Святой

ЧАСТЬ 1 – СМЕРТЬ
+–––––––––––––––––––––––+
–1– Нервный –
Наблюдающий за моей жизнью – пожалеет, что не выжег глаза.
Как оно, смертные?
Все называют меня Нервный. Это, не потому что я постоянно дёргаюсь, бьюсь в припадке или пускаю пену изо рта. Нет. Просто я слишком много воображаю плохого. Постоянно. Даже там, где его и быть не может. Но я–то знаю, что на самом деле может. Плохое везде. И даже самая чистая радость и надежда всегда может обернуться кошмаром и ужасом. Счастливого конца не будет в любом случае. Даже если мы найдём счастье – в итоге мы всё потеряем. Смерть всё заберёт.
Может я параноик или меланхолик. Хер его знает. Я уже не подросток, но и жениться ещё не собираюсь. Я не верю в высшее наказание и в высшее прощение. Но я знаю, что сейчас я здесь. Я живу. И мне надо что-то с этим делать. Следовать туда, куда ведёт меня моё воображение, моё сознание, моя душа. Не важно, как это называется.
Слова – это просто выдуманные буквы, чтобы обозначить образы в ментальном полёте фантазии. А речь – это звуки, которым мы придаём значение, соотнося их с моделями букв, складывающихся в слова, обозначающих образ какой-нибудь ***ни. И самое интересное, что буквы и звуки могут быть похожи, а вот образы, откликающиеся на слова у каждого разные. Вот такой ****ец.
Мдаааа… Странные мысли лезут мне в голову после перепоя. Хотя перепой у меня почти каждый день, так что можно сказать странные мысли никогда не покидают моё сознание.
Я открываю глаза и вижу Святого. Он склоняется надо мной и как всегда улыбается. Грёбаный придурок. Но я так его люблю. Как друга, разумеется, извращенцы вы ***вы.
Левый глаз Святого тёмно–зелёный, как мох на стене заброшенного дома. Этот глаз смотрит ещё более–менее прямо. Хотя и косит к носу. А вот правый голубой, как летнее небо, настойчиво взирает на переносицу. Лицо Святого направлено на меня, но, кажется, что я не попадаю в фокус его глаз. Но я знаю точно, что видит он меня прекрасно.
Из–за косых глаз и постоянной добродушной улыбки Святой похож на умственноотсталого. Но это пока он не раскроет рот. Этот парень с ума сойти, какой начитанный. Я тоже читаю, но это чаще всего мрачные страшные рассказы давно умерших в безвестности писателей. А Святой читает книги по психологии, социологии и прочую научную дребедень. Из художественной литературы он предпочитает книги признанных классиков, чьи творения вдохновляют и неумолимо ведут человека к совершенству. К тому же Святой пишет книгу. Он говорит, что она о том, как найти красоту, надежду и счастье среди мерзости, лжи и отчаянья, пропитавшего мир. Она о людях, не принимающих нынешнее безрадостное положение вещей. О тех, кто ещё сопротивляется моральному разложению и деградации. Святой не даёт мне прочитать своё творение. Но говорит, что я буду первым, кто прочтёт его книгу, когда он закончит.
Я не против. И не настаиваю. У меня немного другие представления о мире. Я не собираюсь спасать всё человечество. Я просто хочу, просыпаться по утрам с радостью.
Нервный и Святой. Это мы. И больше у нас никого нет. Мы вместе с самого детства. Ну, конечно у меня есть родители. Не с неба же я свалился. И я даже помню их лица. Помню, нашу старую квартиру, пропахшую потом, мочой, сигаретным дымом и спиртом. Помню, как по квартире постоянно шатались незнакомые страшные люди. Они ставились наркотой и занимались такими мерзостями, о которых я даже рассказывать не хочу. Помню, как мама и папа напивались до беспамятства. Помню, как они ругались и дрались, не замечая меня под ногами. Они кричали друг на друга, а я где-то внизу плакал и кричал, чтобы они остановились. Но они не слышали. Они отталкивали меня в сторону и всё. Словно меня нет. Они не били меня, и вообще особо не обращали на меня внимания. Они кричали и лупили друг друга. А потом они мирились и трахались прямо на полу, как животные. А я тихо сидел в углу без возможности сбежать. Сидел и чувствовал странную смесь из отвращения, возбуждения и интереса, пока мне непонятного.
Я жил в квартире. Или… Я жил в доме. Я не…
Их лишили родительских прав, когда мне было шесть. Меня забрали в сиротский приют. Там не было плохо, но я чувствовал себя одиноким и чужим. Через три года я оттуда сбежал. Я скитался по улицам и умер бы от голода, если бы не Святой. Он спас меня. Я не знаю, откуда он взялся. Просто однажды, когда я сидел в подворотне, под стенами огромных, высоких, бездушных зданий и содрогался от приступов жара и озноба, вызванных голодом и жаждой – он подошёл ко мне. Подошёл с весёлой улыбкой и глазами, глядящими друг на друга. Он накормил и напоил меня. Поделился со мной буквально последним куском пищи, потому что у него, как и у меня ничего не было. Он увёл меня с улицы. У меня не было выбора. Где-то в глубине души я хотел смерти и покоя, но низведённый до состояния животного я был вынужден подчиниться инстинкту самосохранения.
Оказалось, что он живёт в общежитии, для потерянных и одиноких детей, как мы. Мы жили в комнате тесной, как шкаф. Но, по крайней мере, у нас была крыша над головой. Когда я немного оправился от уличных скитаний, Святой познакомил меня с хозяином общежития. С дядькой, которого я сразу же назвал Усатый. Усатый помогал детям вроде нас. Он находил нам работу, позволяющую оплатить проживание в общежитии, купить пропитание и даже накопить денег, чтобы потом отправиться в свободное плавание.
Так мы со Святым и сделали. Мы становились взрослее сильнее и брались за более грязную, тяжёлую и соответственно высокооплачиваемую работу. Но ничем бесчеловечным и запрещённым мы не занимались. Хотя, я был не против. Но не Святой. Не зря же я называю его именно Святой, а не просто Хороший, Добрый или Умный. Он Святой, и поэтому он категорически отвергает любые действия, способные нанести другим людям физический или моральный вред. Он наивный, как ребёнок, никогда не врёт, всегда говорит то, что думает, не даёт отпор, даже когда его жизнь буквально висит на волоске. И самое страшное – неудержимо рвётся помогать всем и каждому. Когда Святому весело, он смеётся и радуется всем телом, никак не сдерживаясь. А когда Святой сталкивается с болью, страданиями и несправедливостью – он рыдает навзрыд до истерики.
 Конечно, и Святой не идеален. Он не робот, поступающий в разных ситуациях строго определённым образом. Но он старается. Правда, старается. Каким-то образом, несмотря на тьму и грязь вокруг, Святой смог пронести чистоту своей души из детства во взрослую жизнь. Он сохранил в себе чуткость, сострадание, наивность и нежность. Он сохранил в себе бесконечную веру в то, что лучшее и доброе в каждом из нас обязательно победит. Разумеется, повзрослев, он уже перестал рыдать над каждым раздавленным насекомым. Но он продолжает стараться. Продолжает борьбу, которая, по моему мнению, обречена на поражение. 
Есть люди, про которых говорят – он и мухи не обидит. Так вот, Святой не обидит даже атом молекулы кристаллика глаза мухи. Эта особенность, в сочетании с непреодолимым желанием всем помогать, является для нас настоящей проблемой. Не знаю, как в других городах, но в Энгельгарте соотношение плохих людей к хорошим явно не в пользу последних. Поэтому я уже не раз выручал Святого из опасных ситуаций, вызванных его наивностью и добротой.
Например, не так давно я послал Святого в магазин за парочкой бутылок пива для меня, чтобы снять неприятные ощущения от предыдущей попойки и плавно перейти в следующую. Магазин был недалеко. И уже через двадцать минут я почувствовал, что что-то случилось.
Я всегда предчувствую плохое. И если я не знаю, что произошло, то воображаю самое страшное. Я забыл про головную боль, тошноту и бросился на улицу. Всё оказалось не так ужасно, как я представлял. Я нашёл Святого возле магазина. Он лежал на асфальте и не мог встать, потому что его избивали ногами какие-то дети. Они выглядели так, словно ещё даже не начали ходить в школу.
Потом я выяснил, что они бросались камнями в проходящих мимо стариков, и Святой, конечно же, решил сказать им, что они поступают плохо и неправильно. При желании Святой мог покалечить этих детей лишь кончиком мизинца правой руки. Правая рука у Святого слабее, потому что он левша. Мы со Святым с детства пашем на работах, требующих тяжёлых физических нагрузок. А Святой к тому же, в отличие от меня, не пьёт и не курит. Поэтому под одеждой он выглядит, как статуя древнего бога из музея. Стройное подтянутое тело, покрытое бугорками в меру накаченных мышц.
Но, разумеется, он не стал их трогать. Он же Святой, мать его.
Но к счастью, я не Святой. Я быстро выяснил, что жестоким малолеткам не нравится, когда камнями кидаются в них самих. Не нравится чувствовать боль. Не нравится чувствовать себя беззащитными, как их жертвы. Им страшно видеть собственную кровь. Они испугались, расплакались и сбежали. А я поднял Святого на ноги. Он не ругал меня за жестокость, но в его глазах я увидел печаль.
У Святого ко мне особое отношение. Он хочет исправить меня или что–то типа того. Хотя, что во мне исправлять. Я не обременён какой-то высшей целью. Я просто хочу развлекаться, спокойно жить, брать от жизни всё лучшее, что она может мне предложить, иногда читать простенькие мрачные рассказы, просыпаться и ощущать удивительную новизну и безграничные возможности каждого дня.
А потом, когда-нибудь, может я встречу девушку, которой я понравлюсь, и которая понравится мне. И мы будем такие же лучшие друзья, как и со Святым. И будем жить, радоваться и делать то, что приносит нам удовольствие. Но и в обиду я себя давать не собираюсь, как и не собираюсь без причин вредить другим. Святой это понимает. Он уважает мой выбор. И конечно он не собирается насильно переделывать меня в Святого №2. Иначе, какой бы он был Святой? Он считает, что когда придёт время – я сам всё пойму. Пусть так.
 Поэтому он не печалится долго. И спустя пять минут после избиения – его глаза снова искрятся надеждами и радостью, а на губах гуляет улыбка.
Я обязан Святому жизнью. Но я понимаю, что я нужен ему так же, как и он мне. Он помогает мне не увязнуть в плохом, не деградировать до состояния животного или не пасть ещё ниже. Я помогаю ему не пострадать от рук плохих. Он помогает мне не пасть духовно – я помогаю ему не умереть физически. Вот и всё. Иногда я думаю, что если объединить нас со Святым, то получится вполне нормальный, обычный человек с адекватными пропорциями сострадания к другим и желанием угодить себе. Эти мысли заставляют меня смеяться. Но ничего не поделаешь. Всё так, как есть.
Я уважаю выбор Святого. И я не могу оставить его – он мне самый близкий человек. Поэтому я просто стараюсь оградить Святого от вида мирских страданий, оградить от ситуаций, где желая помочь, он может пострадать сам.
Святой и Нервный. Так мы и живём. Меняем одну паршивую работу на другую. Одно грязное дешёвое общежитие на другое. Я развлекаюсь, как могу. Святой совершенствует себя и мир вокруг.
Но в таком городе, как Энгельгарт нам обоим тяжело. Это город отчаянья и безысходности. Город, где человеческая жизнь ничего не значит. Город, где люди превращены в бездушные элементы гигантских механизмов, назначение которых они не понимают. Город бесконечных переплетений дорог и железнодорожных путей. Город, где люди, живущие в одном многоэтажном доме, умирают прежде, чем узнают друг друга. Город запутанных мрачных зданий и сооружений, напоминающих тёмный подземный мегаполис, если бы небо было землёй. Город разноцветных слепящих огней. Город, где люди теряются. Физически и духовно. Город, где зло всегда побеждает.
Но скоро всё изменится. Мы сбежим отсюда. Наш старый знакомый Усатый рассказал нам про другой город – Скайклауд. Усатый рассказал много хорошего про этот город. Но самое главное – он сказал, что там каждый занимается тем, что ему нравится. Каждый работает в удовольствие и этим приносит пользу остальным. А если ты пока не знаешь, что хочешь делать – другие помогут тебе обрести себя, и не дадут пропасть. Там нет духа бессмысленной гонки и соревновательства, как в Энгельгарте. Там нет взаимной неприязни и подозрительности.  Там Святой сможет проявить свою доброту и творческие устремления по–настоящему. А я…
Ну, возможно и я, освободившись от необходимости выживать, от необходимости относиться с осторожностью ко всем вокруг, смогу найти себе дело по душе. Кто знает.
Добраться до Скайклауда можно на дирижабле. Билеты на дирижабль стоят дорого. Но ещё дороже стоят удостоверения личности, которых у нас нет. Без них мы не люди. Мы даже не животные. Мы – никто. Ничто. Без них даже билет купить нельзя.
И всё же я знаю, что у нас всё получится. Мы накопим на билеты. Мы купим удостоверения личности. В Энгельгарте информация о личности может быть записана на любое электронное устройство. Некоторые носят электронные браслеты и кулоны. Некоторые носят карточки с чипом внутри. Другие вшивают этот чип под кожу. А третьи записывают свои данные на специальные электронные линзы и вставляют их в глаза. Такие удостоверения так же связаны через Сеть с банком, где находятся твои сбережения. Поэтому в этом мире денег, с помощью удостоверения можно расплатиться за что угодно. От покупки шоколадки и билета на метро, до приобретения предприятия. Везде установлены специальные считывающие устройства. Голографические, сенсорные, кнопочные, радиоволновые, звуковые, вибрационные и многие другие, позволяющие считать информацию с любого даже самого навороченного удостоверения. Только такие бедняки без удостоверений, как я и Святой всё ещё пользуются наличными деньгами. Это никому не нравится, потому что с бумажками и монетами потом придётся идти в банк, чтобы положить их на счёт. Придётся тратить время.
А времени у всех так мало.
Но мы выберемся отсюда. Мы сможем. Поодиночке, мы бы утонули. Но вместе мы сможем всё. Сможем изменить мир. Уже завтра мы пойдём устраиваться на транзитный склад грузчиками, где, по словам Усатого, зарплата превышает все наши самые смелые ожидания. Мы накопим денег. Купим удостоверения и билеты. Превратимся для остальных из Ничто в Людей. Станем равными им.
А потом покинем этот проклятый город.
Съебёмся к ***м.
Навсегда.

