О вреде пьянства и пользе библиотек

комедия







персоны:

ЖОРА, 34 года
ТОНЯ, 23 года
СКАРСКИЙ, за 40 лет
ПЕНОЧКА, 18 лет








На авансцену входит Жора.

ЖОРА. Мне предложили… Нет, меня попросили рассказать… Точнее, меня настоятельно призвали к откровенному признанию, как я бросил пить. В смысле, выпивки. Клянусь, сам удивляюсь и себе не доверяю до сих пор. Потому, на всякий случай, уже третье десятилетие числю себя алкашом запаса. В отставку я не подавал, мало ли, сдуру завязал – сдуру развязал… Пару раз мне подсовывали конфеты со спиртным… добрые люди. За несколько минут я проживал весь ужас срыва и дикого подъёма, затем до утра прочувствовывал все три положенных стадии после пьянки - похмелье, бодун, отходняк. Но это другая тема, отдельная история, а сейчас, как обещано, про то, как я бросил пить. В лицах. Я, знаете ли, до сих пор, побаиваюсь даже думать о пьянстве один на один с собой, всегда лучше иметь под боком персонажа, на кого можно свалить ответственность. Итак. Представьте. Дом Культуры в ближнем Подмосковье. Октябрьский холод пронизывает даже отапливаемое помещение библиотеки. Дневные сумерки вынуждают забыть об экономии электроэнергии. Из коридора входит Пеночка, с тележкой, полной принадлежностями для уборки.

ПЕНОЧКА. Сегодня убираться или сейчас, или уже завтра.

Из-за конторки, заставленной книгами, выходит Тоня.

ТОНЯ. Похоже, никто не придёт. Ещё пять минут подождите, решим с лектором.
ПЕНОЧКА. Пять минут – не время. Там, правда, мужчина топчется.
ТОНЯ. На лекцию?
ПЕНОЧКА. По фейсу и запаху, точно на неё.
ТОНЯ (выглянув за входную дверь). Добрый день. Вы на лекцию?
ЖОРА. И тут входит Жора, в куртке. Жора – это я.
ТОНЯ. Проходите-проходите.
ЖОРА. А можно?
ТОНЯ. Да-да.
ЖОРА. Натопчу.
ПЕНОЧКА. А вы топчите в одном месте, не разносите грязь.
ТОНЯ. Только, боюсь, лекция не состоится. Доктор Скарский приехал, мы, со своей стороны, тоже готовы, но народ как-то не отреагировал.
ЖОРА. Я один, что ли.
ПЕНОЧКА. Ещё как отреагировал, проголосовал ногами по лабазам.
ТОНЯ. Не поняла?
ПЕНОЧКА. Пьянствовать пошли вместо лекции против пьянства.

Из-за стеллажей выходит Скарский, с книгой.

СКАРСКИЙ. Впервые вижу! Удивительно, продолжение «Графа Монте-Кристо». А ведь я ни сном, ни духом. (Жоре.) Ко мне? В смысле, на лекцию?
ЖОРА. Так-то бы да…
СКАРСКИЙ. А что у нас по времени, Тоня?
ТОНЯ. Боюсь, всё.
ПЕНОЧКА. Пятнадцать минут, как начать должны.
СКАРСКИЙ. А вы…
ТОНЯ. Технический работник дома культуры…
ПЕНОЧКА. Уборка – я, временно мамку замещаю.
ЖОРА. Я тогда пойду.
СКАРСКИЙ. Что ж. Один слушатель – тоже человек. Если нет возражений у хозяев библиотеки, я готов провести лекционное занятие.
ТОНЯ. Я, конечно, без возражений.
ЖОРА. Да ладно, чего ради меня, не надо. Не судьба.
ТОНЯ. Нет-нет! Если доктор желает, я вам настоятельно рекомендую! Вам ведь надо! Вы же однозначно нуждаетесь в помощи!
ЖОРА. Так-то бы да…
ПЕНОЧКА. Понятно, завтра, с утра, приберусь.
ТОНЯ (вослед). Спасибо, Пеночка!
ПЕНОЧКА. Да не за что, у самой дома лазарет наркологический. (Уходит.)
СКАРСКИЙ. Садитесь, мужчина. Как к вам обращаться?
ЖОРА. Куда?
ТОНЯ. Поближе, наверное.
СКАРСКИЙ. Да-да, наглядные пособия лучше разглядите.
ТОНЯ. Ваша электричка в семнадцать-ноль четыре.
СКАРСКИЙ. В прошлом году добирался автотранспортом, какой-то кошмар, а сегодня ещё и пятница.
ТОНЯ. Подмосковье, что тут скажешь, дачи.
СКАРСКИЙ. Электричка и только электричка, если хочешь быть дома к ужину, а не к завтраку. Садитесь-садитесь.
ЖОРА. Так-то бы Зюзев.
СКАРСКИЙ. Что?
ЖОРА. Фамилия. Моя.
СКАРСКИЙ. Зюзин?
ЖОРА. Зюзев! Я сказал: Зюзев! Зюзев я! Можно Жора.
СКАРСКИЙ. Ну, Жора – это как-то несолидно.
ЖОРА. А я что, сам солидный, да? Тоже мне, психиатр. Всё, я пошёл.
СКАРСКИЙ. Простите! Не хотел вас обидеть.
ЖОРА. На обиженных воду возят. Я, что ли, виноват, что Зюзев? Я нормальный парень, без понтов. Всю жизнь руками своими хлеб добываю, никаких там стихов и танцев с царями, понятно!? Не опоздай на керосинку, дядя…
ТОНЯ (перегородив дверь). Я вас не пущу. Пожалуйста, останьтесь!
ЖОРА. Тебе-то, моль книжная, чего надо!
СКАРСКИЙ. Ведите себя вежливо!
ТОНЯ. Не надо, я сама. Я знаю, если мужчина добровольно пришёл на лекцию о вреде пьянства и борьбе с ним, значит, его уже всё допекло. Вы наверняка уже на краю пропасти, ещё шаг и всё, в пропасть, без возврата. Так?
ЖОРА. И что.
ТОНЯ. Вы симпатичный мужчина, молодой, наверняка и сорока нет, вы всё можете вернуть, обрести, возродиться к жизни…
ЖОРА. Хватит! Не обижайся, пожалуйста, госпожа библиотекарка, я сам. Сам решу. А всех этих слов и призывов в счастливое будущее мне на хрен не нужно, я их столько наслушался с детства, что аж запил с тоски. Да, я Пушкин, но я Жора. Полное имя Георгий. Но на Георгия, да ещё с отчеством уважения не нажил. Понятно? Жора – я, и все дела. И не лекции мне нужны, а конкретные советы от доктора.
СКАРСКИЙ. Я готов. Садитесь. А что такое «керосинка»?
ТОНЯ. Наши, поселковые, так электричку называют. По старой памяти. Так когда-то называли ещё паровоз.
СКАРСКИЙ. Чудно. Просто замечательно. Бог с ней, с лекцией, поговорим как на приёме в лечебнице, как пациент с доктором. У меня есть к вам ряд обязательных вопросов, чтобы понимать, с кем имею дело…
ЖОРА. Как бросить пить?
СКАРСКИЙ. Вы не поняли, сначала я спрашиваю…
ЖОРА. Ничего мне вашего не надо, доктор, если вы мой главный вопрос не решите.
СКАРСКИЙ. Так не делается…
ЖОРА. Или не умеете делать.
СКАРСКИЙ. Эй, полегче на поворотах, я ведь могу и врезать.
ЖОРА. Мужик, что ли. Ладно, договорились, будь по-твоему. Спрашивайте, отвечу без вопросов. Но сначала скажите: как мне бросить пить.
СКАРСКИЙ. Вот, что, дорогой товарищ Зюзев. Если сами не в состоянии справиться с пагубным пристрастием, а слушать лекцию, как я понял, не желаете, то есть простой вариант. Ложитесь на кушетку, и я вас закодирую.
ТОНЯ. В библиотеке нет кушеток.
СКАРСКИЙ. Парковая скамья же стоит.
ТОНЯ. Это реквизит, или, вернее, декорация. Здесь представляет камерные спектакли наш народный театр. У них два спектакля на двух актёров, Гельмана «Скамейка» и Олби «Что случилось в зоопарке». Ну, не таскать же по несколько раз в месяц увесистую скамью по Дому Культуры.
СКАРСКИЙ. Казённые полы царапать, руки себе отрывать. Деньги есть, Жора?
ЖОРА. Так-то бы нет. А сколько?
СКАРСКИЙ (достаёт из сумки ксерокопию, подаёт Жоре). Вот прайс-лист, ознакомьтесь. Можете оставить на память.
ЖОРА (взяв ксерокопию). Посмотреть надо.
ТОНЯ. Вряд ли у пьющего есть деньги…
СКАРСКИЙ. Бесплатно могу лишь предложить ознакомительный сеанс иглотерапии. Если устроит, там же, на листке, есть контактные данные, приедете в наркологический диспансер, я за вас возьмусь. Цены пугают?
ЖОРА. Нищего деньгами не испугаешь, а только обрадуешь. И что нужно, чтобы ознакомиться?
СКАРСКИЙ. Опять же ляжете на что-нибудь вроде кушетки, я вам поставлю иглы. На руках, ногах, в общем, где надо. Пить не бросите, но из стресса выйти поможет. Небольшая ментальная чистка. Расслабитесь, немного отдохнёте. А я почитаю пока роман Дюма, очень любопытно. И название самое, что ни на есть, современное: «Последний платёж». Ужас, ни за что не подумал бы…
ЖОРА. Я уколюсь.
СКАРСКИЙ. Прошу. (Достаёт из сумки набор лечебных игл.) Куртку снимите. Закатайте рукава и штаны до колен.
ЖОРА. Я, конечно, мылся сегодня, но из меня прёт такая вонь, что ужас. Девушка вон, уже еле терпит.
ТОНЯ. Да нет, ничего.
ЖОРА. Дело ваше. Куртку на пол брошу, всё равно.
ТОНЯ. Повесьте на стул! А лучше на вешалку.
ЖОРА. Вешалка месяц будет пахнуть. Как скажете. Лягу на скамью, а-то никогда артистом не был, хоть так. (Выполняет указания Скарского с одеждой.)
ТОНЯ. Я ведь вам не нужна? Или чаю, может быть, кофе? Я сходила бы пока по делам, к директрисе надо зайти…
СКАРСКИЙ. Да-да, конечно. Только, пожалуйста, погасите свет, ему помешает. (Жоре.) Лягте на спину. Ароматизируете вы, однако, о-го-го…
ЖОРА. А вы думаете, мёд пью?
СКАРСКИЙ. Баня не по силам, да?
ЖОРА. Сердце не держит.
СКАРСКИЙ. Естественно. (Ставит иглы.)
ТОНЯ. Так я пойду?
СКАРСКИЙ. Я думал, вы уже ушли.
ТОНЯ. Если что, позвоните на мобильный, ладно?
СКАРСКИЙ. Конечно-конечно, не беспокойтесь.
ТОНЯ. Я беспокоюсь… за него.
СКАРСКИЙ. Не пойму, вы знакомы?
ТОНЯ. Нет. Меня человек беспокоит.
СКАРСКИЙ. Как мужчина?
ТОНЯ. Раньше хоронили павших в боях за Родину, теперь жертв алкоголизма и наркомании. Уже никого не осталось. Вымираем же. Дорог каждый человек, доктор. Тем более, мужчина. Женщины миллионами не гибнут, мы остаёмся одни. Бездетные. Бессемейные. Без любви. Без крепости. Без надежды.
СКАРСКИЙ. Не поверите, я ещё даже не все иглы поставил, а наш Зюзин уже спит.
ТОНЯ. Зюзев - он, Зюзев. Позвоните. (Погасив свет, уходит.)
СКАРСКИЙ. Так, где тут настольная лампа поудобнее? Конечно, за конторкой. Ох, жизнь моя копейка, судьба моя индейка… Ну-с, господин Жора Зюзев, почитаем? До «керосинки» ещё полтора часа, спешить некуда. (Читает вслух.) «Часть первая, глава первая. «Гости Москвы». В один из весенних дней 1838 года среди могучих каменных твердынь московского Кремля прогуливалась не очень обычная для этих мест чета иностранцев. Оба они, и мужчина, и женщина, были довольно молоды: он — лет сорока; она — далеко неполных тридцать. Одетые по-западному, но без малейшей претензии на вычурность. Они являли картину нежной и прочной дружбы: ласково опирались друг на друга, и со взаимной чуткостью останавливались возле каждой достопримечательности». Что-то меня разморило. Я тут, рядышком. Спи спокойно, отдыхай. (Уходит за стеллажи.)
ЖОРА. И снится Жоре, что поздним вечером, посреди двора, образованного пожилыми двухэтажными коммунальными домами, на древней, деревянной, некрашеной скамье под акацией дремлет он, как всегда, пьяный. И видит Жора, как наяву, один из весенних дней 1838 года. Среди могучих каменных твердынь московского Кремля прогуливается не очень обычная для этих мест чета иностранцев. Они ласково опираются друг на друга, и со взаимной чуткостью останавливаются возле каждой достопримечательности. Оба то и дело вскидывают головы, любуясь слепящим золотом глав, мощной грацией куполообразных шатров, мозаикой фресок.

