Вторая ошибка

Для таких дел я беру «пятёрку» Жигулей: ГАИ не тормозит и багажник глухой, из салона ничего не слыхать. Места, конечно, мало, но можно выбросить запаску.

Смирение… Есть такой поповский фокус, мне шеф его после одного случая настоятельно рекомендовал: мол, оно в нашем деле необходимо.
 И вот утро, понедельник, я в салоне один, еду тренировать смирение. Жигули времён изобретения колеса завелись с полпинка. С третьего. Но я спокоен. Вспоминаю фразы из святого Писания:

…первым делом надо уступать место пожилым людям на старых «Волгах», общественному транспорту, беременным в часы пик и подставлять левый бампер, если кто ударит меня по правому.

До стрельбища я в то утро едва дотащился, впервые опоздал к началу тренировки. Сказать по правде, я даже от дома не сразу отъехал — всё пропускал и пропускал основной поток. В переулке за мной выстроились несмирённые: гудели, орали и опаздывали так же, как я, только, глупые, не догадывались, что заняты духовной практикой.

В зеркало заднего вида я благодушно рассматривал очередь из желающих ударить меня в лицо. Один даже вышел из своего джипа и давай стучать мне в стекло. А где же правило хорошего тона, где — «сохраняй дистанцию»? Как таких людей научить смирению?
Левой разблокировать дверь, всем весом ударить в неё, ошарашить наглеца — а дальше уже правая, которая всё это время терпеливо поглаживала биту. Сказано — сделано.

Как будто кто-то нажал на кнопку «mute»: наступила внезапная тишина, и мой отъезд состоялся под изумительное молчание клаксонов. В воздухе повис жестяной звук захлопнувшейся дверцы старых Жигулей.
Отлично, внутренний монолог этого парня я остановил — человек обошёлся без многолетней медитации на свой пупок. Заглянул в себя: моё эго трепетало, наверняка тоже испугалось. Смирись, подлое, отныне будет только так!

Ещё момент, но тоже важный: шеф рекомендовал разобраться с гордыней. Ну, тут проще. Зазнайство и высокомерие — это удел плебеев, а у нас, мастеров дальней дистанции, чувство собственного достоинства и законного самоуважения.

После работы по движущимся мишеням заехал в свой храм — самое время дать батюшке денежку. Я им, убогим, регулярно подаю, не жадничаю: на мои деньги рядом можно было бы поставить второй такой же, только больше и богаче. Батюшка опять в ноги упал — так он мне благодарен, значит.

— Умоляю, покайся, — говорит, — в грехах своих. Сходи, Богом прошу, на исповедь.

— Да вот, батя, подкоплю грехов, так сразу оптом и отмолю. При личной встрече. По-любому стрелка у нас с ним будет. А сейчас мне ещё рано, да и боязно по мелочам к вашему смотрящему соваться — уж больно он сурово с икон смотрит. К нему и так народ выстроился до неба. Я не тороплюсь, подожду своей очереди, нечего мне лишний раз свою гордыню расчёсывать.

Это у меня с батюшкой такая игра. Раньше, бывало, как завидит меня, так сразу прячется куда-то в келью. Ищи его. Найдёшь, а он часто-часто крестится и денег не берёт ни в какую. Мне это быстро надоело, я ему объяснил про себя, он с месяц полежал в больничке, зато сейчас берёт не глядя и не пересчитывает. Только плачет от благодарности.

В списке от шефа осталось всего ничего, один пункт: чувство собственной важности. Есть у меня спецы высшего класса, лечат за один сеанс. Правда, хватает ненадолго. Я к ним заглядываю, когда выпадает свободная минутка.

В комнате полумрак, я лежу животом на шёлковых простынях, голый, во рту шарик, руки связаны, а мастер работает: нежно, потом жёстко, потом хлещет плёткой. Чередует. Лупит и поносит меня последними словами. Текст я сам составил. Плохой ты, говорит, мальчишка, безобразник, негодник и маленький гадёныш. Всё, говорит, людей бьёшь? И не стыдно?
В такие минуты плакать хочется от унижения. Вот я и плачу. Это и есть моё счастье. Дорого, конечно, — а почему должно быть дёшево? Если хочешь быть духовно богатым, надо платить.

Когда шеф не заставляет меня думать, мысли сами появляются одна за другой. Входят они без стука, словно в дом вернулись гости, уходившие покурить. Я начал их записывать — и тут же прочувствовал свой огромный ум и тупое равнодушие человечества ко мне.

