами … Всё это вдруг заиграло особым светом, будто в каждую мелочь вложили частичку чуда.

Раньше я могла оставаться в негативном состоянии долго. Могла думать о случившейся неприятности часами, а то и днями, прокручивая в голове одни и те же фразы, будто надеялась найти в них другой смысл, более щадящий. А теперь я думаю о неприятностях всё реже и реже. Они приходят, конечно, но теперь они не задерживаются. Проходят, как тучка по небу – заслонит солнце на минуту, а потом унесётся дальше, и снова светло.

«Было и было, было и прошло. Зачем об этом думать?» – эта мысль теперь не была попыткой убежать, не была равнодушием. Она была благодарностью за то, что я могу отпустить. Что у меня хватает сил не цепляться за обиду, не носить её в кармане, как тяжёлый камень.

Как-то утром я стояла у окна и смотрела, как двор просыпается. Дворник медленно, основательно подметал дорожку, будто не просто сметал листья, а выводил на земле какой-то тайный узор. Мимо пробежала соседка с авоськой, кивнула мне, улыбнулась просто так, без причины. На ветке раскачивался воробей, деловито чистил пёрышки. И я вдруг почувствовала, как во мне поднимается тёплая волна – не восторга, не эйфории, а тихой, глубокой радости. Радости от того, что всё это есть. Что мир живёт, дышит, движется. Что я – часть этого движения.

И в этот момент я поняла: вот он, мой путь. Не к какому-то далёкому, недостижимому совершенству. А к умению каждый день замечать свет. В большом и в малом. В радости и в тишине. В детских глазах и в закате над Волгой. В каждом вдохе, в каждом шаге, в каждом «я тут, я с вами».

Благодаря просветлению я осознала, что всё, что происходило в моей жизни, – было хорошо. Не в смысле, что боль была нужна или страдания красивы, а в том, что каждое событие вело меня туда, где я должна была оказаться. Без той радости не было бы понимания её цены, без той боли – способности слышать чужую. Всё, что есть сейчас, – тоже хорошо. И всё, что будет, – будет хорошо.

Я ощущаю теперь, что вся моя жизнь правильна и все события в ней идут так, как надо. Не по чьему-то жестокому плану, а по закону сердца, которое учится, ошибается, падает, встаёт и снова идёт вперёд. Появилась непоколебимая уверенность в будущем благополучии. Не слепая, не глухая к трудностям, а спокойная и твёрдая.

А самое главное – появилась уверенность: «Теперь так будет всегда». Не потому, что впереди не будет ни бурь, ни холодов, ни тяжёлых дней. А потому, что теперь я знаю: во мне есть свет, который не гаснет. Он не зависит от погоды, от чужих слов, от новостей в газете. Он живёт в памяти о прошлом, в смехе моих внуков, в тишине утра, когда город ещё спит, а ты уже чувствуешь, как день раскрывается, как цветок.

И ещё я знаю, что «просветление» доступно не отдельным счастливчикам, не избранным, не тем, кто живёт в горах, кто постится годами. Оно доступно всем. Каждому, кто однажды остановится посреди суеты, вдохнёт глубоко и скажет: «Я здесь. Я живой. И в этом уже чудо».
14.06.2019