По двору, мимо скамьи, проходит Пеночка.

ПЕНОЧКА. Дядя Жора, здрасьте. Ладно… (Уходит.)
ЖОРА. Жора даже не вздрогнул, не то, чтобы обратить внимание на Пеночку или даже жизнь. И «московское» видение Жоры продолжается…

Пеночка возвращается, встревожена.

ПЕНОЧКА. Дядя Жора? Дядя Жора…
ЖОРА (очнувшись). А-у? Ау… Чего это…
ПЕНОЧКА. Посижу с вами.
ЖОРА. Чёрт знает, стал засыпать чуть не на ходу. Рубит не по-детски. А, соседка.
ПЕНОЧКА. Вам ведь плохо, да?
ЖОРА. А тепло, хоть и май, не замёрз. Добрый вечер. Вечер же?
ПЕНОЧКА. Да.
ЖОРА. Чего вас так допоздна в школе держат, изверги.
ПЕНОЧКА. Провожу вас до квартиры.
ЖОРА. Родители не психуют, что не дома?
ПЕНОЧКА. Мои-то… Я вас умоляю.
ЖОРА. А меня мои драли, как сидорову козу в твоём возрасте. Но я выстоял, и теперь закалён, могуч и с дублёной кожей. Извини, мне надо догнаться. (Достаёт из кармана бутылку водки, отпивает из горлышка.) Ох, дрянь какая, просто ужас. Хорошо…
ПЕНОЧКА. Дома закуска же есть.
ЖОРА. Как тебя, Пеночка, да?
ПЕНОЧКА. Да.
ЖОРА. Иди домой, предки ждут.
ПЕНОЧКА. Вспомнят, когда увидят.
ЖОРА. Ни закуски, ни дома.
ПЕНОЧКА. Такой классный мужчина без женщины.
ЖОРА. Где?
ПЕНОЧКА. Что?
ЖОРА. Классный мужчина?
ПЕНОЧКА. Да.
ЖОРА. Остатки. Не верь глазам своим и юным фантазиям, они лгут. Врут. Брешут. Порют чушь. (Напевает.) «Белой акации гроздья душистые»… Ну, и так дальше.
ПЕНОЧКА. Я так люблю, как вы поёте! Классно, что моя комната с вами через стенку. Но в последнее время вы мало репетируете. И гости не часто, как раньше.
ЖОРА. Ты трудишься на спецслужбы?
ПЕНОЧКА. За кого вы меня держите.
ЖОРА. Я тебя, в принципе, не держу.
ПЕНОЧКА. Я хорошая.
ЖОРА. И что это меняет для меня, да нигде и никак.

Из-за акаций выходит Тоня.

ТОНЯ. Дядя Жора женат, Пеночка.
ПЕНОЧКА. Официально? Надо же. Тогда пойду. (Уходит.)
ТОНЯ. Гоша, ты же спишь, идём домой.
ЖОРА. Да, уже. Ты сядь, посиди, золотко. Я сейчас-сейчас, просто раздышусь, встану и мы пойдём. Спасибо, что ты здесь. (Засыпает.)
ТОНЯ. Спит. Спит. Ох, мамочка… Спит. (Садится рядом с Жорой.)
ЖОРА. В трактире Дантес и Гайде сидят за столиком. И Жора подбегает к ним. Как-то странно помедлил, вглядываясь в иностранного гостя, словно стараясь узнать в нём кого-то. Вы, сударь, именуетесь Дантес? Жорж? Ах, так? Что ж. И Жора наносит Эдмону страшный удар - сокрушительную пощечину, и провозглашает: Дантесу за Пушкина! Друзья мои, я сделал это! Эх, если бы не полиция, уж я бы его… а сейчас – ноги. (Забирается на скамью с ногами.)
ТОНЯ. Гоша! Проснись! Гоша!
ЖОРА. Назад, назад, все – у воды, а я умирающий лебедь.
ТОНЯ. Милый ты мой, успокойся. И ведь не оставишь без присмотра! Сволочь… как же я устала, кто бы только знал…
ЖОРА. Если вы ничего не имеете против, я, пожалуй, мог бы попытаться, месье, пролить некоторый свет на эту несомненную для вас загадку… Успокойтесь… Сейчас я постараюсь объяснить вам причину свалившейся на вас горестной и оскорбительной неожиданности… Дело, мне кажется, в том, что не столь давно наш величайший русский поэт Александр Сергеевич Пушкин был убит французским Дантесом. Не знаю, нужны ли вам дальнейшие пояснения, но хочется чуть-чуть оправдать в ваших глазах этого моего молодого соотечественника, который своей выходкой оскорбил не только ни в чем неповинного гостя, но и нашу славную Москву, и больше того - всю Россию! Ужасна, подобная выходка! Но все же кое-что может ее оправдать - патриотизм, господа, патриотизм! Его счастье, что не оказалось поблизости полицейского. Этот поступок не сошел бы ему с рук… Можно и сейчас начать розыск, и наказание рукоприкладцу будет… Строгая кара! Наказание… Кара?
ГАЙДЕ. Милый, очнись.
ЖОРА. Для меня лично все ясно, дорогой иностранец. И все будет окончательно прояснено, если вы поведаете также и ваше личное имя. Как-как? Вот! Вы - Эдмон Дантес. Ну, вот! Теперь уже, в самом деле, окончательно ясно! Имя того, кто убил нашего великого Пушкина - Жорж, но фамилия-то – Дантес!  То, что произошло сейчас с вами, скажу вам честно, огорчило меня чрезвычайно, повергло в неописуемый стыд за Москву, за моих сограждан, за нашу буйную молодежь, но вместе с тем и заставило как-то яснее, сильнее представить себе, как же чтит народ память своего великого поэта! Не обижайтесь, граф! Вы пострадали незаслуженно, несправедливо. Я готов стать на колени перед вами с мольбой простить и Москву, и москвичей. Но в душе у меня бродит непреодолимое чувство гордости за нашего незабвенного Александра Пушкина! Какую он завоевал народную любовь, какое широкое признание и поклонение! Позвольте откланяться. Да, где произошло это тяжелое преступление - убийство поэта? В Санкт-Петербурге. Почти на глазах у высшей власти… Вот почему народ склонен и власть нашу считать соучастницей этого преступления. Власти своей за Пушкина пусть мстит обожающий его народ России, надеюсь, ему по силам такая задача… Что же касается меня, то я буду мстить, в первую очередь, за себя, за то страшное оскорбление, какому только что сейчас здесь подвергся, и буду мстить как раз тому, кто был виновником этого, по чьей вине это произошло… Подлинному виновнику!

Мимо идёт Скарский.