А сколько раз бывало: отвлекут на задание — и важная мысль теряется. Жаль её, будто барсетку с деньгами обронил, — полдня переживаешь. Эго страдает в обоих случаях. Оно и есть источник наших страданий. Надо это записать.

Вот, например такая мысль: если я откажусь делать свою работу, шеф найдёт другого исполнителя. А если мы все уйдём из профессии, откажемся жать на спуск? Люди перестанут отдавать долги и отвечать за слова.
Мы — регуляторы финансовых отношений, последний аргумент обиженных. От таких мыслей гордость переполняет меня, но, чу, сильно гордиться нельзя. А то завтра с утра опять по кругу: стрельбище, удар битой, храм, плётка.

Каждый выстрел несёт на себе отпечаток мастера. Большинство предпочитает в голову — наверняка, но на дальней дистанции голова может оказаться чересчур подвижной мишенью. Сердце, а то и печень — тоже сойдёт. Тут уж кто что любит. Иногда и паховая артерия не подводит.

Люди бизнеса, они все разные. Любой из них имеет право на одну ошибку. После второй ошибки по его душу отправляют меня. А вот в прицеле — все одинаковы. Нет добрых людей, нет злых, есть исполненные и есть избежавшие. У этих личный ангел бдит, не дремлет.

В моей практике таких счастливцев только двое было. Одного охранник собой прикрыл — шеф мне тот промах простил, я потом год на него работал бесплатно. Считаю, это была его первая ошибка.
Другой клиент приехал в ресторан как всегда, минута в минуту, но, словно почувствовал меня, из машины не вышел, сразу приказал шофёру гнать в аэропорт и больше в Москве не появлялся. В Риме его видели, но тот заказ вёл уже не я.

Шеф тогда сказал, что моя гордыня меня и засветила, образно говоря. И конкретно повесил на меня долг в лимон евро. Мол, почувствовал клиент моё яркое эго и не вышел из машины. С того дня шеф мне серьёзных заданий не поручает. Ждёт, пока я эго обратно приглушу. Лишь иногда подкинет мне банкира или другого мелкого неплательщика. Бери, говорит шеф, отрабатывай проценты по долгу. Второй год отрабатываю. Тружусь. Долг, правда, всё равно растёт. Уже — два лимона.

 По-моему, это вторая ошибка шефа.

Он тут взялся мне книжки разные подсовывать, про Будду и прочих небожителей, которые святые. Это, говорит, чтобы ты понял: мы служим вечному циклу перерождения, и чтобы у тебя палец на спусковом крючке не дрожал. А когда он у меня дрожал? Но читаю с удовольствием, некоторые места по несколько раз перечитываю.

Если и вправду мы в следующей жизни будем отвечать по своим грехам, то после реинкарнации мне обоих неисполненных клиентов придётся отрабатывать. По-любому буду Робин Гудом. Говорят, он стрелял без промаха и тоже по богатым.

Интересно, а кем станут все те, кому я помог перевоплотиться? Шеф смеётся, говорит, посмотри вокруг себя, может, кого и признаёшь. Его должники, говорит, превращаются в тараканов.

Вот только тараканов в Москве больше нет. Перевелись. Зато камер наружного наблюдения — больше, чем москвичей. Незаметно прийти на точку, расчехлить винтовку, отработать объект и так же тихо уйти — теперь целая задача.

А в посёлке, где живёт шеф, и камер не надо: там чужого видно за три версты. Ближе не подойдёшь.

Итак, дистанция полтора километра — в правильном месте я присмотрел правильное дерево. Для гарантированного попадания далековато, но кто мне помешает исполнить серию? Под утренний рёв тракторов, которые чистят дорожки, охрана и направления не разберёт. Позицию я организовал — по науке и с комфортом. Пути отхода продуманы: ложные следы и, как положено, обманка для оперативников. Шеф сам велел мне быть кротким, не выпячиваться. Я человек дисциплины, так и сделаю: нежно, кротко, с полутора километров. Одно жаль, шеф даже не узнает, кто его.

Интересно, а кем шеф станет после смерти? Наверное, огромной крысой — я одну такую в центре видел. Завтра надо будет внимательнее под ноги смотреть.
***
В багажнике Жигулей, кроме меня, стонал еще кто-то.