–2– Балерина –
Я вскакиваю с пола. В этой комнате даже кроватей нет. Одни стены. Поэтому мы спим на полу. На тонких грязных матрасах. Хватаю улыбающуюся рожу Святого. Ерошу его светлые, практически белые волосы. Он смеётся.
– Я уже устал читать, – говорит Святой: – Пойдём гулять, ты проспал уже целый день!
Осматриваю комнату. Вижу, что Святой собрал все пустые бутылки, опустошённые мной днями ранее, и поставил их в угол, чтобы потом выбросить. Одна бутылка ещё наполовину полна. Или пуста. Какая разница. Это красное вино.
Я хватаю бутылку и залпом делаю её пустой. Кидаю к остальным. Хлопаю по карманам спортивных штанов. Нахожу сигареты. Закуриваю. Делаю глубокую затяжку. Вино прожигает мой пищевод. Сигаретный дым прожигает лёгкие. Я снова чувствую себя живым. Мир заливается красками. Появляются силы и желание действовать. Желание дышать. Желание прожить ещё один день.
Смотрю на Святого. Брови приподняты. Внешние уголки глаз опущены. Он расстраивается. Он всегда расстраивается, когда я пью и курю.
– Зачем ты это делаешь? – тихо спрашивает он.
– Понимаешь Святой, просто я очень ранимая творческая личность и не могу переносить жестокость и бессмысленность мира вокруг, поэтому пытаюсь забыться в плотских наслаждениях, – отвечаю я и смеюсь. Мне, правда, весело.
– Но ты же убиваешь себя, ослабляешь! – произносит Святой со страдальческим надрывом.
– Мы все умрём Святой, – говорю я с улыбкой. Выпускаю дым из ноздрей.
– Я это прекрасно понимаю, – отвечает он: – Но я думаю, ты бы тоже не смог спокойно смотреть, как я медленно тупым ножом отрезаю себе ногу. Понимаешь? Я понимаю, что мы все обречены. Что мы не выбираем кем, когда и где родиться. Что многие черты характера и предрасположенности заложены в нас ещё до рождения. Что окружающая обстановка и люди влияют на нас. Что есть вещи, над которыми мы не властны. И я не знаю, где заканчивается свобода воли и начинается судьба. Но я уверен, что ты… Именно ТЫ! Именно ты можешь  не совершать поступки, которые неоспоримо наносят тебе вред. Я не знаю, сколько мы проживём. Но я не хочу, чтобы ты сознательно укорачивал себе жизнь. Потому что я хочу пробыть с тобой, как можно больше времени здесь. Понимаешь?
– Мне кажется, ты преувеличиваешь, – смеюсь я.
Святой ничего не отвечает. Он отводит взгляд в сторону.
– Ладно, – говорю я, подбегаю и хватаю Святого за плечи: – Что ты опять раскис. Я знаю, что ты прав. Но понимаешь, сейчас мне это необходимо. Мне так интересней и веселей жить.
– Это всё потому, что ты не можешь заниматься чем–то настоящим, наполненным смыслом, – говорит Святой, глядя в пол.
– Наверно… – протягиваю я: – Просто я не знаю, чем я хочу заниматься. Вернее, я ничем не хочу заниматься. Или чем я хочу заниматься, я и так занимаюсь. А всё это развитие, совершенствование не для меня. Но знаешь что, когда мы переедем в Скайклауд, я найду смысл и дело. И брошу всё, что меня убивает. Только давай не будем больше об этом.
– Обещаешь? – наивные перекошенные глаза Святого направлены на меня, но смотрят мимо.
– Конечно, – киваю я.
– А вообще… – я вдруг злюсь и толкаю Святого: – Тебя недавно дети чуть не убили, а ты даже оттолкнуть их не смог! Разве это не сознательное причинение вреда самому себе?
Святой смеётся. Я злюсь, но не могу не улыбаться, глядя на этого придурка.
– Нееееет, – отвечает Святой: – Я не причиняю вред другим. Не отвечаю агрессией на агрессию, но и сам я себя не убиваю. Скорее, я не мешаю другим убивать меня.
Он опять смеётся. Наверно понимает, как это глупо звучит.
– Ах ты, грёбаный мазохист! – кричу я на него и заливаюсь хохотом. Сгибаюсь пополам от смеха, так что сводит мышцы на спине. Но не могу прекратить смеяться.
– Да шучу я, шучу! – быстро произношу я, видя, как глаза Святого начинают расширяться. Секунда, и он уже смеётся со мной. А я сам не знаю, шутил я или нет.
Я закуриваю ещё одну. Открываю окно. Впускаю сладкий воздух зарождающегося лета. Судя по солнцу, время близится к вечеру. Наша комната где-то между тридцатым и сороковым этажом. Точно я не помню.
В солнечным свете даже мрачные высотки Энгельгарта, соединённые переходами через каждые десять этажей, не выглядят так угнетающе.
Я смотрю вниз на мелкие точки людей, копошащихся где–то там на дне. Я вижу толпу людей собирающихся у здания напротив. Вижу чёрные машины полиции. И вспышки сине–зелёных мигалок. Крыша здания напротив на пару этажей ниже нашей комнаты. Я прекрасно её вижу. Она почти подо мной. И вдруг я замечаю…
Не может быть… Теперь я понимаю, что делает толпа людей и полиция там внизу.
Они ждут.
Прямо на карнизе крыши, отделяющем твёрдую поверхность от бездны, танцует балерина в чёрно–белом наряде. Танцует очень красиво. Я уже начинаю жалеть, что никогда не был на балете. Она словно порхает прямо над краем, скользит по острию лезвия косы смерти. Плавно и грациозно взмахивает руками и ногами, словно ничего не весит. Танцует совершенно непринуждённо и легко. Она похожа на чудесную инопланетную птицу.
– Птичка забери меня в свою прекрасную страну… – думаю я: – Я тоже хочу летать… Летать, как ты… Прямо к звёздам, к звёздам… И дальше, дальше за край мира…
Я слышу сзади шаги Святого.  А ещё я слышу, как балерина плачет. Танцует и плачет. Святой не должен этого увидеть. Я не хочу, чтобы он опять бросился кого-то спасать и не успел, и не смог.
Я оборачиваюсь и быстро говорю: – Святой, иди выброси бутылки, а то, я уже не могу видеть весь этот мусор. А я пока в комнате приберу.
– Хорошо, – Святой улыбается. Он рад любым моим хорошим побуждениям. Рад возможности сделать мир чище и лучше. Он собирает бутылки в мусорный пакет и выходит.
Я делаю затяжку и возвращаюсь к волнующему зрелищу. Балерина всё ещё танцует, но она уже не одна. Двое полицейских в чёрной форме медленно идут по крыше. Приближаются к танцовщице. Они хотят её спасти. Думают, она хочет совершить самоубийство.
Я тоже так думаю. Я хочу, чтобы всё это быстрей закончилось. Пусть она упадёт или пусть её спасут. Только быстрее. Пока это не увидел Святой.
Полицейские уже в паре метров. Видно, как они напряжены. Собираются сделать рывок и схватить её. Но сомневаются. У них только один шанс на миллион.
Балерина резко прекращает танец. Смотрит на полицейских. Встаёт на мысок одной ногой, а другую поднимает на уровень груди и переносит за край крыши. Словно собирается шагнуть.
Полицейские останавливаются. Они что–то говорят девушке, но я не могу разобрать слов. Но слышу, что она больше не плачет. Она смеётся.
Несколько секунд ничего не слышно. Балерина и полицейские не двигаются. Время замирает. Воздух превращается в вязкое болото. В натянутую струну за мгновенье до разрыва. Но это длится не долго.
Один из полицейских бросается вперёд. Балерина реагирует мгновенно. Она делает пируэт и взлетает над краем. Расправляет в воздухе руки как крылья. Плавно и нежно взмахивает. Ноги растягиваются в идеальный шпагат. И на какую-то долю секунды – она действительно летит. Я успеваю заметить на её лице выражение счастья и покоя. Она закрывает глаза с улыбкой и падает.
Вниз и вниз.
С улицы слышны крики. У подножья здания толпа резко рассасывается в стороны. Но балерина не кричит. Она не издаёт ни звука. Но когда её тело достигает асфальта – я слышу смачный удар и хруст.
Блумпфхрр.
Вот и всё. Её больше нет. И никогда не будет. Ещё секунду назад она танцевала, думала, дышала. Её душа терзалась сомнениями, горестями, радостями и надеждами. Но уже нет. Всё кончилось.
Блумпфхрр.
Я слышу, как открывается дверь в комнату. Один полицейский держится за голову. Впивается пальцами в волосы. А другой, что бросался к балерине, заглядывает за край крыши. Смотрит вниз. Будто надеется на что–то. Забавно.
–3– Себя убиваю? –
– Извини, что не прибрался, – говорю я, не оборачиваясь: – Задумался что–то.
Но это не Святой. Это хозяйка этажа. Я называю её Хрюшка. Потому что у неё нос похож на пятачок. И лицо круглое и розовое.
– Я сколько раз вам говорила не курить в комнате! – кричит Хрюшка: – А ещё не платите уже несколько дней! Сколько я должна это терпеть? Всё, с меня хватит, собирай вещи и дружку своему скажи… И чтобы через час вас здесь не было!
Но «дружку» не надо ничего говорить. Святой протискивается между дверью и Хрюшкой и входит в комнату. Он всё слышал. Он смотрит на меня и пожимает плечами. Я тоже не собираюсь ругаться и спорить с Хрюшкой. Я улыбаюсь Святому. Она права. Мы действительно задолжали. Тем более мы и так на днях собирались съезжать. Ничего страшного. Сегодня снимем другую комнату или переночуем на улице. Летом тепло. А завтра устроимся на склад, где, по словам Усатого, платят хорошо и зарплату выдают на руки в конце каждого рабочего дня. Так что уже завтра мы снимем комнату гораздо лучше, чем этот гадюшник. Нам со Святым не привыкать оставаться на улице.
Я делаю ещё затяжку. Окурок выбрасываю в окно под неодобрительный взгляд Хрюшки. И начинаю собирать вещи.
Я укладываю толстенький сборник рассказов ужасов в свой рюкзак. Святой укладывает гору книг по философии и психологии вместе с блокнотами, на страницах которых рождается его книга, в свой. Дальше идёт одежда, которой не так уж и много. И уже через шесть минут рюкзаки собраны.
Кстати, забыл сказать. Мы берём книги в бесплатной библиотеке. Там есть библиотекарша, я называю её – Карандаш. Потому что она длинная, тонкая и сухая, как карандаш.
Чтобы получить книги необходимо записаться в библиотеку. А чтобы записаться нужно удостоверение. Но Карандаш выдаёт нам книги без записи. Просто верит на слово. Это всё Святой. Он покорил её своей начитанностью, добротой, искренностью и тягой к знаниям. Конечно, как и все, сначала она подозрительно к нам относилась. В первый раз она дала нам самую ветхую и ненужную книгу, которую только смогла найти. Это была автобиография какого–то известного литературного критика. Но, тем не менее, она рисковала деньгами и работой, поверив нам.
И мы не подвели её. Мы вернули книгу в срок.
Потом были ещё книги. И ещё. С каждым разом она выдаёт нам литературу всё смелее. И мы не обманываем её. Не подводим. Мы всегда возвращаем книги в срок, даже если не успеваем дочитать. Святой не может иначе. Он и не хочет. У нас нет денег, чтобы покупать книги. Они слишком дорого стоят. Поэтому Карандаш, можно сказать, наша спасительница. Наш проводник в мир воображения. В мир разностороннего мышления. Всё таки, даже в таком гнилом городе, как Энгельгарт ещё есть хорошие люди. Способные доверять. Способные верить в хорошее в человеке.
Вещи собраны, но я не спешу покидать здание. Нам завтра устраиваться на работу. Надо прилично выглядеть и прилично пахнуть. Мы решаем принять душ, пока ещё есть такая возможность. Мы быстро моемся. В раздевалке душевой Святой замечает дорогой голографический мобильник. Он не оставляет устройство себе. По фотографиям, сохранённым на телефоне, он отправляется искать хозяина на этаже.
Пока он занимается этой ***той – я всё ещё в душевой. Смотрю на себя в зеркало. Меня пугает то, что я вижу. Худое осунувшееся лицо. Тёмные круги и мешки под глазами. Белки глаз изрезаны лопнувшими капиллярами. Я подношу ладони к лицу. Пальцы нервно подрагивают.
А вдруг, Святой прав? Может, я действительно себя убиваю?