СКАРСКИЙ. Георгий? Он спит?
ТОНЯ. Да.
СКАРСКИЙ. Эй, Жора, просыпайся.
ТОНЯ. Не надо, пусть отдыхает.
СКАРСКИЙ. Вы – Тоня?
ТОНЯ. Да.
СКАРСКИЙ. Мы родственники, хоть и дальние.
ТОНЯ. Знаю.
СКАРСКИЙ. Этот - в запое или?
ТОНЯ. Или. За год ни дня, чтоб не пил. Его уволили с завода. Вышвырнули, как шелудивого пса, говорит, знаешь, говорит, почему, потому, говорит, что я для механического завода и есть шелудивый пёс, а про высший токарский разряд, говорит, я, говорит, врал, я там всё время, говорит, на подхвате был, разнорабочим – подметальщиком.
СКАРСКИЙ. Что, по сути, верно, ведь на самом деле музыкант должен заниматься музыкой.
ТОНЯ. Знаю.
СКАРСКИЙ. Я – психолог, точнее - нарколог.
ТОНЯ. Знаю.
СКАРСКИЙ. Пропадает. Надо на него повлиять, вразумить, или хотя бы направить. Пропадёт. Ведь говорят же, муж – голова, жена – шея, куда захочет, туда и повернёт.
ТОНЯ. Это вы мне сейчас лекцию по анатомии читаете или фильм ужасов пересказываете? Причём, анатомия какая-то сомнительного толка. И ужасы не люблю. У нас и телевизора нет, мои родители, правда, предлагают свой маленький, из кухни. Но у нас, говорят, есть гордость, типа сами купим. Заработаем и приобретём всё, что захотим. Хорошо, хоть на мебель согласился. Родители купили недорого, в виде приданого. Чем вертеть, если вместо головы кочан капусты. После сбора урожая. На заднем огороде валяется. Пусть так, ради чего вертеть, если кошелёк пуст? Никак не могу запомнить, кем вы приходитесь друг другу?
СКАРСКИЙ. Кажется, я ему дядя. Троюродный или что-то в этом духе, не знаю точно, не силён. Причём, мы с одного года.
ТОНЯ. Ровесники!?
СКАРСКИЙ. По-честному, Георгий всегда выглядел старше возраста. В тринадцать лет он играл в ресторане, его подруге было за двадцать…
ТОНЯ. Знаю.
СКАРСКИЙ. Ну, и тому подобное. Только будет ли «…и так далее»?
ТОНЯ. Он сам.
СКАРСКИЙ. С детства его пригибает фамилия, по-моему, тяжко быть Пушкиным в России.
ТОНЯ. Теперь он, скорее, Дантес. 
СКАРСКИЙ. Значит, я прав!
ТОНЯ. Самоубийца.
СКАРСКИЙ. Дуэль, значит! Внутри собственного я.
ТОНЯ. Или сам, или никто. А я рядом. Или вместе. Но он сам.
СКАРСКИЙ. И всё же надо начинать с чего-то, не надеяться на изменение погоды. Нужен первый шаг. Постарайтесь, чтобы он пришёл ко мне на приём.
ТОНЯ. Разве что транспортировать. Что выбрать - «скорую» или полицию?
СКАРСКИЙ. Понимаю, ваша нервная система разбита…
ТОНЯ. И что?
СКАРСКИЙ. Надо, чтобы он сам пришёл, добровольно. Вы можете это сделать?
ТОНЯ. Он сам.
СКАРСКИЙ. Конечно, но намекнуть, подтолкнуть. Надо же и вам самой выбираться из этого ада. Подумайте о себе. Или уже решили бросить? И вас все поймут, и каждый. Удивительно, что вы вообще оказались с ним, да ещё и вышли замуж! Или вы прежде были знакомы и помните его ещё человеком? Люди влюбляются в память, так бывает. От вас зависит всё, поверьте…
ТОНЯ. Он сам.
СКАРСКИЙ. Вы младше его на десять лет, мне говорили. Вам и четверти века-то нет, зачем вам этот кошмар? Хотели получить опыт, всё, достаточно. Вы уже год, как расписались?
ТОНЯ. Прекратите допрашивать.
СКАРСКИЙ. Нам надо встретиться.
ТОНЯ. Не поняла?
СКАРСКИЙ. Поговорить. Обсудить ситуацию. Так дальше мирно продолжаться не может. Не сегодня – завтра он поднимет на вас руку.
ТОНЯ. Не верю.
СКАРСКИЙ. Дальше – больше. Поверьте моему опыту.
ТОНЯ. Не может быть, он не такой.
СКАРСКИЙ. Мы все разные, до тех пор, пока болезнь не берёт нас в оборот. Во время эпидемии гриппа мы все чувствуем себя, как гриппозники. Нет, мы не становимся одинаковыми, одинакова одна на всех болезнь, и симптомы одни на всех, и проявления её.
ТОНЯ. Последствия разные, не все умирают.
СКАРСКИЙ. Болезнь замещает нас в самих себе. Не все умирают от болезни, но все умирают от жизни, так уж задумано природой. Так стоит ли пытать себя, изводить, старить раньше срока, дряхлить. Хоронить себя неразумно, для этого есть похоронная команда. Тоня, вы невероятно красивы…
ТОНЯ (рассмеявшись). Хватит врать.
СКАРСКИЙ. Такой искренний смех.
ТОНЯ. Не могу на себя смотреть в зеркало без смеха, когда пытаюсь, по совету психологов, говорить себе, что красива. Я не уродка, конечно, но всё же.
СКАРСКИЙ. У вас фантастически занижена самооценка!
ТОНЯ. Да ладно, я не современна и не умиляюсь собственным жирам и ужимкам.
СКАРСКИЙ. И всё же вы – женщина, и хотя бы поэтому прекрасны.
ТОНЯ. Нет.
СКАРСКИЙ. Как хотите. (Подаёт визитную карточку.) Вот моя карточка, приватная, здесь координаты для своих, в любое время, в любой день. Я люблю родню.
ТОНЯ (приняв карточку). Спасибо. Мы не родня, мы родственники.
СКАРСКИЙ. С вами, Тоня, так, с Жорой – иначе. Нам есть, о чём побеседовать. ТОНЯ. Всё, просыпается.
СКАРСКИЙ. Георгий…
ЖОРА. Темно, не видно.
СКАРСКИЙ. Скарский.
ЖОРА. А, привет.
СКАРСКИЙ. Переехал в ваш зелёный экологически чистый район. Купил квартиру неподалёку, в двухэтажной деревяшке, как у вас.
ЖОРА. На собственный дом не заработал?
СКАРСКИЙ. Обстоятельства. Меня устраивает пока. Через ваш двор в клинику идти короче. Как жизнь молодая?
ЖОРА. Была бы молодая, была бы жизнь.
СКАРСКИЙ. А ведёшь себя, как юноша.
ЖОРА. То есть?
СКАРСКИЙ. Одет легко, не по погоде, не май-месяц.
ЖОРА. Не май? А какой?
ТОНЯ. Октябрь.
ЖОРА. То-то, я думаю, стало холодать. Не пора ли нам поддать!
СКАРСКИЙ. Пьянствуешь.
ЖОРА. Так, значит, заветные тридцать три я просвистел и не заметил.
ТОНЯ. Гоша, тебе уже тридцать четыре просвистело.
ЖОРА. Да ладно! И что теперь, выходит, я опоздал? Отстал. Упал и не встал. Или упал-отжался и дальше пошёл! Скарский, ты – мимо или постоять?
СКАРСКИЙ. Посидеть.
ЖОРА. Тонь, иди домой, ладно? Я скоро.
ТОНЯ. Да, хорошо. Не задерживайся, я боюсь одна. До свидания. (Уходит.)
СКАРСКИЙ. Пока. Так ты, значит, закладывался на возраст Христа, чтобы пить бросить? Как минимум, хорошо, что понимаешь свою главную проблему.
ЖОРА. Пить будешь?
СКАРСКИЙ. Или ты закладывался начать новую жизнь?
ЖОРА. Пить, спрашиваю, будешь?
СКАРСКИЙ. Но второго не бывает без первого, и наоборот, всё в жизни взаимосвязано.
ЖОРА. Не лечи, хорош! А мне надо накатить, болею я. Будь здрав, боярин. (Выпивает.)
СКАРСКИЙ. Я врач.
ЖОРА. А я – Пушкин. И что это меняет. Переехал на мою голову. Но меня не переедешь, даже не думай. Ты же платный спец, а я нищеброд.
СКАРСКИЙ. Милая у тебя супруга, всем нашим нравится. Только, говорят, дура, что за такого дурака замуж вышла.
ЖОРА. Присоединяюсь. От себя могу добавить, что дураком никогда не был, а вот алкашом стал. Но! Кодироваться не буду, даже не намекай.
СКАРСКИЙ. Бедная Тоня.
ЖОРА. Тоня, говоришь? Ишь ты, как, теперь буду знать. Попробую запомнить. И давно она замужем? День за два, как на войне.
СКАРСКИЙ. А если уйдёт, что делать станешь.
ЖОРА. Правильно сделает. Посмотрим.
СКАРСКИЙ. Как ты?
ЖОРА. Как-то. Сегодня хоронили Вовку Овцова. Знал?
СКАРСКИЙ. Певца?
ЖОРА. Ага. Жалко, конечно, но не больше других. Тётка там одна, на поминках, в кабаке сидели, заголосила: «Вова умер! Куда ж вы уходите, мальчики!» А я ей, мол, куда-куда, спать, мол, поздно уже, детское время кончилось. Кто-то понял, а все ну – меня затыкать, типа, хам грубиянский, пошляк, а ещё Пушкин. Да, блин, граждане дорогие, я ещё и Пушкин!
СКАРСКИЙ. Он же пил, помнится, сильно.
ЖОРА. Давно завязал. Завязал и ахнул: жил себе с одной мыслью, где бы похмелиться, а протрезвел, на него навалился целый мыслительный массив. Чувак аж растерялся. Выпускался из консерватории, как баритон, а тут тенором запел. Потом подумал-подумал, и решил, что бас. Под конец только успел понять, что не был он алкашом, а просто растерянным дураком, который так не осознал, кто он на самом деле. Алкашей среди пьянствующего контингента немного, там, в основном, неосознанное население, без руля и ветрил. И ещё, я думаю, Овцов понял, что его растоптала ненависть. Ненависть к слушателям. За то, что его не зовут, не слушают, не аплодируют ему за взятую ноту, за звучание. За то, что не ценят. Просто не любят и не хотят полюбить.
СКАРСКИЙ. А ты?
ЖОРА. А я ненавижу всех и вся, и любви к себе не жажду. Как в старину говори: не алкаю. Я - алкаш. Осознанный. Вливаю в себя и вливаю, оно обратно, а я – ему: стоять, Зорька, тпру. Не хочу пить, совестно, противно, но иначе нельзя, потому что невмоготу.
СКАРСКИЙ. Невмоготу - что?
ЖОРА. Всё. Вообще всё. Вот ты, например, город, климат, я сам. Планета – дрянь, да куда денешься. Солнце вокруг, а должно быть во мне. Во мне шлаки, прочая шахтная дрянь и маленький уголёк, едва тлеет.
СКАРСКИЙ. Так раздуй, пусть горит.
ЖОРА. Чтобы всем светло стало? А ради чего? Уточню, ради кого! Предки знают, знакомые, ты – у меня много талантов, но они никому не нужны. Почему я должен сам его пестовать, растить, а потом навязывать, убеждать мир, что мой талант ему нужен. Обыкновенный человек не понимает, что с талантом рождаются. В мире нет ни одного вменяемого человека, кто сам, добровольно нашёл его и присвоил. Ничего подобного, он появился на этот свет со мной, одновременно, и не отдельно, а как сиамский близнец. И мне он на хрен не нужен, потому что он требует в качестве жрачки не воду с хлебом, а меня! Ну, ладно, на, жри. И что? И ничего. Потреплет по щеке какая-нибудь сволочь, мол, да, тебе бог дал, и пошло себе лопать жареные пирожки в престижном ресторане. И я мщу.
СКАРСКИЙ. Что!?
ЖОРА. Мщу. Я народный мститель. Мщу миру за то, что ему не нужны ни мои таланты, ни моя любовь, ни хотя бы минутная радость, ни даже мгновенная счастливая улыбка. Ничего! Не я один, все люди мстят миру за то, что он таков, как есть, чёрствый, как прошлогодняя горбушка. Преступники, педагоги, политики, врачи, военные, гражданские, белые, чёрные, жёлтые, красные, зелёные, голубые - все мстят миру. А я мщу ещё и мстителям. За то, что они не в состоянии понять, что они и есть этот мир, и надо всего лишь разглядеть друг друга, расслышать и разнести по планете благую весть друг о друге. Я честно разносил, а меня за это в разнос. Просто от меня вони больше, я же заметнее многих, а как же - талант. Потому и не зарываю его в землю, чтобы крепче пахло. И туловище, как назло, живучее. А покончить с собой раз и навсегда опоздал, вышел из подросткового возраста, когда так хочется отомстить папе с мамой и всем друзьям-подружкам за все обиды, и торжествующе зырить стого света на них, рыдающих у твоего гроба. И кающихся, блин, да, кающихся. Короче, не жизнь кругом, а одна сплошная мстя. Весь мир – мстя. И столица в нём не Рим, не Лхаса или Иерусалим, а деревня Мстихино Заболотского района Трухлянской области. Хорош, Скарский, трепаться и меня трепать, не провоцируй, могу и послать, и по кумполу врезать. Шучу. Просто уползу за очередной порцайкой и не попрощаюсь, ты обидишься, я расстроюсь, что обидел, хоть и дальнего, но родича.
СКАРСКИЙ. Что-то ты раздухарился, малыш.
ЖОРА. Прости.
СКАРСКИЙ. Переходим к резюме. Твоё беспробудное пьянство, перешедшее в алкоголизм, к медицине имеет косвенное отношение. На самом деле, твоё существование есть форма протеста. Так?
ЖОРА. Опустим дальнейшие препирательства, перейду к резюме и я. Следи за логической цепочкой. Если ты не был в концерте, не увидел спектакля, не прочитал книгу, автору начхать, особенно с того света, ведь он свой долг перед талантом исполнил. Сознательно неуслышанное, неувиденное, непрочитанное - это твоя беда, но поправимая, взял да прочитал, увидел, послушал. И совсем другая сторона дела, когда автор не сочинил, а вернее, сочинил, но не записал. Тогда это твоя катастрофа, которой не поправить. Чем не месть? Ведь чей-то ребёнок или чья-то девушка, очень даже могли бы в тот час переменить о тебе мнение или перейти в противоположное настроение, и пока оно действует, согласиться на твоё предложение замужества или в тёмном переулке не избить тебя до полусмерти. Представь только, как переменилась бы твоя судьба. И твоих коллег по концерту, спектаклю, книге. Вас сотни, таких, тысячи. У вас есть родня, друзья, знакомые. Земляки, прохожие. И на всех и каждого повлияло бы то, что так и не произошло. Мысль всегда материальна, чувство всегда действенно. Потому-то власть предержащие вплотную занимаются не выращиванием хлеба, не посадкой лесов, а пропагандой. Просто, как поллитра: выпил, уснул, проснулся, похмелился, и так изо дня в день, десятилетия, пока не сдохнешь. Ахнуть не успеваешь, только жахнуть. Не успеешь даже подумать, зачем ты родился, а уже – всё, концерт окончен, занавеска опущена, туши свечи, кроли плафоны, абзац.
СКАРСКИЙ. Говорят, ваш ансамбль в периоде полураспада?
ЖОРА. Я тоже слышал. Мне плевать, это хобби. Я же пролетарий, Скарский, токарь высшего разряда на механическом заводе. Завод меня кормит, а не музыка. Музыка кормит души людские, но люди забыли это. Или души взбрыкнули и ускакали к Отцу Небесному, и люди теперь – физическая оболочка, мертвецы, кормящие плоть. Тьфу ты, дядя Скарский, что ты меня дразнишь, пафос нынче не в тренде, пафос сейчас позор интеллигента. Как будто без пафоса можно быть музыкантом или просто художником, или обыкновенным творцом. Выпить надо, сушит, как бы не засушило в мумию…
СКАРСКИЙ. Видел в телевизоре тебя на днях, как-то ты потух.
ЖОРА. Потух – не протух. Сам знаешь, я сам по себе вполне дееспособная единица.
СКАРСКИЙ. Ты никогда не был бойцом, Жора…
ЖОРА. Посмотрим. Сегодня в кабак позвали работать. Да не в какой-нибудь, а в «Графа Монте-Кристо».
СКАРСКИЙ. «Граф Монте-Кристо» - это круто.
ЖОРА. Я круче. Просто послал и всё. Меня, Георгия Пушкина, в лабухи! Нет, по-честному, ресторанные музыканты ребята высшего разряда, но к искусству они не имеют отношения. Это ж чисто гастрономический ингредиент.
СКАРСКИЙ. Почему нет, если больше ничего.
ЖОРА. Ничего!? Я выступал в Колонном Зале.
СКАРСКИЙ. С ансамблем.
ЖОРА. Париж, София, Берн мне рукоплескали.
СКАРСКИЙ. С ансамблем.
ЖОРА. У меня всегда было соло!
СКАРСКИЙ. Пока ансамбль отдыхал.
ЖОРА. Чёрт, забылся, я же токарь! Высшего разряда. Ты чего, Скарский? Ты же не всегда был наркологом, психологом же работал. Ты чего меня приземляешь?
СКАРСКИЙ. Потому что страус, хоть и птица с крыльями, но не летает. Может быть, когда-то, но уже отлетал.
ЖОРА. В кабак – ни за что. Я боец, дядя Скарский, молчаливого невидимого фронта.
СКАРСКИЙ. Молодец, племяш.
ЖОРА. Выпьешь?
СКАРСКИЙ. Иди домой.
ЖОРА. Отвалите, дяденька.
СКАРСКИЙ. Жора…
ЖОРА. Хорош меня лечить, доктор, адресом обмишулился.
СКАРСКИЙ. Ой ли!
ЖОРА. Я не твой пациент, дядя Скарский, я сам себе лекарь, без посредников. Не доставай, пожалуйста! Что-то ноги стали зябнуть, не пора ли нам дерябнуть.
СКАРСКИЙ. Всего хорошего. (Уходит.)
ЖОРА. А на посошок? (Выпивает.) Да на ход ноги, Скарский! (Выпивает.) И по домам. Спать. Время позднее. Всем спать.

