Дядя Ваня

      Белила, сурик, охра, газовая сажа – казалось, краски заполонили всё пространство небольшой веранды, расположенной на северной стороне первого этажа деревянной двухэтажки. Банки, бутылки, тюбики покоились на полу, на подоконнике как бы создавая некий «живописный фон», основой которого являлся хаос, служивший художнику эквивалентом порядка. Запах скипидара не покидал это жалкое подобие художественной студии, и не выветривался даже зимой, когда мастер покидал на пять-шесть месяцев свой тёплый живописательный приют. Сам дядя Ваня, работал пилоставом на местном лесозаводе. Что касается рисования, так это было для него не просто хобби, а, скорее, смыслом  жизни. Живописью он увлёкся в раннем детстве и, хоть уроки брать было не у кого, самостоятельно, по какому-то врождённому наитию, с помощью проб и ошибок, обрёл некоторое мастерство. После выхода на пенсию, живопись стала для него основным делом. Каких-то классических жанров самодеятельный творец не освоил, и всё, что он создавал: натюрморты, пейзажи, – называлось коротким, прозаическим именем «Примитивизм». Об увлечении дяди Вани знали многие. Его картины висели повсюду: в комнате отдыха цеха шпалопиления, в кабинете мастера и даже в пилото;чке, где работал сам маэстро.
      День начался, как обычно. Встав и заварив крепкого чая, дядя Ваня, выкурив «беломорину», принялся за создание  очередного шедевра. К обеду задуманный пейзаж был уже в стадии завершения. На пленэры Иван  не ходил, считая это занятие бесцельной тратой времени. Все темы художник брал исключительно из головы, порой придумывая неправдоподобные, почти фантастические сюжеты.
      В окно постучали и, через мгновение, в нём появилось улыбающееся лицо. Это был Санька – племянник дяди Вани. Он частенько заглядывал к родственнику, пропустить стаканчик-другой вина и поболтать об искусстве, музыке, поэзии. Вот и сегодня, просунув в открывшуюся форточку бутылку портвейна, Санька обошёл дом и постучался. Дверь отворила дядина супруга и, изобразив некоторое подобие радушной улыбки, принялась обнимать племянника, похлопывая его по спине и бокам. Не обнаружив в Санькиных карманах «топлива для души», она с удовлетворением потрепала его волосы, как бы говоря: «Пустой приперся? Ой, ли!»
      – Явился, таки, племянничек! – вслух, с присущей ей ехидцей выдавила она из себя. – Проходи на веранду. Дядька твой с утра малюет. Провонял всю квартиру.
      – Ты-то как поживаешь, тётя Люся? – спросил Санька, наивно пытаясь влезть в доверие к своенравной тётушке.
      Хозяйка дома, с безразличием махнув рукой, молча повернулась и скрылась за дверью своей комнатушки. Она ещё некоторое время бродила по своему «жизненному пространству», что-то бурча  под нос, шаркая ногами и переставляя какие-то предметы.
      Перешагнув порог веранды, Санька поздоровался:
      – Здорово, дядька! – и, оглядев мастерскую, продолжил: – Да-а, уж! Рембрандт – отдыхает! Искренне, по-доброму завидую твоей плодовитости.
      – Проходи, хвастать буду! Вот намалювал за неделю!
      Дядя Ваня, перешёл в комнату и стал расставлять вдоль стены холсты. Краски, на некоторых картинах, ещё не высохли и приторно пахли, издавая неповторимое, выворачивающее внутренности, амбре. На переднем плане красовалось, ещё сырое, только вышедшее из-под кисти мастера, произведение.
      Посреди полотна белело большое пятно заснеженного междулесья, обрамлённое с двух сторон густым ельником. В центре поляны паслось стадо. На всё это благолепие сверху давило серое, со стальными проплешинами, небо.
      – А почему у тебя коровы зимой пасутся, да ещё и посреди тайги, – спросил Санька, потягивая портвейн из гранёного стакана, – сарайчики бы нарисовал, для правдоподобности, домики, из труб дымок в небо поднимается…
      – Сам ты корова, – с нарочитым возмущением ответил художник, – это сохатые.