–4– Красный сок –
– Вернул телефон? – спрашиваю у Святого. Мы с рюкзаками за плечами спускаемся в лифте. Он кивает и улыбается.
– Наша бывшая соседка потеряла, она была так рада, предлагала мне денег в награду, но я не взял. Она рада, а мне больше ничего и не надо, – сияет Святой.
 Я усмехаюсь. Ну что тут скажешь. Святой – он и есть Святой. Интересно, что же эта соседка делала в мужской душевой? Но Святому я этот вопрос не задаю. Зачем парня расстраивать.
Мы выходим в тёплый летний вечер. Нас сразу окружают многоэтажки, толпы людей и бесконечные потоки автомобилей. Между стенами зданий, словно в огромной клетке, в ловушке порхают стаи птиц. Святой щурится и улыбается солнцу. Но солнце вдруг ныряет под облако. И Энгельгарт показывает истинное лицо. Становится мрачно. Бесчисленные тёмные проёмы окон напоминают глаза мертвецов. И прохладный ветер заставляет мурашки станцевать танец льда на спине.
У здания напротив мы видим две полицейские машины, одну скорой помощи и одну пожарных. Толпы уже нет. У меня замирает сердце. Но балерины тоже нет.
Скорая отъезжает. Я думаю труп девушки внутри. Пожарный из шланга поливает асфальт у входа в здание. В воздухе вода прозрачная. Когда она попадает на асфальт, то становится ярко–розовой. Утекает сквозь решётки под землю – в канализацию.
Мы идём по тротуару вдоль улицы. Я задумываюсь. Не знаю о чём.
– Хорошо, что она больше не мучается, – вдруг произносит Святой.
Я автоматически киваю. Что–то буркаю под нос. И внезапно понимаю, что Святой говорит про балерину самоубийцу. Мои внутренности покрываются ледяной коркой, но уже не от ветра.
Он знает. Я не знаю как, но он узнал.
Святой молчит. А я не спрашиваю. Мне как–то не по себе. Странное чувство, будто у тебя за спиной идёт мертвец. Труп твоего родственника, умершего недавно. И ты знаешь, что он там. И что лицо у него синее, а глаза стеклянные. Но ты не оборачиваешься, чтобы проверить. Слишком страшно. И так и продолжаешь идти в постоянной тревоге. Каждую секунду ждёшь, когда прохладная рука ляжет на шею сзади. И сухие шелестящие губы нашепчут на ухо все тайны смерти. И будут шептать, пока ты не сойдёшь с ума.
Очень странное чувство. Будто какой–то незримый, неощущаемый мир существует рядом. Но узнать точно нельзя. И ты всегда в одном шаге от двери. Но шагнуть не можешь.
Мы плотно перекусываем в самом дешёвом кафе. Потом мы заходим в магазин. Я покупаю Святому клубничное мороженое с шоколадной крошкой, а себе бутылку красного вина и бутылку вишневого сока. Половину сока выпивает Святой, другую половину я выливаю в канализацию.
Красный сок сочится через решётку. Я вспоминаю о крови балерины. Вспоминаю хруст, с которым её жизнь сломалась. Я переливаю вино в бутылку из–под сока. Нет, в Энгельгарте не запрещено распивать спиртные напитки в общественных местах. Просто бутылка из–под сока удобнее.
Я делаю несколько глотков. Закуриваю. Забываю про балерину и про мертвеца за спиной. Мне уже легче.
Я вспоминаю родителей. Я даже не знаю, живы они или умерли. Да мне и насрать. Если они уже гниют где–нибудь в земле – я не буду плакать.
Я смотрю на Святого. Кто были его родители?


–5– Он гулял по могилам психов –
Я как–то спрашивал у Святого о родителях, и он сказал, что не помнит. У меня нет причин ему не верить.
Он рассказывал, что когда думает о детстве, то вспоминает лес, где он жил совершенно один. Без людей. Питался, чем придётся. И ему было так хорошо и спокойно. Пока он не набрёл на «Энгельгартский Пансионат Для Душевнобольных». Он был такой худой, что протиснулся сквозь решётку ограды пансионата. Он гулял по могилам психов, а потом насмотрелся и на живых сумасшедших, вышедших на прогулку.
Он видел их глаза полные боли, отчаянья и безумия. Видел, как санитары избивают пациентов за любое лишнее движение. Тогда Святой заплакал и убежал в город. Охрана пансионата не смогла его догнать. Святой был в шоке от городской грязи и шума. Он был в ужасе от злых взглядов людей и мерзкого смеха, звучащего со всех сторон. Он хотел вернуться в лес, но не мог найти дорогу. А потом Святого нашёл Усатый. Вот и всё, что он помнит.
Не знаю, бросили ли родители Святого в лесу, как надоевшего питомца, или он просочился из какой–нибудь параллельной реальности.
Но, судя по взглядам Святого на мир, я больше склоняюсь ко второму варианту.

–6– Растереть лицо –
Мы гуляем по улицам, паркам и площадям. Я с интересом разглядываю молоденьких девушек, а Святой пытается сожрать мир своими косыми глазами. Так ему всё интересно. Он улыбается прохожим. Лишь один из десяти отвечает взаимностью. Остальные отворачиваются. Но Святого это не расстраивает.
Мы присаживаемся в парке на лавку. Рядом фонтан, украшенный статуей женщины с обнажённой грудью. Руки её сомкнуты в замок за головой. Каменные пустые глаза направлены в небо.
Неподалёку веселятся подростки. Мальчики и девочки. Они орут, смеются, бегают и щипают друг друга. Они меня напрягают. Я опасаюсь, как бы их неподконтрольное веселье не затронуло нас.
Не хочу, чтобы один из них на бегу случайно задел меня или Святого.  Заденет и начнёт возмущаться. А Святой будет только улыбаться. Подросток увидит его беззащитность и решит выпендриться перед девушками и начнёт унижать Святого. И возможно толкнёт его или что–нибудь в этом роде.
И тогда мне придётся растереть лицо этого малолетнего ублюдка об асфальт.
А я не хочу этого. Будет много крови. Его друзья и подруги начнут кричать, набегут взрослые, а может и полиция. А вдруг этот ублюдок, чьё лицо я тру об асфальт, умрёт от страха. И что тогда? Начнутся проблемы всякие. Придётся убегать, скрываться. Короче, нервируют меня эти подростки.
Чтобы успокоиться я щупаю карман штанов. Там под тканью я ощущаю свой выкидной нож, с лезвием длиной и шириной в два пальца. Мне становится спокойней.
Святой с молчаливой лёгкой улыбкой разглядывает мир. Закрывает глаза. Медленно с удовольствием вдыхает и выдыхает. На лице выражение блаженства. Парень достиг нирваны. Не иначе.
– Хочешь, расскажу, основной посыл своей книги? – спрашивает Святой.
– Ну, расскажи, – протягиваю я лениво. Хотя, мне интересно.
– Каждый важен так же, как и все, – произносит Святой.
– Понимаешь, – продолжает он: – Весь этот мир… Мы выходим из мира, когда рождаемся, и возвращаемся, когда умираем. Мы и есть мир. И все наши души – это одна душа мира. Общая. Мир смотрит сам на себя через наши глаза, понимаешь? Пытается узнать сам себя, что он такое есть и где он. Все вопросы, мучающие человека – это ещё и вопросы целого мира. Люди не существуют отдельно от мира. Нет отдельных личностей. Это всё иллюзия. Мы и есть мир. Нет более и менее важных людей. Каждое сознание несёт в себе часть мира, складываясь в единое вселенское сознание. Поэтому – каждый важен так же, как и все. И когда люди начнут ценить каждую жизнь, как будто она одна. И каждый будет помогать каждому – всё плохое исчезнет. И может быть мир, то есть мы, однажды узнаем, что мы такое и зачем. В книге я объясняю всё более подробно, но думаю, суть ты уловил.
Я ухмыляюсь. Протыкаю улыбку сигаретой. Выпускаю дым в небо. Я смотрю на сияющее наивное лицо Святого. Я так рад за него, но одновременно мне жаль его.
Я хочу сказать, что он прав. Что я сам очень часто чувствовал нечто подобное, хоть и не мог облечь в слова. Что всё будет хорошо. Но я не могу. Я вспоминаю мерзости и жестокости, отпечатавшиеся шрамами в моей душе с самого детства. Вспоминаю упивающихся и трахающихся родителей. Пускающих слюну наркоманов, сидящих вдоль стены, в моей квартире (доме). Вспоминаю все неприятные случаи людской зависти, жадности и злорадства, свидетелем которых я невольно становился.
Меня передёргивает от отвращения.
– Я согласен с тобой, – говорю я, затягиваюсь и делаю глоток: – В этой теории, возможно, есть доля истины. А даже если и нет, она всё равно несёт в себе хороший посыл. Но, по моему мнению, есть один важный момент, который помешает этому посылу воплотиться в жизнь.
– И что же это? – улыбается Святой.
– Люди, – просто отвечаю я и выпускаю дым Святому в лицо. Он кашляет, но не отворачивается.