Входит Тоня, нагруженная сумками и пакетами, с продуктами.

ТОНЯ. Мои тебе привет передают. Мама мяса передала, курицу, макароны. Сахар зачем-то. Я ещё крупы попросила разной. Пойдём домой, холодно. Новый Год обеспечен.
ЖОРА. А Шампанское?
ТОНЯ. Нет, сами купим, я заняла.
ЖОРА. Куда мне с такой мордой.
ТОНЯ. Там соседи скандалят за стенкой.
ЖОРА. Плохо мне.
ТОНЯ. Пеночку жалко. Остальные-то всё, без просвета.
ЖОРА. Тётя Надя звонила, предложила к ней на базу, в охрану. Сторожем, короче.
ТОНЯ. Пойдёшь?
ЖОРА. Куда денешься. Слушай, давай, купим, а? Там получка через две недели, подъёмные какие-то.
ТОНЯ. Все тоже привет передали. Почему, говорят, на семейные встречи не приходит. Попели от души.
ЖОРА. Берут меня в «Северянку», хоть сегодня, сказали.
ТОНЯ. Я с ума сойду, только не это. Там же пойло рекой!
ЖОРА. Да там два выхода по пятнадцать минут, в паузе, пока оркестр курит. В девятнадцать пятнадцать и в двадцать. Максимум в девять – дома. Так хреново, золотко, ты не представляешь.
ТОНЯ. Опять…
ЖОРА. Ничего не опять. Что – опять!
ТОНЯ. Лучше в кафе иди сегодня.
ЖОРА. «Северянка» теперь ресторан. Забегаловка, а туда же. Я им фирменную песню сочинил.
ТОНЯ. Пьяным?
ЖОРА. Впервые за лет пятнадцать оскоромился. А куда денешься. (Поёт.)