      – Вот те на! Насколько я знаю: лоси стадами не ходят. Большей частью  семьями, по три-четыре штуки вместе, обыкновенно самка или две, и двое молодых – двухгодовалый и годовалый. А у тебя в стаде животных – два десятка с гаком.
      Дядя Ваня с деланным безразличием вылил остатки портвейна в свой стакан, закурил папиросу и подбоченясь изрёк:
      – Хвилософии в твоих рассуждения нема! – он всегда произносил слово «философия» с каким-то непонятным прононсом, может потому, что был уроженцем малороссийской деревни, и бессознательно смешивал в разговоре украинские и сибирские диалекты.
      Задрав подбородок и, как бы глядя свысока, продолжил свои нотации:
      – Живопись, чтоб ты знал, это передача зрительных образов с помощью красок нанесённых на поверхность. Ещё раз повторяю: «зрительных образов». Вот у меня с утра возник образ стада сохатых, а после обеда, может быть, возникнет другой – стая голодных орлов.
      –  Ну, ты и загнул! Как писал один поэт: «В стаи собираются вороны, а орлы живут по одному». Вот, кстати, я, когда-то, тоже написал в одном стихе – «в чистом полюшке, под рябинушкой».  Хорошо, что нигде не опубликовал. Дедушка подсказал, что рябина в чистом поле расти не будет.
      Дядя Ваня почесал затылок и, с видом застенчивого незнайки, чуть слышно проговорил, тщательно обдумывая каждое слово:
      – По правде говоря, я… не очень хорошо рисую животных и людей, точнее сказать  – совсем не рисую. Не умею. Дали мне недавно книгу «Анатомия для художников», но она на немецком языке. Моя Люська – родом из семьи поволжских немцев. Переведи, говорю. Полистала она, полистала – ни бельмеса не поняла.
      – Так я тебе давно толкую: пиши то, что умеешь. У тебя пейзажи, очень даже хороши. Тебе самому многие об этом говорили и не раз.
      Дядя Ваня стал прохаживаться по комнате, всякий раз останавливаясь и разглядывая сегодняшнее творение, потом остановился и развернул её изображением к стене:
      – Чтоб глаза не мозолила, – произнёс он и, сев в кресло, продолжил, – однако, я центр поменяю. Лыжню нарисую, вроде, как, охотники прошли. А вдали крыши деревенские и дымок из трубы. Это ты здорово подсказал, на счёт домиков.
      После того дня Дядя Ваня и Саня не виделись более двух месяцев. Встретились они на выставке, устроенной руководством местного художественного объединения. Поздравив дядю, племянник пошёл знакомиться с экспозицией. Почти в конце зала он увидел картины Ивана. Санька сразу узнал их. Эти творения нельзя было сравнить с другими. Они имели свою, мало кому понятную изюминку. Казалось, неказистость изображения, присущая художнику, наивная, детская непосредственность, привлекали к его полотнам своих почитателей.
      Сгорбленная, худая  старушка, укутанная в видавшую виды пуховую шаль, стояла возле зимнего пейзажа, вглядываясь в него затуманенными, полуслепыми глазами. Подойдя ближе, Саня сразу узнал в нём ту неоднозначную картину, но уже без лосей-коров.
      – Вам нравится? – спросил Санька у старушки.
     Та, молча закивала головой, потом, постояв некоторое время, словно обдумывая ответ, повернулась и тихо прошептала:
     – Я прошла всю выставку, но вот эта картина мне понравилась более других. Она, как-то по особенному, греет душу. Она, как фотография, запечатлевшая всего один кадр из моего довоенного, деревенского детства.
      Саня, тихо-тихо, почти на цыпочках, отошёл к следующим экспонатам. А старушка долго ещё стояла возле дядиного пейзажа, словно вспоминая всё, что так дорого было её сердцу, всё, что осталось там, в прошлом, далеко за прожитыми годами.


___________________________
               
* Пилото;чка – в просторечии комната со станками для заточки пил.


Рецензии
Очень достойная работа, Александр.
Столько душевного тепла! Щедра бы-
ла всегда Россия на талантливых са-
мородков.

Спасибо!

Фаина Нестерова   22.11.2019 10:00     Заявить о нарушении
На это произведение написано 7 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.