–7– Всё потеряно –
– Посмотри на них, – говорю я и указываю тлеющей сигаретой на толпу беснующихся подростков: – Им не нужны твои теории и размышления о хорошем и плохом. Каждый из них мнит себя кем–то. Им это внушают с детства. Дают имена и постоянно повторяют, кто они такие. Навешивают на них ярлыки. Говорят, что они особенны и уникальны. У них свои жизни, наполненные любовными интригами, развлечениями, увлечениями и всякой бытовой ерундой. Большинство из них с детства примет существующий порядок вещей, ценности, идеалы и правила, даже не задумываясь, и проживут так до старости. А над тобой они посмеются и всё. И то, это в лучшем случае. Ведь ты для них очередной сумасшедший. Безумец, пытающийся изменить мир. Но это не самое страшное. Ты стараешься, я знаю. Ты хочешь им помочь, потому что думаешь, что они страдают. Но это не так. Многих всё устраивает. Им нравится всё плохое, что происходит вокруг. Они наслаждаются этим. Ты пытаешься вытащить их из ямы, где они уютно обустроились. Им плевать на тебя. Ты спасаешь людей, которым это не надо. Которые этого не поймут. Которые не поймут тебя. Которые не заслуживают спасения. Может быть, в Скайклауде ты найдёшь свободные умы. Найдёшь единомышленников, и вы вместе будете строить прекрасное будущее. Но здесь – всё потеряно. Ты просто растратишь себя впустую.
Святой хлопает в ладоши.
– Тем более, – говорит он: – Тем более, я должен остаться здесь. И именно здесь я смогу пригодиться. Ведь разве не там нужен врач, где больше всего больных?
– Нет, нет, нет, нет… – дрожащими пальцами я выбрасываю сигарету:
– Ты не понимаешь. Больных СЛИШКОМ много. И они НЕ ХОТЯТ лечиться. Они так привыкли к своей болезни, что считают её нормой. Она им нравится. Это уже часть их. И всякого, кто будет нападать на их привычное, хоть и ужасное, мироустройство – они уничтожат.
– Ты всегда был пессимистом, – улыбается Святой: – Но я, всё таки, попробую…
– Я боюсь смерти, – обрываю я Святого и закуриваю ещё одну: – Боюсь, исчезновения моего сознания, моей души. И самое страшное, я боюсь, что всё это случится внезапно, что я даже не смогу понять, что произошло, а потом мне и понимать будет нечем. Понимаешь? Так же, как я родился внезапно и начал думать, и чувствовать, так же внезапно я исчезну навсегда, и не важно, что я после себя оставлю. Понимаешь? Раз!.. И всё… И зачем это всё было? Я боюсь Святой. Ужасно боюсь. Боюсь за себя, боюсь за тебя.  Кроме тебя у меня никого нет. Давай просто улетим в Скайклауд, где хорошо, где спокойно. Мы будет там жить и делать, что захотим. Жить в удовольствие. И тогда в этом всём будет хоть какой–то смысл. Жизнь – это всё, что у меня есть. И я не хочу потратить её на тех, кто этого не заслуживает. Кто это не оценит. И не хочу, чтобы ты так делал.
– Не бойся, – говорит Святой, его глаза грустно расширяются. Он кладёт руку мне на ключицу: – Ты не исчезнешь. После смерти твоё сознание вернётся туда, откуда взялось – во всемирное сознание. И моё тоже. Мы все туда вернёмся, чтобы потом попасть в другие формы. Не бойся, ты не будешь один.
Я смотрю в перекошенные глаза Святого. Он снова улыбается.
– Если всё так хорошо, и мы все попадём во всемирное сознание, чего ты так заботишься о моём здоровье? – пытаюсь я перевести разговор в шутливую форму: – Давай ляжем на рельсы в метро, дождёмся поезда и прямиком во всемирное сознание. Чего тянуть?
– Нет, ты не понимаешь, – смеётся Святой: – Наши души занимают эти формы не просто так. Мы должны пробыть здесь столько, сколько нужно, чтобы выполнить свою миссию. В книге я подробно…
Но я уже не слушаю Святого. Смысл с ним спорить? Этого дурачка всё равно не переубедишь. Так и будет пытаться всех спасти и направить на путь истинный. Поэтому я просто беру и засовываю пальцы Святому под рёбра. Начинаю щекотать. Он заливается смехом. Подростки косо на нас поглядывают.
Но мне всё равно. Пусть только сунутся. Я отрежу им пальцы и запихну во все свободные отверстия.

–8– Фиолетовое предплечье –
Я перевожу взгляд на фонтан – мне становится не до смеха.
Я вижу длинную фигуру. Это девушка в старомодном чёрном платье. Она стоит на воде. Спиной к нам лицом к статуе. Длинные чёрные волосы свешиваются ниже пояса, словно тонкие пальцы смерти. И ветер не способен их всколыхнуть. Руки сложены у неё на животе. Но, кажется, что они просвечиваются сквозь спину. Или у неё две пары рук. Одни сложены спереди, другие сзади. Она что–то шепчет. Глухим, басовым, атональным, булькающим голосом.
Я не разбираю слов, но от них мне становится плохо. Может, подсознательно я улавливаю скрытые значения звуков, или вспоминаю язык моих древних предков, который я когда–то знал. Мне всё это не нравится. Последние лучики надежды тают. Отчаянье и одиночество пронизывают меня, сковывают. Я немею от ужаса. А потом меня колотит дрожь. Я пытаюсь отвлечься. Посмотреть на тупое веселье безмозглых подростков.
Но вижу не это.
По каменной дорожке бежит фиолетовое предплечье. Бежит на пальцах. Там, где у предплечья должен быть локоть находится голова. Голова с человеческим лицом. Размером не больше головы кота. Три глаза с горизонтальными белыми зрачками. Рот, наполненный вместо зубов тёмными волосами, влажными и острыми. А на макушке – ещё несколько ртов, разверзнутых навстречу небу в немом крике. Трепещущие в дьявольском танце языки с силой высовываются наружу, стараясь облизнуть солнце. Слюни стекают с макушки по фиолетовой туго натянутой коже. Вниз и вниз. Туда, где голова соединяется с предплечьем трубками, напоминающими кровеносные сосуды. Только расположены они не внутри, а снаружи мерзкого создания. Висят, как бледные, болезненного вида полупрозрачные провода. А внутри медленно течёт, пульсируя тёмная маслянистая жидкость.
Существо пробегает мимо без остановки. Лишь мельком, взглянув на меня и Святого.

–9– Невеста –
Не успеваю я сойти с ума от увиденного, как к нам подходит невеста.
Я смотрю на Святого. Он любуется небом. Он не видит всех этих кошмаров. Перевожу взгляд на невесту. Это очень странная невеста. Это старуха, напялившая белое свадебное платье прямо на голое тело. Белёсые обвисшие складки, изрезанные паутиной бледно–голубых вен, просвечиваются сквозь ткань праздничного наряда. С отвращением я различаю два коричневых соска, опустившейся от старости груди, где–то на уровне пупка. Невеста смотрит на меня сверху вниз. Безумная улыбка разрывает морщинистое лицо. И вдруг она задирает подол платья, обнажая мерзкое волосатое влагалище, между дряблыми ногами. Всё там покрыто отвратительными влажными зелёно–жёлтыми струпьями. Она извивается и кривляется в безумном танце.
Но посыл танца мне понятен. Это брачный танец. Она предлагает себя. Хочет, чтобы я ей овладел.
Рука Святого ложится мне на макушку. Я вздрагиваю и едва сдерживаю крик. А он смеётся.
– Ты задумался или что? У тебя был такой странный вид, – говорит Святой.
– Да… Задумался… – отвечаю я.
Невеста, предплечье и девушка в чёрном. Их больше нет.
– Ну, тогда пошли отсюда, мне надоело здесь сидеть, – говорит он.
Мы уходим из парка. Я ещё раз смотрю на статую женщины. Смотрю на каменную грудь. И понимаю, что хочу трахаться.
Паранойя, неврозы, навязчивые страхи и мысли, мании. Всё это с помощью логических цепочек можно низвести до одного фундаментального осознаваемого или нет чувства. Это чувство – страх смерти.
В Энгельгарте есть места, где лучше не бывать ночью. А есть места, где лучше никогда не бывать. Это город, где ты обязательно найдёшь то, чего больше всего боишься. Хотя нет.
 Это оно найдёт тебя.
 Оно будет прятаться в сыром заброшенном подвале, в мрачном грязном переулке, или прямо у тебя дома, под твоей мягкой тёплой постелью, или посреди многолюдной светлой оживлённой улицы. Это не важно. Оно найдёт тебя, и спасения не будет.
Сумерки накрывают город. Близится закат. Небо окрашивается в розово–бирюзовые мягкие тона. А я всё так же хочу трахаться. Но город не становится более приветливым. Никакой предзакатной романтики. Дома вздымаются, горбятся к небу, как комья земли, из–под которой наружу хочет выбраться нечто огромное, сильное и зловещее. И в этом бесконечном лабиринте построек, созданных безумным человеческим разумом, прямо сейчас творятся ужасные вещи. В каждом тёмном закоулке люди творят зло, сами этого не осознавая. И всё это кипит и пенится в отвратительном котле под названием Энгельгарт. Вокруг лишь облезлые стены, напоминающие длинных червей, копошащихся под кожей существа, страдающего от страшной болезни. Повсюду скользкие лестницы, ведущие в никуда. Подвалы, готовые проглотить и прожевать. Сизый дымчатый туман мешает разглядеть, подглядывающего за тобой. Стёкла, отражающие пустоту и неизбежность. Постоянный непрекращающийся монотонный металлический гул.
И тихий хор ещё не родившихся, но уже мёртвых детей доносится откуда–то снизу.