«Северянка», ты – моя северяночка,
Я – твой верный самый северный пацан,
Я спешу к тебе на лыжах, на саночках!
Ты – мой самый задушевный ресторан.

Здесь, конечно, всё за деньги подают,
Даже песню за «спасибо» не споют,
Но зато всё – от души и для души,
И не душат душу лишние гроши.

Здесь любимую когда-то повстречал,
Здесь любовь свою по рюмкам расплескал,
Здесь держусь ещё тихонько на плаву,
Как бы ни было, но всё-таки – живу.

Подставляй стакан, случайный мой сосед,
У меня пока к тебе претензий нет,
Может, дурь какая нас и посетит,
Это ж – после, а сейчас душа горит.

«Северянка», ты – моя северяночка,
Я – твой верный самый северный пацан,
Я спешу к тебе на лыжах, на саночках!
Ты – мой самый задушевный ресторан.

ТОНЯ. А как же твой принцип Сергея Есенина, который по пьянке стихов никогда не писал?
ЖОРА. Что поделаешь, Есенин уже есть и мне вполне по силам просто его исполнить.
ТОНЯ. Я про сочинительство говорю. Кто говорил, что при поголовной грамотности, каждый может напиться, навалить кучу слов и подбить собутыльников на раскрутку непризнанного падшего гения…
ЖОРА. Теперь это не работает. Гении, как порог в вино-водочном магазине, который лучше убрать, а-то покупатели спотыкаются, поскальзываются. И я не гений. Я просто хочу купить тебе цветов, забить холодильник мясом и фруктами… Нам тупо нужны деньги, а музыка там, стихи, картины… Они уже есть. Их сочинили без нас.
ТОНЯ. Простынешь, пойдём домой, там кошка, наверное, уже все двери исцарапала.
ЖОРА. Ну, в последний раз прошу! Клянусь! Дай на пузырь, ради бога!
ТОНЯ. Обманываешь про работу.
ЖОРА. Я!? Да ни грамма! Ну, почему мне никто не верит, я давно уже всегда говорю, что есть, кого я обманул.
ТОНЯ. Меня.
ЖОРА. Это как же?
ТОНЯ. Пойдём…
ЖОРА. Ты жена мне или кто? Мне больше никто не поможет.
ТОНЯ. Денег у меня нет.
ЖОРА. Ты же заняла.
ТОНЯ. На жизнь! На жизнь, а не на пропой!
ЖОРА. Чё ты орёшь, как недорезанная, люди же кругом.
ТОНЯ. А ты дорежь!
ЖОРА. Дорезать можно только резанное! А я тебя хоть пальцем трогал?
ТОНЯ. Пожалуйста, Гоша, бросай. Сегодня же.
ЖОРА. Да брошу я, брошу. Надо же по чуть-чуть, полегоньку. Организм же за десятилетия привык. А я должен быть в форме. Какая, на хрен, «Северянка» сегодня, я по струнам не попаду. Голова гудит, а я ещё петь должен.
ТОНЯ. Тебя кем берут?
ЖОРА. Парнем с гитарой. Между столиков ходить. Типа, «милая моя, солнышко мясное». Насмотрелись фильмецов. Помнишь, в «Неуловимых», белый офицер напевал что-то там про родину.
ТОНЯ (напевает). «Поле, русское поле»…
ЖОРА. Вот-вот, а на коду, мол, «Я – твой тонкий колосок». Кино и немцы. А наши пропойцы сидят за столиками, щёки по плечам вместо погон разбросали и, наматывая сопли на локоть подружек, представляют себя «белой костью» в изгнании, самой, что ни на есть, аристократией в натуре… кильки в томатном соусе.
ТОНЯ. Ты не сможешь там работать.
ЖОРА. А куда деваться? Кошку кормить надо, тебя, одеваться.
ТОНЯ. Всё, я замёрзла.
ЖОРА. Дай, пожалуйста!
ТОНЯ. У меня нет.
ЖОРА. Дай! Прошу!
ТОНЯ. Нет.
ЖОРА. Стой, паскуда! Издеваться! Чего трясёшься, испуг изображаешь. А я тебя хоть раз ударил? Ну, скажи! Хотя бы раз! А надо бы, для ума, для развития понимания. Думаешь, мне не стыдно? Принимать эти пищевые подачки от твоих? Не надо мне чужого, я сам всё могу! А ну, отдай сумки! (Выхватывает сумки из рук Тони.) Не смей больше брать от них ничего!
ТОНЯ. Они мои родители, а нам есть нечего!
ЖОРА. Мне не надо. (Вытряхивает продукты на землю.) И тебе не надо. А не нравится, вон – бог, вон – порог. Дай на пузырь.
ТОНЯ. Нету у меня, нету! Отойди, я соберу еду.
ЖОРА. Не смей.
ТОНЯ. Мама с папой не воровали, на заработанное купили, с нами делятся…
ЖОРА. Не надо делится со мной, я не инфузория-туфелька, не делением размножаюсь. Ой, да на, лови курицу! (Поднимает тушку курицы, бросает в Тоню.)
ТОНЯ. Нет! (Убегает.)
ЖОРА. Стой! Стой, я сказал! Вернись, сейчас же! Подумаешь. Тоже мне, кормильцы нарисовались, благодетели. Скарский, помоги, дай взаймы! Скарский, ты же врач! Должен понимать, что нельзя взять и бросить! В одночасье…Воды Балтийского моря, тесно окруженного древними, почти сказочными лесами, обладают повышенной зональностью. Уже одно это способствует их пепловидному оттенку. Но, кроме того, господство пасмурной облачной погоды тоже немало влияет на преобладающий их цвет… Даже в сравнительно ясные дни в воздухе здешних мест держится неуловимая туманная дымка, которая придает поверхности моря характерную белесоватость. Да, я тоже немного пишу! Поэтому я так и благоговею перед Пушкиным! Амстердам, нам сходить. Господа, зачем нам Амстердам. А, здесь теперь, после Санкт-Петербурга, пребывает барон де Геккерен, тот самый бывший посланник, что усыновил убийцу Пушкина. Но зачем он вам? А, знаю. С моей оплеухи начался новый грандиозный роман в главной составляющей странной и замысловатой жизни господина Эдмона Дантеса – в мести, господа, в мести. Но мстить нехорошо! О, простите. Прощайте, прощайте, господа. И простите меня!.. простите…

Входит Пеночка.

ПЕНОЧКА. Дядя Жора? Дядя Жора…
ЖОРА. Вот! Я же то же самое знаю, что я никакой не Жан!
ПЕНОЧКА. Дядя Жора, сядьте, сядьте на скамейку.
ЖОРА. И по-французски я не умею, никогда и нигде!
ПЕНОЧКА. Дайте руку, пожалуйста. Вам легче успокоиться с рукой… с другой… моей рукой. Успокойтесь. Я знаю, что такое видения. Я такого дома навидалась, что караул. Дядя Жора, дядя Жора. Что ты ищешь? Потерял, скажи, что, я помогу. Дядя Жора, я с тобой…
ЖОРА. Госпожа Гайде? Госпожа Гайде, вы же видели, ваш супруг выписал мне чек, а я не могу найти. Он же дал мне его?
ПЕНОЧКА. Что?
ЖОРА. Чек. 
ПЕНОЧКА. Ты подсел на наркоту?
ЖОРА. Дура, что ли! Я убеждённый алкаш! Банковский чек, на деньги…
ПЕНОЧКА. Я не видела.
ЖОРА. Видела, не видела, но знать-то должна, вы же, как шерочка с машерочкой, не разлей вода. Госпожа Гайде… Госпожа Гайде?
ПЕНОЧКА. Я – Пеночка.
ЖОРА. Какого хрена! Чего тебе.
ПЕНОЧКА. Я помочь. Шла мимо, подсела.
ЖОРА. Француза видела?
ПЕНОЧКА. Нельзя в таком состоянии одному, я знаю.
ЖОРА. Вон там стоял, француз в котелке…
ПЕНОЧКА. Успокойся, успокойся, сейчас пройдёт. Хочешь, обними меня, легче станет, я же всей душой, всем телом для тебя, Жора…
ЖОРА. С ума-то не сходи.
ПЕНОЧКА. Кто – я?
ЖОРА. Девчонка, возьми себя в руки.
ПЕНОЧКА. Возьму-возьму, потом. Лучше тебя возьму в руки, тебе нужнее, иди ко мне. (Обнимает Жору.)
ЖОРА (оттолкнув Пеночку). Не тронь!
ПЕНОЧКА. Ладно-ладно, всё нормально, уже никто никого не трогает.
ЖОРА. Ты чего творишь, думаешь головой?
ПЕНОЧКА. Да перестань, не видишь, что ли, как я к тебе отношусь… тепло. Жарко!
ЖОРА. Ты школьница!
ПЕНОЧКА. Большая проблема, брошу. Ради своего мужа, легко и просто, брошу всё.
ЖОРА. Мужа…
ПЕНОЧКА. Ну, конечно.
ЖОРА. Я женат, ты знаешь.
ПЕНОЧКА. Да я же не про супружество в законе, я про совместную нашу, с тобой, жизнь. Тоня твоя ушла же, бросила тебя?
ЖОРА. Не бросила, нет. Она спаслась. Спасается. Я сам себя бросил. Я сам.
ПЕНОЧКА. Насчёт малолетки не переживай, я всё продумала, никто не пикнет, а я не заявлю. Мне главное жить с тобой.
ЖОРА. Не ври, я дерьмо.
ПЕНОЧКА. Кто – ты? Мои родители – вот дерьмо, их вечные гости – вот дерьмовоз! А ты, ты – ангел. Оглянись, осмотрись кругом, ты же единственный из всего дома приличный человек. Музыкант! Книжки читаешь. Иногда даже вежливый. Да у тебя на лице написано: интеллигент! А пьянка – фиг с ней, переживём как-нибудь. Просто забери меня, дядя Жора! Мамка меня и так хотела уже гостям сдавать, папа запретил. Бережёт, хочет сделать из меня курицу, с золотыми яйцами. Осталось дождаться золотых яиц. Говорит, Милки хватит. Старшая сестра у меня – Мила. Она нас хорошо подкармливает. Но надолго уже не хватит. Всё забросила, тоже прикладываться стала больше, чем надо. Так что, я ещё даже целая. Нетронутая. Я же свежачок, не упусти шанс! Даже полюбить могу, если захочешь. Потом уйду, если прикажешь, только подготовим схему отхода на какой-нибудь запасной аэродром. Я хочу твою музыку, тишину твоей квартиры. А если возьмёшься за себя, мы можем даже выбраться отсюда. Я помогу. Я сильная. За двоих могу лямку тянуть. Преданнее меня, тебе уже не сыскать. Ну, кому ты, такое чмо по сравнению с ними, нужен, из приличных женщин. И приличных мужчин тоже. Они приходят к вам в гости, мы же замечаем. Видно, что уважали тебя когда-то, ценили, слышно же, что говорят. А теперь жалеют. Некоторые даже призирают. Но то, какой ты, это всё равно чище и круче всех нас. Ты понимаешь? Ты в нашей помойке человек случайный. Это же было временное для тебя жильё, но ты запил и тормознул. Говорят, дом снести могут. Торчит посреди города, как рог во лбу, развалина, стыдоба. Снесут-снесут, я чую, и дадут нам всем новые квартиры. Тогда можно и расписаться. Пойми, я человек очень благодарный, очень справедливый, ни за что и никогда тебя не подведу. Жизнью своей расплачусь, дядя Жора, только возьми меня к себе! Возьми меня, возьми!
ЖОРА. Подосиновая пашня. Подберёзовый погост. Бурокаменная башня. При вратах вороний пост.
ПЕНОЧКА. Жора, что ты, успокойся.
ЖОРА. Пеночка… Ты видишь эту парочку? Там – видишь?
ПЕНОЧКА. У тебя – галики, галлюцинации, успокойся.
ЖОРА. Не видишь. А Тоня моя увидела бы.
ПЕНОЧКА. Она старше меня.
ЖОРА. Однажды со мной говорил Бог. Я валялся на полу, то ли пьяный, то ли никакой. Механический голос. Когда-то, в детстве, я его уже слышал. Я позвал Тоню. Она была в кухне. Не сразу крикнул, боялся, что Бог умолкнет. И убогим показаться жене тоже боялся. Но позвал. Она пришла, а Он остался. Мы оба слышали то, что посторонний высмеял бы. Нас двое: Тоня и я. А ты… Оставь меня.
ПЕНОЧКА. Её нет. Ты же загибаешься в одиночестве…
ЖОРА. Есть. Да. И что это меняет. Уходи.
ПЕНОЧКА. Жора…
ЖОРА. Гладь мне руку, гладь…
ПЕНОЧКА. Жора…
ЖОРА. Пошла вон.
ПЕНОЧКА. Хорошо. Я послушная. А что говорил твой Бог?
ЖОРА. Что всё будет хорошо. Для меня. Сотни, тысячи раз он сказал, что для меня всё будет хорошо. И ещё что-то, не помню. Уходи.
ПЕНОЧКА. Хорошо. Я с тебя не слезу. Я сама за нас всё сделаю. Ты только возьми. Увидимся. Помни, я с тебя не слезу! (Уходит.)
ЖОРА. Двое мужчин устремляют взгляды один на другого, скрестили их, как два фехтовальщика свои остро отточенные шпаги. Позвольте представиться вам. Мое имя Жорж-Шарль Дантес де Геккерен ван Баверваард. Сказать по правде, мне кажется, что я сыграл в этой драме почти что пассивную роль «орудия Рока»… санкт-петербургский Отелло, между прочим, и крови той же, что шекспировский Отелло - африканской, страдал некоторой маниакальностью. У него было, по-моему, две мании, нередко соответствующие одна другой: с одной стороны - мания величия, мания грандиоза; а с другой - сколь не странно на первый взгляд, мания инфериора, то есть самонедооценки. У людей смешанной крови это, слышал я, довольно частое явление. Он был африканского происхождения.  Во всяком случае, в одном из своих стихотворений он даже не без гордости писал, что его дед, заметьте дед, по имени Ганибал, имя почётное у карфагенян, был продан российскому императору Петру Великому и достиг на службе высоких степеней. В самом деле, генерал Ганибал, любимец Петра, был даже начальником российской артиллерии. А предки по отцу - Пушкины, были не раз в родстве с царями Руси. Все это вместе взятое оказалось вполне понятным источником невероятного, необъятно огромного самолюбия, гордости, ревности и обидчивости…Ревность мужчины никогда не считалась пороком. Ревность порой сама карала мужчин. Так было с шекспировским Отелло, так случилось, увы, с Отелло санкт-петербургским. Вообразите, я никогда не ощущал Пушкина, как противника. Никогда не мог представить его себе в таком качестве. Для меня это было бы подобно конфликту между орлом и соловьем. Орлы на наших кавалергардских шлемах, кстати сказать, все время напоминали нам, их носителям, о величайшем различии между нами и статскими, как у нас в гвардии было принято именовать не военных. И в первую очередь здесь идёт речь о крайней недопустимости опасных для взаимной чести ссор. Жена Пушкина, в самом деле, считалась одной из первейших красавиц российского царского двора. Сам император оказывал ей подчеркнутое, всеми замеченное внимание. Танцевал с ней неоднократно. Можно ли удивляться, что и офицеры его гвардии мы наперебой считали за честь удостоиться её согласия на танец. Сам Пушкин, значительно меньше ростом, чем она, избегал танцевать с ней, чтобы не вызвать насмешек и улыбок у зрителей. Но, судя по всему, бурно ревновал ее к каждому партнеру по танцам. Исключение, возможно, могло быть лишь для императора, с которым у него были очень своеобразные отношения. Чувствовалось, что оба они не любят друг друга, и в то же время стараются быть приятными один другому. О чём ни попросил бы Пушкин царя, всё тотчас же осуществлялось. Просьбы царя Пушкин тоже по возможности старался выполнить. И одной из таких просьб императора к своему подданному-поэту было, чтобы он и его жена не пропускали ни одного дворцового бала. Я сам не слышал этого, но будто бы царь сказал: «Без твоей жены тускнеют свечи зала, когда она появляется, свечи гаснут совсем». Царь неплохо относился ко мне. Он ценил мои французские каламбуры и остроты и кое-что, в самом деле, подхватывал. Он соединял и продолжает соединять в себе черты восточного деспота и типичного европейского монарха школы Борджиа – Маккиавели. Он лукав и коварен, галантен и либерален, когда нужно. Он неумолимо жесток и непреклонен, беспощаден, безжалостен, когда это диктуется какими-то соображениями. Когда Пушкин пожаловался ему через своего политического опекуна, начальника императорской охраны, графа Бенкендорфа, на то, что я будто бы слишком настойчиво и открыто ухаживаю за его женой, к которой по всей видимости был небезразличен и сам император. Этот последний через того же Бенкендорфа дал мне понять, что для спасения моего и его реноме, я должен сочетаться браком с родной сестрой жены Пушкина Екатериной Гончаровой. Она мне нравилась… Не так, конечно, как её красавица-сестра, королева императорских балов, но достаточно, чтобы сделать ей предложение, и оно было принято. Вы хотите меня обезличить… превратить в игрушку… в паяца на верёвочке. Я был таковым в руках де Геккерена! Да, вы хотите сделать меня своей игрушкой, сударь, но не такой отвратительно-постыдной, какой я былиу Геккерена. Вы будете распоряжаться мной в общественном смысле, что совсем не такая уж редкость, но затем материальная компенсация вам за это будет неслыханно огромной! Понимаете? Если я всё же откажусь… Тогда моя песня спета. Такого Дантеса на Земле не будет! Я спрячусь! Вы меня не найдёте! Вы предлагаете мне погребение заживо. Я повторяю, что вы хотите превратить меня в своего безропотного, бессловесного раба. Я не нуждаюсь в перевоспитании, исходящем от вас. Я не нуждаюсь ни в каком тютеляже, исходящем от вас! Я считаю и считал себя всего лишь орудием Судьбы. Оставьте меня! Пеночка, где ты? Тоже бросила?
ПЕНОЧКА (из-под скамьи). Я здесь, сюда, под скамьёй, сюда! Иди ко мне… дай мне руку!.. давай, сказала! Дай.
ЖОРА (подаёт руку). На, на! Гладь её, гладь, мне так не страшно жить! Я не Жорж! Я не Дантес! Я - не я! Меня здесь нет! (Прячется под скамью.)
ПЕНОЧКА. Теперь ты мой.
ЖОРА. Ой, да ладно, ладно, только не щипай, и хватит мусолиться.
ПЕНОЧКА. Я целуюсь ведь!
ЖОРА. Не каждую же минуту… сколько можно! Дышать нечем… задохнусь! Просто полежи, побалдей в сторону…

Входит Скарский, глядит по сторонам.

СКАРСКИЙ (негромко). Тоня! Тоня, ты где…

Вбегает Тоня.

ТОНЯ. Скарский! Вот, ты где!
СКАРСКИЙ. Обыскался.
ТОНЯ. В «Тысячу мелочей» зашла, там дрели со скидкой продают, но у нас такая есть. Классная, думала ещё одну, что ли, взять. Так и поняла, что ты здесь. Неужели думаешь, я к нему вернусь.
СКАРСКИЙ. К нему-то нет, конечно, но от меня – вполне.
ТОНЯ. Болван, ты же психолог.