–10– Телекинез –
Я докуриваю и бросаю окурок в мусорный бак белого цвета.
Мимо.
Я начинаю гипнотизировать окурок взглядом. Протягиваю руку к нему. Стараюсь создать мост, передающий мою мысль окурку. Стараюсь получить над ним власть.
Мысленно повторяю: – Взлетай! Взлетай! Взлетай!
И окурок слушается. Только он не взлетает. А катится в сторону. Но может быть это просто ветер.
Я с детства мечтаю перемещать предметы силой мысли. С детства каждый день я пробую это делать, концентрируясь на какой–нибудь вещи, стараюсь сдвинуть её. Я всегда хотел силой разума остановить руку отца, когда он брался за бутылку, и руку матери, когда она протыкала себе вены иглой, вливая яд в кровь. Я не мог остановить их словами или физически. И поэтому я концентрировал всю внутреннюю волю на этом желании, стараясь мыслью обрести контроль над материей. А потом это превратилось в привычку.
 Я верю, что всего можно достичь, если постоянно практиковаться. Ничего не бывает быстро и сразу. Как спортсмен тренируется годы прежде, чем установит рекорд. Как художник пишет тысячи картин прежде, чем сотворит шедевр. Так и я пробую каждый день переместить предмет. Тренирую силу мысли.
Ведь именно нематериальные мысли, идеи, воображение создают реальность людского мира. У каждого человека в сознании есть образы, которые преображают мир вокруг. Поэтому каждый видит мир по–разному. Образы в сознании заставляют людей перестраивать материальный мир, что–то создавать, что–то разрушать.
Мысли обладаю физической силой.
Когда я представляю что–то хорошее – я чувствую тепло, моё тело расслабляется, и распускается, словно цветок. Когда я думаю о чём–то печальном – я чувствую холод, я дрожу и плачу. Когда я думаю о чём–то страшном – моё тело сжимается, и внутри всё замирает, сердце колотится очень быстро и тяжело, а зрение и слух обретают невероятную резкость. И совершенно не обязательно, чтобы радостное, печальное и страшное существовало реально. Мне достаточно это вообразить, придумать. И это изменит физическое состояние моего тела.
То есть воображение, мысли, неуловимое, несуществующее способно влиять на физическую реальность. А раз это доказанный факт, который может проверить на себе каждый, так почему нельзя направить силу воображения вовне, направить на внешние объекты, минуя посредника в виде физического тела?
Я знаю, что это возможно. Просто никто в это не верит. Не пытается и не тренируется. А я смогу. Пусть на это уйдут десятки лет. Но я овладею телекинезом.
Я никому не рассказываю о своей мечте. Даже Святому. Пусть все удивятся, когда у меня получится. И не будут отвлекать меня своими сомнениями. Пусть это будет только моё. Только со мной.
Я буду первым.

–11– Резинка с нерождёнными детьми –
Святому не нравится, где мы. Это плохие районы. Крики, стоны, мерзкие смешки. Перекошенные дома. Чтобы не упасть они держатся за воздух. Не иначе.
Не иначе, ёб твою мать…
Страшные люди вокруг, протягивают к нам руки. Яркие вывески предлагают получить быстрые удовольствия. Отправиться в колоритную наркотическую кому. Возможно, навсегда.
Нет. Скорее всего туда, где небо сливается с землёй. Туда, где воздух пахнет водой и жизнью. Где нет ничего во всём, что есть.
Я молюсь, чтобы какой–нибудь сутенёр не начал избивать свою подчиненную. Иначе Святой бросится её спасать, а я брошусь спасать Святого. А мне сейчас не до этого. Я просто хочу трахаться.
И вот я нахожу подходящий вариант. Дешёвая девочка. Блондинка. Почти красивая, для таких денег.
Я оставляю Святого на улице. Сам захожу в ближайший закоулок. Сумерки скрывают нас. Переворачиваю шлюшку. Лицом от меня. Мне нахуй не надо её лицо. Прижимаю её к стене. Задираю её кожаную розовую юбочку. Спускаю чёрные стринги до бёдер. Оттягиваю резинку на её чёрном чулке. Отпускаю.
ЩЁЛК!
– Аахх… – стонет она.
Мне это нравится. Это помогает мне окрепнуть. С улицы я слышу крики. Мне становится страшно за Святого. Но остановиться я уже не могу. Это сильнее меня. Я предохраняюсь.
Короче, хватаю шмару за волосы. Подношу к носу. Вдыхаю приторный запах духов. Похоже на арбуз. С трудом пропихиваю в неё член и начинаю драть. Её ****а сухая, как страницы старых книг, что читает Святой. Но через минуту она уже истекает вонючими соками. Ещё пару минут и от стонов и долбёжки она потеет. Я чувствую жар от её мощной задницы. А ещё сладковатый запах дерьма. Я шлёпаю её ещё и ещё, а она вскрикивает от удовольствия. Оттягиваю голову за волосы назад, что едва не ломаю её шею.
Но она не против. Уже недолго осталось. Судорожно пытаюсь нащупать под майкой её сиськи. Хаотично прохожусь по ним пальцами. Всё быстрее и быстрее. Быстрее. БЫСТРЕЕ!
Я кончаю, сжимая одной рукой её сраный сосок, а другой кусок её ****ой жопы. Она кричит, теперь от боли. Но мне уже на всё похуй. На её крики и на неё. Сейчас она для меня просто потный неприятный человек.
Расплачиваюсь и выхожу к Святому. Резинку с моими нерождёнными детьми бросаю в мусорку. Не промахиваюсь. Это хорошо, потому что сил для телекинеза у меня сейчас точно нет.

–12– Бессмысленная ***та –
Святой ждёт меня там, где я  его оставил.
– Всё в порядке? – спрашиваю я. Он кивает. Смотрит на меня грустными косыми глазами. Мы уходим из плохого района. Больше нам тут нечего делать.
Мы идём мимо детского сада. Поблекшие изображения клоунов и скоморохов. Бледные, заплесневевшие, испещрённые влажными трещинами. Качели раскачивает ветер или чья–то мёртвая рука. В саду одиноко и пустынно.
Никого.
Но я слышу отдалённый призрачный смех детей, что были тут днём. Или просто воображаю. Может, они уже мертвы. Спят в своих уютных могилках. Накрыты земляным одеялом.
Я вижу детскую игровую площадку. Что–то, что должно приносить радость. Что должно веселить. Что–то хорошее и доброе. Но сейчас это выглядит не так. Во мраке и вечерней тишине, всё иначе.
Сейчас неизбежность и вечность рядом. Они шагают в такт за спиной. И если резко остановиться, то они налетят на меня и выбьют дух.
Святой тоже хмурится и разглядывает игровые строения, покрытые облупившейся краской. Словно зажаренными веками. Хрустящие, как чипсы со вкусом мяска. Человеческого. Твоего.
– Я не хочу… – говорит Святой: – Не хочу, чтобы у меня с девушками было… Хымммм… Ну, как у тебя, понимаешь?
– Не бойся Святоша! – улыбаюсь я и закуриваю. Начинаю трезветь. Плохо. Скоро придётся купить ещё вина: – У тебя всё будет иначе. Мило, романтично, нежно и правильно. Обещаю. Я не подпущу к тебе шлюх всяких, будь уверен! Мне то, терять нечего. Уже.
Святой смеётся, а потом говорит: – Хорошо, хорошо… Но ты знаешь, всегда есть, что терять. И что бы ты ни делал в прошлом, ВСЕГДА, В ЛЮБОЙ МОМЕНТ ты можешь повернуть в противоположную сторону или в любую другую, и начать жить иначе.
Я курю и молчу. Смотрю на разгорающиеся огни в окнах и на далёкие звёзды.
– Какая же это бессмысленная ***та – звёзды, – думаю я: – Горят там себе где–то… Нахуя? Зачем? Хуй проссышь. Короче – полнейшая поеботина. Ну, кроме солнца конечно. Оно как бы рядом и даёт нам энергию и жизнь. Хотя, опять же… Нахуя? Зачем? Ой бляяяя…
Я вздыхаю. Выдыхаю дым и начинаю смеяться. Святой не понимает, но присоединяется ко мне. И мы смеёмся вдвоём, среди потока хмурых людей в вечерних сумерках, города утонувшего в грехе. Типа того.
А потом Святой резко выдаёт: – У меня тоже бывают плохие мысли…

–13– Перезапуск человечества –
Святой опускает голову, но я понимаю, что он собирается продолжать говорить, поэтому не прерываю его. Нервно закуриваю ещё одну, готовлюсь слушать.
Плохие мысли у Святого! Вы слышали? Такое не каждый день бывает.
– Иногда я хочу взять несколько новорождённых детей… – говорит Святой: – Мальчиков и девочек… Я хочу поместить их в изоляцию. В изоляцию от нынешней культуры. В изоляцию от всего человечества. Пусть это будет достаточно просторная местность с естественными природными условиями. Я хочу посмотреть, как они будут жить. Как они будут выживать. Как они будут развиваться. Следить за ними днём и ночью. Тысячи лет. Что они будут делать. Будут ли они сотрудничать друг с другом или порвут друг друга на части. Какой язык они придумают для общения.  Придумают ли они его вообще. Возникнут ли у них мысли о боге или иной высшей силе. Короче, я хочу посмотреть, что будет, если перезапустить человечество. Понимаешь? Начать с нуля. Неизбежен ли наш исторический путь развития или деградации. Правильный ли он? Единственный ли? Просто я уверен, что все наши представления о мире обусловлены уже существующей культурой. Уже придуманными понятиями, традициями, языком и прочим мусором. Мне просто интересно, что будет делать, думать и как поведёт себя человек, оказавшийся в девственной природе с рождения. Без указаний, наставлений. Без заранее заданного направления.
Святой вздыхает: – Вот такие у меня плохие мысли. Я хочу лишить людей свободы, сделать их частью моего эксперимента, просто ради любопытства. Но к счастью у меня никогда не будет столько времени, возможностей, власти и средств, чтобы воплотить всё это в жизнь.
Святой грустно опускает голову. Мы идём по вечерней летней улице. Мутные огни. Сладкий воздух. Запахи бензина, женских духов и асфальта.
– Святой, Святой, Святой… – думаю я: – Даже плохие мысли у него ведут к чему–то великому. К высокому, к интересному. Способствуют совершенствованию, развитию и открытиям. В нём столько творческой энергии. Столько идей, как сделать мир лучше. Столько восторженной радости и наивности. Я тоже был таким. Смутно помню. Тогда ещё мои родители пытались быть ответственными. Я видел мир свежим взглядом. Не боялся пробовать, не боялся ошибиться. Я знал, что всё это не просто так. Чувствовал это. Я смело высказывал свои мысли и предположения о мире. Но недолго. Всё, что выходило из моего сознания и воображения жёстко отвергалось и затаптывалось ограниченными людьми, живущими по правилам, придуманным не ими. От людей я получал порицание и принуждение жить и думать, как все. Как «нормальные». От мира я получал холод и безразличие. Я думал о нём по–разному, но от этого он не менялся. Он просто был и безучастно продолжал хранить свои секреты. Я хотел жить. Хотел создавать. Но всё это было высмеяно и отвергнуто. Теперь я стою на границе. Назад в рай к добру мне уже не вернуться. Но и к разрушению я пока не приступаю. Мимолётные плотские удовольствия помогают мне оставаться на черте. Но осталось не долго. Я знаю. Чувствую. С каждым днём во мне умирает всё больше. А когда умрёт всё – я уже этого не почувствую. Ничего не буду чувствовать. Но другие узнают. Познают зло, что я начну изливать в мир.
Это зеркало. А я отражение. Не более.
– А вдруг… – думаю я: – Вдруг – мы и есть перезапущенное человечество. Плёнка, отмотанная к началу, но продолжающая показывать всё тоже снаффпорно в стиле ужасов.
–14– ****ый рынок –
Мне надо срочно выпить, иначе эти мысли доконают меня. Иногда, чтобы не чувствовать себя плохо и не делать плохого, нужно просто перестать думать о плохом. Но не всегда это получается.
Беру ещё вина. Несколько глотков. Закуриваю. Уже лучше.
Мы со Святым гуляем по скверам, укутанным мягким светом фонарей. Над маленькими площадками с деревьями, словно горы возвышаются небоскрёбы. Чёрно–серебристые громадины с огромными экранами, яркостью перебивающими свет звёзд. Они показывают кино, погоду, расписание транспорта и новости. Но в основном это реклама.
 Это уже не мир, а ****ый рынок.
Нужны ли этому рынку философия и духовность Святого?