Из-под скамьи выбирается Жора.

ЖОРА. Скарский! Чёрт тебя побери, это точно судьба! Привет, Тоня. Как вы? А, нормально, конечно. Плевать, у меня проблема. Всё – тупик, край, спасай, родственник. Кодируй меня, на хрен. Не могу больше! Ещё чуток и – всё: ни стыда, ни совести не останется. Такие дела творю, просто финиш. Пью, что ни попадя, готов стариков грабить, чтобы на пузырь было. Я же так и убить могу! Спасай.
СКАРСКИЙ. А деньги у тебя есть?
ЖОРА. Мы же родичи.
СКАРСКИЙ. Все мы – Божьи дети, значит, родня.
ЖОРА. Я думал, ты – человек.
СКАРСКИЙ. А я не человек, Жора, я – работник диспансера, рядовой доктор. Если меня застукают за леваком, вышвырнут на улицу, если вообще не растопчут. А у меня семья. Извини, бесплатно не могу.
ЖОРА. Тоня, скажи…
ТОНЯ. А зачем? Что ты хочешь делать с трезвостью?
ЖОРА. Ну… не знаю… жить. Просто жить, как все. Радоваться.
СКАРСКИЙ. Думаешь, трезвость радует?
ТОНЯ. Так у тебя всего одна проблема, как раздобыть выпивку, а протрезвеешь, навалиться столько, что только уворачивайся.
ЖОРА. Ты что же в меня не веришь?
ТОНЯ. Нет. Ты постоянно твердил, что человек должен только сам себе и больше никому, и свои пороки обязан изживать сам. Слабак. Никчёмный человечишка. Ни музыку сочинить, ни женщину ублажить. Зачем тебе трезвость? Зачем тебе жизнь?
ЖОРА. И входит Эдмон. О, господин Вышегорский? Рад видеть. Какими судьбами в Париже? А Скарский и Тоня не обращают внимания на Эдмона.
ТОНЯ. Началось.
СКАРСКИЙ. Жора?
ТОНЯ. Да бредит он, пошли.
ЖОРА. А, это вы коршун, вы — безжалостный коршун, и вас надо убить, как убивают коршунов, мирные, безобидные поселяне!
ТОНЯ. Скарский, немедленно уходим.
СКАРСКИЙ. Ты иди, я останусь. Я врач!
ТОНЯ. А с меня хватит. (Уходит.)
ЖОРА. Вы запретили мне три вещи, господин Дантес, покупая меня у принца Луи: называться бароном, заниматься политикой и стреляться… Пока принц не стал императором, мы с ним точно соблюдали эти условия, но императоры не имеют обязательств. Теперь я снова открыто именую себя бароном, император назначил меня членом государственного совета, и вот вам третье: сейчас вы получите давно ожидаемую пулю! И тут Эдмон, с молниеносной быстротой, вонзившись как бы гипнотизирующим взглядом в глаза Жоры, приближается к нему и наносит невиданной силы пощечину. Жора падает, как пораженный громом, без сознания. Я убит? Даже не дышу? С одного удара? Возможно. Пора было это уже кому-то сделать. Кроме того, ты - моя собственность. Что-что? Да ты жив. Не слышу? Что? Ах, ты меня убьёшь! Я верно расслышал? Как угодно. Разве, что в спину, из-за угла. Платеж за прежнее с вами произведен полностью, сударь. Вы получили то, что вам причиталось. А лучше убейтесь сами, если не можете быть человеком. Да. И вот вам кошель. Здесь компенсация за нанесённое увечье. Семьдесят золотых французских франков, по десятке за год нашего знакомства. А он бросает кошель в сторону Жоры… то есть, в меня… мне! Так кстати. И не скажешь, что жизнь прошла даром, золото – тоже жизнь, если подлинно. Что? Что!?
СКАРСКИЙ. Давайте, помогу встать.
ЖОРА. Я сам.
СКАРСКИЙ. Осторожнее, Зюзев, вы ещё не отошли.
ЖОРА. Я сам. Зюзев? Кто – я!? Не смей садиться на мою скамью.
СКАРСКИЙ. Конечно-конечно. Но мне пора идти на электричку.
ЖОРА. Что? Электричка… Где я?
СКАРСКИЙ. Здесь, здесь, в библиотеке. Мы, с вами, провели сеанс иглотерапии. Помните?
ЖОРА. Нет. Да…Нет. Я сам.
СКАРСКИЙ. Что – сам? Что?
ЖОРА. Всё – сам.
СКАРСКИЙ. Человек в одиночку не в состоянии справиться с проблемами, которые ставит перед ним общество.
ЖОРА. Сам. Только сам. Один на один с собой. Только так. В одиночку. Уходи.
СКАРСКИЙ (собирается). Я по ходу позвоню Тоне. Сейчас придёт библиотекарь…
ЖОРА. Хватит! Оставь меня! Я сам.
СКАРСКИЙ. Ладно, только вещи заберу. Не хватало ещё опоздать на поезд.
ЖОРА. Вон.
СКАРСКИЙ. Чёрт с вами (Уходит.)
ЖОРА (вослед). И чёрт, и ангел! Так что, я не один, нас уже трое! И больше никого не надо. И больше никого. Никого. Слава Богу, я один. Один я. Я… я сам. Потом было начало  января. Среди стеллажей ходит Тоня, расставляет книги. Входит Пеночка, в платье Гайде, с кулёчком конфет.
ПЕНОЧКА. Гляньте, гляньте, какая я! Где вы?
ТОНЯ. О, какая красота.
ПЕНОЧКА. Правда?
ТОНЯ. Просто шикарное платье.
ПЕНОЧКА. Идёт? Мне идёт, правда? Мне директриса сказала, никогда не подумала бы, что помощница уборщицы может прилично смотреться в платье девятнадцатого века. Она мне конфеты подарила! С ликёром. Хотите?
ТОНЯ. Я конфет за праздники наела на год вперёд. Ну, не совсем так, всё же платье не раритет, и больше стилизация, чем даже копия, но всё же, всё же, всё же! На маскараде ты станешь царицей бала.
ПЕНОЧКА. Сто пудов.
ЖОРА. И тут вхожу я, в тулупе и шапке – с улицы. Добрый вечер. Вы ещё не закрыты?
ТОНЯ. Почти. Чем могу помочь?
ЖОРА. Вы меня не помните. Я, может быть, тут вещь одну забыл у вас. Вспоминал-вспоминал, подумал, вдруг здесь.
ТОНЯ. Куртка – да, её забыл мужчина… Вы кто?
ЖОРА. Я пришёл тогда на лекцию. Куртка, осенняя, на ватине, зелёная, коричневый воротник. Доктор устроил вот на этой скамье мне сеанс иголками. Не помню, назвал я себя тогда, нет ли.
ТОНЯ. Зюзев!?
ЖОРА. Помните! Да, я. Вот мой паспорт.
ПЕНОЧКА. Тот самый алкаш!? Да ладно!?
ТОНЯ. Георгий, кажется?
ЖОРА. Да просто Жора. Мне бы куртку, если она у вас.
ТОНЯ. Просто невероятно. Да, она в подсобке висит. Господи, как я рада. Ведь такие перемены с внешностью так просто не происходят. Вы бросили пить?
ЖОРА. Да.
ТОНЯ. Сейчас принесу куртку! (Уходит за стеллажи.)
ПЕНОЧКА. Чума…
ЖОРА. Вы тогда тоже здесь были?
ПЕНОЧКА. А то! И что теперь ни-ни?
ЖОРА. Ни-ни.

Возвращается Тоня, с курткой.

ТОНЯ. Я её почистила сама. Вот. (Подаёт куртку Жоре.) Хотела в химчистку сдать, но там сказали, что из карманов надо всё вынуть, я не посмела.
ЖОРА. Да что вы, спасибо. Отец просто всю душу вымотал, говорит, на даче было бы самое то. Как старая пластинка, и пилит, и пилит. А тут, как раз, новогодние выходные, вот я и решил пройтись по местам боевой славы.
ТОНЯ. Вы красавец!
ПЕНОЧКА. Он говорит, что ни капли. Уже три месяца прошло, да? И не тянет?
ЖОРА. Я пойду, извините. Ах, да, с Новым Годом.
ПЕНОЧКА. И вас. Хотите конфетку? Новогодний подарок. (Подаёт конфету.)
ЖОРА. Спасибо.
ТОНЯ. Можно вопрос? Нескромный.
ЖОРА. Как я бросил пить?
ПЕНОЧКА. Да!
ТОНЯ. Вас доктор Скарский вылечил?
ЖОРА. Так-то бы нет. Но после того сеанса я больше не пил.
ПЕНОЧКА. Да вы ешьте конфетку.
ТОНЯ. Но вы же поехали к нему, в Москву, он, помню, дал вам свои контакты…
ЖОРА. Да? Не помню. Но никаких контактов у меня нет.
ТОНЯ. На ксероксе прайс-листа…
ЖОРА. Нет, не было.
ТОНЯ. Вы, наверное, в куртку положили.
ЖОРА. Наверное. Спасибо ещё раз… Всего хорошего.
ПЕНОЧКА. Так как же с пьянкой завязали? Поделитесь опытом.
ЖОРА. Там, во сне, когда меня иголками утыкали, я повстречался с людьми. Кончилось тем, что мне так врезали по морде!
ТОНЯ. Во сне?
ЖОРА. Вот именно. Чуть не сдох. Такой синячище выскочил на пол головы. Причём, в реале. До сих пор, когда выпить хочется, начинает болеть морда в том месте припухает.
ПЕНОЧКА. Ничего себе, полечился!
ЖОРА. Раньше мой рекорд не пить было три дня. Как раз, уходило на похмелье, бодун и отходняк. Но это редко. После иголок спохватился аж на пятый день. Случайно. С другой стороны, с таким битым рылом особенно не погуляешь, полиция пасёт своих баранов. Очухался, чуть не рванул по старым точкам, а потом прикинул, что не так уж и страшно, решил потянуть неделю. Потом десять дней. Спортивный интерес зачесался. Так и тяну, по сей день.
ПЕНОЧКА. И не тянет?
ЖОРА. Случайно обнаружил противоядие. Если приспичит, кушаю, как боров, до отвала… ну, там борщ пару тарелок, котлет порции две, с хлебом, конечно. И спать. Проснулся в первый раз и только на следующее утро вспомнил, что выпить хотелось. Ещё родителей обманул. Взял у них денег, сказал, что на кодировку в наркологию поеду. А сам долги раздал. Они поверили, наскребли. Совестно сразу обрубать. Отец от гордости теперь ходит пузом вперёд, мать улыбаться вспомнила как. Дальше – больше, решил дотянуть до Нового Года, а там, с лёгкой душой, развязать. Не повезло, проспал Новый Год. Расстроился, конечно, психовал. Но смысла уже нет пока квасить, если даже Новый Год профукал. Рождество и Старый Новый Год не в счёт, не тот цимус. Хочу дотянуть до 26 января, чтоб отметить три месяца без пьянки. Если что-то, не дай бог, помешает, есть 23 февраля – я же служил в армии, а там, если что, 8 марта, поздравлю женщин окруживших других мужиков. Не хочу загадывать. Живу одним днём. Постоянную работу нашёл, деньги есть, спиться я теперь всегда успею, жизнь длинная. Ну, вот, как-то так я бросил пить. Временно. Страшно надеюсь – не навсегда.
ПЕНОЧКА. А дружки-подружки?
ЖОРА. Сами рассосались как-то, кому я такой нужен, чужой. Хорошо. Я и от родителей тоже слился, снял жильё. Бесит этот их постоянный страх, что единственный сын может загнуться. Да я и сам боюсь, мало мне своих заморочек. Живу один, так легче. Но чувствую, пришла пора что-то придумывать, типа импортзамещения. Времени-то вагон, надо придумать какой-то интерес. Не знаю, автомобиль, что ли собрать, или ещё какую-нибудь понятную хрень… ой, извините, сорвалось. Я же без таланта, ни петь, ни плясать. А тогда, во сне, с иголками, представляете, я был как будто бы музыкант! А у меня в реале ни голоса, ни слуха. Я там, во сне даже песни свои пел, стихи сочинял. Вот же бред! Кошмар и ужас, хуже атомной войны. Я ведь этих творческих личностей на дух не перевариваю. Бесят они меня, как комары и тараканы. Виноват, опять завёлся. Всё, пойду.
ПЕНОЧКА. Конфетку-то съешьте, обижаете.
ЖОРА. Легко. (Разворачивает фантик.)  Да, ещё хотел спросить. Я тот сон, с иголками, всё вспоминаю. Знаете, кем я там был? Дантесом.
ТОНЯ. Жоржем!?
ЖОРА. Точно. Не только им, там ещё кем-то. А у самого меня была сначала фамилия Пушкин. То есть, я наяву родился с фамилией Пушкин. Караул! Меня трамбовали с детского садика, страшно было представить, что будет в школе и так далее. Удачно, конечно, что при такой дикой фамилии я родился всё же разумным и дальновидным.  Я, короче, потребовал заменить фамилию, мама не возражала, потому что Пушкиным был мой отец, её муж, который нас бросил. Тем более, что её отец, мой дед, очень расстраивался, что некому продолжить его фамилию. Так Пушкин стал Зюзевым. Пушкин – Зюзев! Слышите? Слышится, как если Пушкин был бы в зюзю.
ТОНЯ. С ума сойти.
ПЕНОЧКА. Дантес – это кто?
ЖОРА. То-то и оно. Он убил реального Пушкина на дуэли.
ПЕНОЧКА. А, вспомнила.
ЖОРА. Так вот, там был ещё один Дантес. Он-то мне и врезал, по оконцовке. Француз. С интернетом не дружу, да и на компьютер пока денег жалко.
ТОНЯ. Так что вы хотите узнать, был ли ещё какой-нибудь известный Дантес?
ЖОРА. Ну, да!
ТОНЯ. В реальности не знаю, не интересовалась. Но есть такой знаменитый литературный герой – Эдмон Дантес.
ЖОРА. Точно! Эдмон! У него ещё жена, вот точно в таком же платье, как у неё, такая восточного типа.
ТОНЯ. Гайде?
ЖОРА. Точно. Обалдеть… Только я-то не читатель, откуда он мне мог приснится. Ладно – Пушкин, этим в школе ещё мозги прочистили…
ПЕНОЧКА. Как ёршиком в уборной.
ТОНЯ. Пеночка! Не смей оскорблять память великого поэта да ещё в библиотеке, я прошу и требую!
ПЕНОЧКА. Да ладно, ладно, беру свой ёршик назад.
ТОНЯ. А Эдмона Дантеса знает весь мир. Это – герой двух романов Александра Дюма. Проще говоря, это граф Монте-Кристо.
ЖОРА. Ох, ёооооо!
ПЕНОЧКА. Точно, вспомнила.
ЖОРА (смеясь). Значит, мне их сиятельство, граф Монте-Кристо засветил! Удостоил, так сказать. Да так, что всю охоту к пьянке отбил. Так что, я теперь крестник их сиятельства.  Ишь ты, а мне так и не признался, ни разу не прокололся. Жаль, что персонаж нереальный, хотелось бы посмотреть на его портрет.
ТОНЯ. Давайте, я покажу вам иллюстрации, они замечательные! (Идёт за стеллажи.) Действительно же, интересно!
ЖОРА. Пеночка, говоришь? Ну-ну. Всё, ем твою конфету и – домой. (Ест конфету.)
ПЕНОЧКА. Ну, как?
ЖОРА. Вкус какой-то… Ох, ты ж мать твою, дура, со спиртным, что ли!?
ПЕНОЧКА. С ликёрчиком! Вкусно? Хорошо?
ЖОРА (пошатнувшись). Чтоб тебя… Мне плохо.
ПЕНОЧКА. Да ладно, с одной конфетки-то. Сядь, посиди, сейчас захорошеет. Ещё хочешь?
ЖОРА (садится на скамью). Уйди…

Из-за стеллажей доносится звонок мобильного телефона.

ПЕНОЧКА. Что, развезло? Ничего, не растаешь. А-то, ишь ты, герой, пить он бросил. Ни капли, говорит. А сам с капли размазался. Деньги есть, купишь догнаться. А я пошла, у меня ещё столько дел до карнавала, столько дел… (Уходит.)
ЖОРА. Дрянь… змеище…

Из-за стеллажей выходит Тоня, с фолиантом.

ТОНЯ. Вот, нашла размер побольше. Извините, меня срочно приглашают в актовый зал, буквально на десять минут, не больше. Что с вами! Вам плохо!?
ЖОРА. Да нет, всё путём. Вы идите, я тут пока картинки посмотрю.
ТОНЯ. Вам врача, может быть?
ЖОРА. Ерунда, обойдусь.
ТОНЯ. Тогда я – скоро, ладно?
ЖОРА. Да-да. На скамейку рядом положите, а-то сил нет такую махину удержать.
ТОНЯ (кладёт раскрытый фолиант на скамью). И часто такое с вами?
ЖОРА. Бывает. Выбросы шлаков организма в кровь. Типа того. (Кивнув на страницу фолианта.) О, так вот же он. Тот самый Эдмон.
ТОНЯ. Это портрет самого Александра Дюма.
ЖОРА. Сам писатель под своего же героя косит… циркус.
ТОНЯ. Простите, меня ждут.
ЖОРА. Всё-всё-всё, счастливо.
ТОНЯ. Только дождитесь. Пожалуйста, не уходите. Поговорим, пообщаемся.
ЖОРА. Я вас не забыл, всё время вспоминал. Давно пришёл бы, ждал, когда смена внешности станет необратимой. У вас фигурка – не забыть! Ой, не то! То, но не это. Я хотел сказать, что вы – фигура. Ферзь! Шахматами увлёкся, время занимает плотно, интересно. Вы – королева.
ТОНЯ. Я вас тоже не забывала. Правда, не думала, что можно так измениться. Я рада. Я – скоро. (Уходит.)
ЖОРА (один, на авансцене). Тьма-то… тьма. Ох, ваше сиятельство, ваше сиятельство… Что ж теперь делать, а? Может, опять явишься и засветишь? Только уже насмерть. Только в другой глаз, для симметрии, чтобы в гробу лежал красивый. Я бы не возражал. Развязался или что… Если поведёт, второй раз я не выползу. Надо посмотреть, может, правда, в куртку положил адрес нарколога. (Рыщет по карманам куртки.) Неужели вот так, просто, капля в рот и – баста. А это что? (Вынимает кошель Эдмона.) Мешочек с чем-то. О, звенит что-то… Одна звенеть не может, а две звенят не так. Вышивка какая-то. Эдмон Дантес, что ли, вышито? Да ладно, нашёлся грамотей,  родного-то языка толком не знаешь, по-иностранному стал догадываться. Точно, поплыл обратно в ужас. Не хочу! (Достаёт из кошеля монеты.) Семь десяток… Франки… Вспомнил! Он сказал, что-то типа… Здесь компенсация за нанесённое увечье. Здесь семьдесят золотых французских франков, по десятке за год нашего знакомства. И бросил кошель в мою сторону. И не говорите, что жизнь прошла даром, золото – тоже жизнь, если подлинно. Бросил в мою сторону, а попал в карман куртки!? И где правда, что? Ой, да не надо мне твоих денег, Дантес, забери обратно свою подачку! (Выбрасывает кошель с монетами.) Я сам! Сам. Сам-то? Как сам… как сам? Никак. Всё, мне конец. Или начало. Эй, ваше сиятельство, а, ваше сиятельство… Ты давай, посвети… посвети. Да, и спасибо. И ещё что-то. Ой, да, и благодарю, ведь так я бросил пить.