–15– Напрасные надежды –
Выстрелы, визг тормозов, отдалённые крики и вой сирен. Всё в пределах нормы. Женщины вокруг предлагают себя. Но мне уже не надо. Кто–то пьёт, как и я, кто–то глотает таблетки, после чего зрачки расползаются до размеров белка. Всё как обычно.
Толпы задиристых наглых подростков. Все одеты интересно, ярко, необычно. Кто–то катается на электроскейте, кто–то на роликах, вмонтированных в обувь. Другие прыгают на пружинах. У кого–то курительный прибор вшит в воротник куртки. Кто–то носит очки, через которые видишь мир в чёрно–белых тонах.
Все такие особенные.
Уникальные.
Все пытаются выделиться. Но я–то знаю, кто они. Просто животные. Самцы, приближающиеся к половому созреванию. Стараются завлечь самок. Но они это так не называют. Вуалируют. Они борются с системой, развиваются, творят. Позиционируют свободу. И конечно это не для того, чтобы возбуждать внимание противоположного пола и наслаждаться востребованностью. Нет.
Конечно, ****ь нет.
Скорее всего, я не прав. Я просто человек. Вот, например Святой. Я знаю, он действительно хочет помочь человечеству. Неужели и его высокие цели можно низвести до полового инстинкта? Всё возможно.
Мне с детства внушали напрасные надежды. К счастью мои родители помогли мне быстрее разочароваться в жизни.
Я знаю, что я родился. Я поживу немного, что–нибудь поделаю. Потом болезни, старость и смерть. И мир от этого не изменится. И не важно, будет меня кто–нибудь помнить или нет. Вот и всё. Но все эти люди. Они всё ещё уверены, что родились для чего–то настоящего, великого. Что каждый их поступок, а то и мысль – неизмеримо важны. Просто какая–то всемирная битва добра со злом. Или типа того.
 Животные спариваются друг с другом, оставляют потомство. Люди делают то же самое, только с большим пафосом. Эта непреодолимая тяга к поиску смысла. К возвышению себя над природой. Нет. Тяга не к поиску. К воображению смысла.  К надумыванию собственной важности.
Несколько тысяч лет назад люди жили гораздо меньше. Они тяжело трудились каждый день просто, чтобы добыть еду и укрыться от природных невзгод. А потом умирали. Они и думать не могли о собственной вселенской важности. Но теперь окружение изменилось. Условия более комфортные. Гораздо больше предметов и учений, подстёгивающих воображение. Много фантазий, где можно потеряться. Забыть, кто мы есть на самом деле.
Святой разглядывает людей вокруг. Ищет, кому бы помочь. Мне становится страшно. Чувствую усталость. Не хочу опять его спасать.
– Я бы тоже хотел написать книгу, – пытаюсь я отвлечь Святого:             – Только там не будет никакой философии или посыла. Я буду просто копать во тьму всё глубже и глубже. Чтобы посмотреть, как глубоко я смогу уйти, пока не потеряю возможность всплыть обратно. Я бы дергал ужас за усы. Расширял границы дозволенного. Показывал бы надуманность и абсурдность всяких правил и ограничений. Надуманность и абсурдность самой жизни. Хорошо бы если бы моя книга попала людям на глаза уже после моей смерти. И они бы увидели мою историю – лёгкую, злорадно ухмыляющуюся, бессмысленную. Они бы прочитали, как я жил размышлял о жизни, так же как и они. А теперь меня уже нет. И всё это не имеет значения. Я бы хотел показать им, что не надо тратить жизнь на то, чтобы кому–то что–то доказывать. И не важно, что мы после себя оставим. А важно лишь то, что есть сейчас в нас. Ведь именно в этот момент мы и живём. Понимаешь?
Святой кивает и улыбается. В косых глазах слёзы отражают разноцветные городские огни. Сверкают как кровь на ноже.
– Я рад, что ты хочешь что–то сказать миру, передать свои чувства, – говорит он: – Значит тебе не…
Но Святой не договаривает. Лицо Святого меняется. Напряжённость. Сосредоточенность. Тревога. Он принюхивается. Оглядывается по сторонам. Прохожие смотрят на него, как на сумасшедшего. Смеются. Я сжимаю нож. Что–то произойдёт.
– Пожар… – тихо говорит Святой: – Пожар… Они горят… Я слышу, как они кричат… Мы ещё можем…

–16– Пожар –
Святой опять не договаривает. Бросается бежать. Я выбрасываю сигарету. Сплёвываю на тротуар. Бегу за ним.
Святой перебегает дорогу, не глядя на светофоры. Скрип шин по асфальту. Ругательства. Скрежет металла. Несколько машин сталкиваются. Замечаю шокированные злобные взгляды водителей. Пожимаю плечами. Но мы не останавливаемся. Святой не оборачивается. Я вижу только его спину. Бегу изо всех сил. Уже начинаю задыхаться. А Святой несётся легко и свободно.
Мы пересекаем так несколько улиц. Потом начинаются мрачные безлюдные закоулки дворов, арки и подземные переходы. Мы поднимаемся и спускаемся по лестницам. Бежим внутри домов. Это не жилища людей. Это гигантские норы насекомых. Бежим сквозь тёмные коридоры, пронзённые запертыми дверями. Сырость, затхлость.
Мы снова на улице. Теперь я тоже чую дым. Слышу сирены и крики. И треск. Громкий треск пламени. Так ломаются кости сразу у тысячи человек. Не меньше.
Горит огромный небоскрёб. Сразу весь. От основания – до крыши. Меня завораживает зрелище. Удивительная красота разрушения. Дрожь по телу. Ничто не вечно. Всё разрушается. Вот он, привычный мир рассыпается на части. Как тебе такое?
Мне нравится. Очень.
Всё горит. Я чувствую жар. Он просто непередаваем. Думаю в аду температура ниже. Но нет. Ада нет. Вернее он там. Внутри.
Теперь я тоже слышу их крики. Истошные. Они и не знали, что могут так кричать. Не знали, пока не поняли, насколько хрупка их жизнь. Насколько тонка грань, отделяющая  от небытия. Не знали, пока их тела, которые они любили, не начали плавиться.
Не меньше десяти пожарных машин. Полицейское оцепление. Лестницы устремляются в небеса. Чёрная коробка здания. Чёрный пепел, как снег из другого прекрасного мира. Краска и пластик стекает по стенам. И сотни квадратных отверстий окон изрыгают пламя в ночь.
Я вижу электрические огни вверху. Пожарные мини–вертолёты поливают здание. Но пламя не становится меньше. Я испытываю смутную радость. Не хочу, чтобы это заканчивалось.

–17– Я умираю –
Пожарные на лестницах. Как жуки на веточках. Яркие жуки. Спасают других жуков из пламени. Вытаскивают из окон. Обгоревших и кричащих. Но не всем везёт. Не все дожидаются пожарных.
Огонь говорит, что они умеют летать. Он ласкает их тела горячим языком. Люди не могут выдержать подобную страсть. И они взлетают из окон.
Вернее падают.
Сначала их мало. Но потом всё больше. Падают, как переспевшие фрукты. И звук похож. Влажный шлепок. И вся мякоть наружу.
Прямо рядом с нами падает девочка. Она ещё в школу не ходила. Просто чёрная обгоревшая кукла. Нога завёрнута вокруг шеи. На лице улыбка. Зубы белые. Но их мало. Распухший язык вывален наружу. Он тихо шипит, испускает дым. От запаха жареного мяса я чувствую аппетит. И тут же приступ рвоты. Но сдерживаю оба порыва.
Хотя, первый сильней.
Я вижу розоватый мозг девочки сквозь дырку в черепе. Там прятались радость и детские мечты.
Святой начинает рыдать. А люди всё падают. Бригады скорой помощи и полицейские тут же бросаются к упавшим. Пытаются помочь. Но кому там помогать?
Мясо и всё.
Я смотрю на огонь. Смотрю на трупы. Я умираю.
Умираю.
Это трудно осознать. Но когда получается – тело передёргивает судорога. Вот и сейчас. Я вздрагиваю. Я умираю.
Я умираю слишком медленно, чтобы бросить всё, перестать цепляться за жизнь и пойти делать абсолютно всё, что захочу. Всё, что мне будет интересно, что принесёт радость, что придёт в голову. Любое безумие и разумие.
Я умираю слишком быстро, чтобы начать стараться. Начать относиться к чему–то серьёзно. Начать обустраиваться в этом мире. Планировать будущее.
Я умираю.
Умираю, ёб вашу мать. И самое смешное, что я не один. Ты тоже. И все.
Все. Хых.

–18– Антивозрастная пластика –
Капли воды падают нам на головы. Это мини–вертолёты. Они всё тушат. Но огонь не гаснет. Вода не залетает внутрь здания, а стекает по стенам. Снизу пожарные заливают лишь первые пару этажей.
Может, я помогу?
Я поднимаю руку. Сосредотачиваюсь. Смотрю на капли. Приказываю им. Нет. Я и есть вода. Я и есть эти капли.
Вот оно!
Я чувствую, как внутри сознания внутри ещё более глубокого сознания там, где пребывает тишина и пустота, натягивается тонкая струна. Натягивается робко, слабо, неуверенно. Но натягивается.
Струна невидимой нитью уводит меня к каплям. И на мгновенье я вижу мир глазами капель, если бы у них были глаза. И я даже чувствую сознание капель. Их душу. Их мысли.
Они похищены из родного дома – океана. Они были заперты в тюрьмах – резервуарах, для хранения воды. А теперь они выброшены в этот мрачный неприветливый мир. Выброшены прямо на грязные стены, на головы безумных людей. Прямо в огонь, где они испарятся. Умрут. Вернее переродятся. И вернутся домой. В океан. Однажды, обязательно. Но сейчас им страшно. Они в ужасе. Они падают. И никто не может им помочь. Никто даже не знает, что им нужна помощь. Они одиноки. И обречены.
Вот он телекинез.  Я управляю каплями. Пока они падают, я соединяю несколько в одну и направляю в огонь. Но даже это простое действие даётся мне тяжело. Очень. Будто я всю жизнь лежал на кровати, не шевелясь, а потом резко вскочил и пытаюсь сдвинуть этот горящий небоскрёб голыми руками.
Но может, этого не было. Может это снова ветер или моё воображение. Не знаю. Мне некогда думать, меня отвлекают.
Из огненно–чёрного прямоугольника парадного входа в здание. Прямо из огня выбегает старуха. Чёрно–красное обгоревшее лицо. Зато морщин почти не видно. Быстрая и почти безболезненная антивозрастная пластика. Она бросает в сторону кучу тряпья. Или это кукла? Не понятно. Хотя, вот оно очертание миниатюрной фигурки. Да, да точно. Кукла. Детская кукла лежит лицом вниз на асфальте под прекрасным вечерним фиолетово–бирюзовым небом, куда протягивает чёрные обугленные пальцы страшная рука пожара. Хочет поцарапать небо перед смертью. Сделать ему больно за то, что оно такое красивое.
Или не кукла. У куклы лопаются глаза. От перенесённого жара. Пузырящаяся мякоть, напоминающая яичный белок, вываливается из дыр в голове куклы. Из глазниц. Растекается по асфальту. Нет, это не кукла. Таких реалистичных кукол ещё не делают. (Хотя, я читал об одном таком кукольном мастере в газете. Кажется, его звали – Эмерик.) А даже если делают – это не она. Я чувствую. Это не запах горелого пластика. Снова мясо. Как у девочки с жуткой улыбкой. Это ребёнок с лопнувшими глазами.
Хлоп! Весёлые пузырики! Я так люблю их лопать! ХЛОП! ХЛОП! ХЛОП!
Глаза ребёнка.

–19– Она безумна –
Старуха не в себе. Она безумна. Обгоревшая ткань скрывает её неприглядное тело. Ткань прижарена к мышцам. Она бегает туда–сюда. Ищет что–то. Пока не находит ребёнка, которого выбросила только что в каком–то странном порыве. Она поднимает дитя к небу и кричит.
Люди так не кричат. И животные тоже. По–крайней мере поодиночке. Это смесь самых жутких рёвов и воя природы. Это боль и отчаянье в чистом виде. А потом она смеётся.
Старуха подбегает к нам. Снова оставляет ребёнка на асфальте. Но думаю, ему уже всё равно.
Она хватает меня за руки. Я чувствую, как её кожа, соприкасаясь с моей, отслаивается, как кожура перезрелого яблока. Липнет ко мне. Мерзость.
– Он заболел… Заболел… – шепчет она и хихикает: – Но у нас всё будет хорошо, я завтра поведу его к врачу… Он заболел…
Она отпускает меня. Я с отвращением стряхиваю куски её кожи с рук. Они похожи на застывшие сопли.
Она оборачивается. Замечает медбрата. Бежит к нему. Ковыляет, хромает.
– Доктор! Доктор! – кричит она: – Мой внук заболел. Я думала завтра ехать с ним в больницу, но раз вы здесь…
Она не договаривает. Она падает. Начинает биться в конвульсиях. Или в агонии. Белая пена озаряет её обгоревшее лицо. Она пузырится изо рта. Старуха хрипит и булькает, и бьётся. Скребёт пальцами асфальт. Кажется, она пытается вытряхнуть каких–то насекомых из–под одежды, прижаренной к телу. Но там нет насекомых. И током её не бьёт. Я не знаю, что с ней.
Она затихает. Глаза раскрываются всё шире и шире. Смотрят сквозь мир. Страх сменяется удивлением. А потом это уже ничто. Она мертва.
И тут происходит то, чего я боялся больше всего. Очнувшись от шока увиденного, Святой, наконец, кидается всех спасать.

–20– Не забываю –
Я обхватываю Святого. Держу. Он вырывается. Орёт и плачет. Но я знаю – он не причинит мне вреда, чтобы вырваться. И я просто продолжаю держать его, пока дьявольский танец огня продолжает пожирать людей.
– Ты ничем не поможешь им, – кричу я ему прямо в ухо: – Ты просто подохнешь сам – вот и всё! Посмотри! Им и так помогают, как могут! Что ещё ты сможешь сделать?
– Я попробую, попробую! – сквозь слёзы отвечает Святой:
– Я нужен им…
– Ты нужен мне.
Святой вырывается уже не так сильно. Неужели одумался?
Слишком поздно я понимаю, что это лишь уловка. Я ослабляю хватку. Святой резким движением высвобождается. Бросается навстречу пламени. Но (благослови бог эту ****ую, безумную, мёртвую старуху) спотыкается о тельце младенца с лопнувшими глазами.
Святой кричит от досады и падает. Я не теряю времени и прыгаю сверху. Придавливаю этого херового спасателя к асфальту. Он ещё что–то говорит, но слова тонут в оглушительном грохоте.
Это этаж за этажом обрушиваются внутри дома. Крики, удары, пыль, дым и люди – всё смешивается в гротескную какофонию звуков. Я ничего не вижу. Я вцепляюсь в Святого. Что–то кричу. В пыльно–дымном тумане носятся тени спасателей и тех, кого уже не спасти.
Мне срать на них. Я просто хочу убраться отсюда подальше и увести Святого. Я кашляю, задыхаюсь, но иду. И тяну Святого всё дальше и дальше. А он всё ещё вырывается. Но я не отпускаю. Тяну. Дальше и дальше, и дальше. Нахуй отсюда.
И мы выбираемся. Я смутно помню как. Но спустя двадцать минут мы забираемся так далеко, что уже почти не слышим зов той огненной драмы. Моя глотка забита пеплом. Курить я точно не хочу. Глотаю вино, словно неделю бродил по пустыне без воды. Мне лучше. Пьянящий дурман обволакивает меня и поёт мои любимые песни.
Святой всё ещё в небольшом шоке. Но уже пробует изредка улыбаться. В этом весь он. Очень быстро забывает всё плохое. Умеет отпустить прошлое. То, что он уже не может изменить. С радостью смотрит в будущее. И готов сделать всё, что потребует настоящее.
Я не такой. Будущее меня пугает. Настоящее угнетает. А прошлое я ненавижу. Я храню плохое в душе годами. Не забываю. С одной стороны это помогает мне не повторять ошибок. С другой – я мучаю себя ужасами давно прошедшего.
 Бессмысленного. Бессмысленно. В поисках ****ого смысла.
Я устал. Я так устал. Но я не покажу этого. Я стараюсь поддержать приподнятое настроение Святого. Я хочу добраться до ближайшего самого сраного отеля, пока у нас ещё есть деньги. Снять комнату. Завалиться и спать до утра. Но Святой просит меня ещё погулять.
И мы гуляем.

–21– Ощущения –
Мы бродим по вечернему Энгельгарту, скрывающему отвратительные, невообразимые тайны глубины человеческого падения. И тайны самого существования. Самого мира. Сути вещей. Их переплетение. Энергии, материи и то, чему ещё не придумано названий. Странные тени, туманные существа, сводящие с ума лишь мыслью о них. Существа со своими понятиями о добре, зле, смысле и развитии. И эти существа перемещаются по городу. Проносятся среди разношёрстной вечерней толпы.
Люди выходят в темноту. Выходят на поиски зла. На поиски удовлетворения инстинктов, но не только животных. Это что–то иное. Выходящее за грани физиологических потребностей. Это демонические страсти и извращения, о которых предупреждали древние книги. Книги, которые никто не понял. Это что–то за гранью. Это не стремление к хорошему или плохому. Это обезличенное стремление к новому. И не важно, несёт это новое добро или зло. Смысл не в этом.
Ощущения. О да. Новые чувства, свежие, как ****а девственницы. Вот, что им всем нужно. Уникальное приключение, чтобы было, что вспоминать, пока то, чем они вспоминают, не сгрызёт червь разложения.
Днём они хмурые. Но ночь скрывает их улыбки. Когда они прячутся – они становятся свободны. Человек говорит правду, только когда надевает маску. И они могут делать то, что хотят, пока ночь поливает их грехи сладкой тьмой.
 Отказаться от себя, отказаться от размышлений и метаний, броситься в поток развлечений вместе с другими потерянными душами, забыться, слиться с чем–то большим, снять с плеч тяжкий груз выбора, утратить сознание. Всё это так приятно.
Странное заведение расположено на цокольном этаже очередного бездушного облезлого небоскрёба. Огромные чёрные витрины. Матовое стекло. А за ним неясные мерцающие разноцветные огни, словно агония глазных нервов, отрываемых от мозга. Когда глаз выковыривают из головы десертной ложкой.
Очередь из заведения тянется по тротуару вдоль витрины. Что–то интересное. Мы со Святым останавливаемся, чтобы узнать, что именно здесь происходит. Почему все эти молодые парни, девушки и парочка пожилых людей, так странно возбуждены и так радостно переговариваются.
Но прежде чем что–то понять – я задумываюсь.
Они ведь всё видели. Читали, слышали. Да и ты тоже. Я говорю о добре. О том, как правильно прожить эту никчемную жизнь, причинив окружающим, как можно меньше вреда. Всё уже давно сказано. Все книги уже написаны. Эти простые правила, как всем жить счастливо. Все знают о них. Но они не работают. Потому что этого мало. Мало просто услышать, как надо жить, что надо делать, что хорошо, а что плохо. Этого мало. Насильственное навязывание убеждений скорее вызовет отторжение и неприязнь. Или просто безразличие, скептицизм.
 Нет. Мало просто узнать о хорошем, о добре. Мало. Необходимо понимание. А понимание может дать лишь опыт. Никакие знания из книг тут не помогут. Только реальность. А опыт надо выстрадать. Выстрадать и никак иначе. Надо прочувствовать боль, одиночество, ужас, отчаянье.
Того, кто не ценит дом надо выбросить на улицу. Кто не ценит пищу – заморить голодом. Кто издевается над слабыми – отдать на растерзание ещё более сильным. А я так люблю издеваться над слабыми. Мучить их. Чувствовать власть. Это так здорово, словно паришь над землёй.
И нет границ и правил нет.
Да, понимание добра надо выстрадать, но так уж случилось, что мне срать на добро и на зло. За этой ***нёй можете обратиться к Святому. Я не собираюсь спасать мир. И учить тебя чему–то. У тебя своя башка с дерьмом внутри. Да мне и на тебя в принципе срать. Так что, какого хуя я вообще всё это объясняю?
Говорят, лучше горькая правда, чем сладкая ложь.
И это нихуя не так.
Лучше всю жизнь жить в ярких иллюзиях и ни о чём не задумываться, а просто наслаждаться. Верить, что есть к чему стремиться, за что бороться, что есть что–то важное. Верить и добиваться этого. А правда, раскрываемая книгами слишком ужасна.
Это бездна. Чёрная бесконечная безысходность. И назад дороги нет. Не вернуться к радости незнания.
Я утонул в этой правде. Провалился. Я уже не я. Не чувствуя себя внутри. Не чувствую тела. Ничего не чувствую. Просто инерция не более. Существование по привычке. Страх открыть дверь в ничего раньше времени. Карабканье по воздуху. Я пропал. Святой возвысился. Узрев бездну, он решил с ней бороться, несмотря на бессмысленность. Он решил сам создать хорошее из ничто, создать смысл. Но он проиграет. Я знаю. Нельзя победить.
Нельзя победить то, чего нет.

–22– Само собой –
Да это абсурд. Это и есть жизнь. Я снова пьян, но меня это не беспокоит. Я счастлив.
Все они здесь. Стоят в очереди. Это аттракцион. Просто развлечение. Электронная вывеска. Разноцветные голограммы вокруг. Мы со Святым читаем. Теперь всё ясно.
Здесь умирают. Здесь убивают. Здесь веселятся. Здесь получают новые ощущения. Такое редкое ощущение. Большинство переживает его лишь раз.
Смерть.
Смерть – вот, что привлекает всех этих людей.
Их смерть.
Это аттракцион. Организатор обещает, что ты умрёшь быстро и безболезненно. Побудешь немного мёртвым, а потом тебя оживят. И вот ты получаешь постжизненный опыт. Ты увидишь, почувствуешь это таинственное нечто на обратной стороне прерывистого дыхания.
Вот зачем они все здесь. Они хотят попробовать умереть.
Почему?
Не знаю. Хотят получить ответы на вечные вопросы. Узнать нечто новое. Но скорее всего – нет. Думаю, сейчас это просто модное развлечение. Вот и всё. Зачем думать в потоке. В сладких объятьях течения. Ты не несёшь ответственность. Все сделали, а ты повторил. Если что – виноваты все. Это так успокаивает.
Но мы со Святым не становимся в конец очереди. Это слишком дорогой аттракцион. Реально дорогой. Не фигурально. Стоит много денежных единиц. У нас столько нет. Придётся ждать, когда всё произойдёт само собой.
Мы идём дальше. Мимо людей. Сквозь людей. Их так много. Слишком много. Больше людей, больше мнений, больше желаний – сложнее договориться. Но я знаю выход. Ха–ха! Небольшое сокращение популяции. Но это так… Мечты.

–23– Пропасть –
Впереди жирная мамаша ведёт за руку мальчика. Возраст – лет пять – пять с половиной. Точнее не скажу. А может это и не её сын. Может она его похитила и скоро изнасилует грязной палкой, а потом сварит из него суп и сожрёт. И мальчик станет просто ещё одной складкой жира на её бесконечной талии.
Не важно. Парочка приближается к нам. Мальчик засматривается на косые глаза Святого. Спотыкается и падает. Святой тут же бросается поднимать засранца. Аккуратно берёт пацана и ставит на ноги. Мальчик выглядит испуганным. Выпячивает нижнюю губу. Сейчас заноет, не иначе. Мамаша смотрит на Святого, как на педофила. Да, да именно так.
– Убери от него руки, придурок! – кричит она, хватает малыша и шарахается от нас.
Я смеюсь и закуриваю. А чего ещё он ждал? Благодарности?
Я смотрю на всех этих людей. Они входят и выходят из зданий. Сидят в машинах и на лавочках. Их лица проносятся мимо. Они смеются, плачут, кричат, разговаривают, зевают, дышат, чихают, целуются, дерутся, курят, жрут и пьют.
Я ничего к ним не чувствую. Они все мертвы. Мёртвые люди в мёртвых домах на мёртвой земле в мёртвом мире.
Я делаю глоток. Немного оживаю. Смотрю на Святого.
Мы один человек. Это очевидно. Мы нужны друг другу. Я представляю, как мы со Святым идём по тонкой тропе. По бокам тропы – пропасть. И мы идём каждый по своему краю. Он – справа, я – слева. Мы держимся за руки. И только это не даёт нам сорваться. Не даёт нам упасть в бездну самих себя.
Для меня все они мертвы. Для Святого – они надежда. Смысл жизни. Он хочет их исправить, научить тому, что считает правильным, хорошим.
Ничему никого нельзя научить. Научить можно только лицемерию.
Я так это люблю. Врать. Так приятно смотреть в тупые наивные глаза.
Святой не идёт. Он парит над землёй, над грязью, как большая прекрасная птица с крыльями из света.
И я не иду. Я ползу в нечистотах. Я вдыхаю миазмы. Как змея. Скачу на четвереньках. И смеюсь. Смеюсь, как гиена. Или геенна.
И мне это так нравится.

–24– Наказания –
Огромный кинотеатр вырастает перед нами за следующим углом. Невероятное море света. Бесконечные афиши. Фильмы ужасов, комедии, мелодрамы, артхаус, боевики и многое другое. Множество людей. Они радостно возбуждены. Предвкушают приятное времяпрепровождение. 
Святой смотрит на них.
С завистью?
Не может быть. Нет – это уже точно. Святой никогда не был в кинотеатре. Я пересчитываю деньги. Либо кино – либо ночь под крышей, третьего не дано. Я поднимаю глаза на Святого. А он косится на меня и улыбается. Конечно, он выберет ночлег. Не станет тратить деньги на развлечения.
Он нет. Но не я.
Хватаю Святого за руку. Тащу внутрь. Туда, где тепло, светло, приятно пахнет, и красивые люди смеются и обнимаются. Подальше от смерти. Подальше от мыслей.
Беру нам два билета. Конечно на мелодраму. Комедии слишком глупы, а от ужасов Святой будет рыдать неделю.
Мы уже в зале. Сидим в мягких креслах. Курю и попиваю вино. А Святой радуется, словно ребёнок на день рожденья. Глаза искрятся. Улыбка разрывает рот. Он с интересом разглядывает других зрителей.
Подростки. Молодые и безмозглые.
Мне не по себе. Да нет мать вашу – мне страшно. Мне не нравится компания девчонок. Их четверо. Сидят сзади и выше нас. Слишком развязные, пьяные и вульгарные. Мне–то до ****ы, но я не хочу, чтобы какая–нибудь малолетняя мразь испортила Святому первый поход в кино.
Но вот свет гаснет. Девчонки затихают. И я на время оставляю тревожные мысли.
Но это ещё не кино. Реклама. Бесконечная реклама.
Святой толкает меня.
– Хочешь, расскажу, как ещё сделать мир лучше? – говорит он.
– Ну, давай.
– Наказания. Всё дело в наказаниях. Так построена эта система. Есть лишь запрещённое и всё остальное. За запрещённое тебя накажут. А за всё остальное нет. Понимаешь? На человека обращают внимание только, когда он делает что–то плохое. Тогда люди начинают тобой интересоваться. Ты будто рождаешься. Становишься видимым, освещаемый лучами греха. Только так. Вдруг те, кому ты был безразличен, проявляют к тебе внимание. Они пытаются заставить тебя молчать, пытаются запереть, перевоспитать или убить. Делаешь плохое – и тобой начинают заниматься. Делаешь хорошее – всем всё равно. Это плохо. Человек должен видеть результат своих добрых дел. Должен быть поощрён. Вот я о чём. Человека должны не только наказывать за плохое, но и награждать за хорошее. Понимаешь?
– Да, – киваю я: – Я полностью с тобой согласен.
Но я не слушаю Святого. Я смотрю на тёмные ряды сидений, заполненные неподвижными людьми. Как куклами. Как манекенами. Как камнями. Вспышки экрана. Дёргают изображение пространства, отражённое моими глазами. Там – в темноте, что–то не так. Кто–то шевелится. Это девушка. Она сидит на несколько рядов ниже. Сидит на коленях. Спиной к экрану лицом к нам. Выглядывает из–за спинки сиденья. Одними глазами. Ярко–голубыми. Без зрачков. Без век.
Вспышки, вспышки, вспышки.


–25– Сила любви –
Девушка. Встаёт. Она голая. Она красная. Это кровь. Словно купалась во внутренностях. Измазана кровью вся. В руке она держит хвост. Нет. Это не хвост. Это кишечник. Он высовывается из… Прямо из… Оттуда он не должен высовываться. Оттуда появляются дети.
Она подходит ко мне. Я знаю, чего она хочет. Она хочет умереть. Читаю в глазах. Застенчиво протягивает мне ножницы. Просит, умоляет о смерти. Растягивает передо мной кишечник.
Её глаза говорят: – Режь! Перережь эту линию жизни.
Моя рука тянется вперёд. Бледно–кровавая трубка кишечника между лезвиями. Я режу.
Девушка кричит. Крик полный ярости и горя. Кусок кишечника падает на пол и уползает под ноги Святому, как змея. Из другого конца кишечника льются зелёные волосы. Льются словно они – жидкость. Девушка не умирает. В голубых глазах я осязаю, вдыхаю, слышу – ярость. Она думает, что я виноват. Виноват, что ей придётся дальше мучиться.
Она кричит. И гоняется за мной по кинозалу. Гоняется с кишечником в руке, изрыгающим зелёные волосы. Я падаю. Она прыгает на меня. Трясётся кровавым лицом у моих губ. Суёт ****ый кишечник мне в глаза…
Святой трогает меня за руку.
– Начинается! – радостно шепчет он. Я улыбаюсь. Читаю на экране название фильма.
«СИЛА ЛЮБВИ»

–26– Изображаю смех –
Мы смотрим кино. Обычная мелодрама. Я уже знаю сюжет. Про парня и девушку. Они будут ненавидеть друг друга. Потом влюбятся. Потом досадное стечение обстоятельств заставит их расстаться, усомниться друг в друге, возненавидеть друг друга. А в конце они снова будут вместе. Будут счастливы. Навсегда. Уйдут навечно в прекрасный кровавый закат.
Ну, это если кратко.
Но я вижу, что Святому нравится кино. В напряжённые моменты он замирает. Тревожно подносит ладони ко рту. Задерживает дыхание. Потом расслабляется и смеётся. Ему так интересно. Когда на экране происходит нечто хорошее – Святой хлопает в ладоши от радости. Это заставляет некоторых зрителей неодобрительно с холодком поглядывать на Святого.
Смотрите, смотрите…
Но если тронете Святого хоть пальцем, я разрежу вам рот от уха до уха ****ые мрази. КАК ЖЕ Я ВАС ВСЕХ НЕНАВИЖУ.
Святой смотрит, почти не отрываясь. Иногда поглядывает на меня. В момент, когда на экране происходит комичная ситуация. Смотрит на мою реакцию.
Прости Святой. Я не могу смеяться. Но судорожно пытаюсь изобразить улыбку. Но, боюсь, глаза выдают меня. Эта холодная липкая пелена на них. Напоминающая облезлую стену заброшенного роддома. Я боюсь Святой. Боюсь, что ты умрёшь. Вернее – не боюсь. Я это знаю. Такие, как Святой долго не живут.
Это невыносимо. Невыносимо осознавать, что произойдёт нечто ужасное. Неотвратимое и кошмарное. И я ничего не могу сделать.
А ещё – она здесь. Всё ещё здесь. Голая девушка в крови. Сидит на спинке сиденья, что спереди. Сидит и смотрит на меня в упор мёртвыми, слепыми, голубыми глазами. Глазами удушенного утопленника, погибшего от падения, вызванного множественными ножевыми ранениями. Не иначе.
Сидит и жуёт свой злоебучий волосатый кишечник. Поэтому повторяю:
– Прости меня Святой. Но я не могу смеяться. Но я буду стараться. Ради тебя.
И я изображаю смех. Но так карикатурно, что мне становится стыдно. Но Святой не замечает фальши. Из его глаз струится тепло и доброта, когда он смотрит на меня. Он рад, что мне тоже весело и интересно.
Я смотрю в глаза кровавой девушки. Я вижу там смерть. Свою и всех. Это ужасает меня. А потом дарит свободу. Я улыбаюсь в её лицо, искажённое приступом безумия. Делаю несколько глотков. Вино мягко проникает в кровь. Закуриваю. Выпускаю дым ей в лицо, и она тает. Эта ****ая сука исчезает, мать её.
Смотрим кино дальше. Святой не может нарадоваться. Действительно хорошее доброе кино. Даже меня трогает. Немного.
Но вдруг.
Что это?

–27– Стоны –
Стоны. Стоны с задних рядов. Стоны не боли, но наслаждения. Женского вожделения. Я знаю, как они звучат. Музыка для моей развратной души. Святой не должен их знать. Но, кажется – он догадывается. Я вижу, как ему неловко.
Святой оборачивается первый. Что–то видит. Вздрагивает. Тут же поворачивается обратно. Широкие глаза влепляются в экран. Не моргают. Но я уверен – сейчас они видят не кино.
Мне тоже интересно. Я даже приподнимаюсь, чтобы лучше увидеть. Что так напугало Святого?
Это они. Четыре малолетние шлюхи. Они мне сразу не понравились. Одна из них блондинка. Я успеваю заметить, как она убирает в сумку продолговатый предмет. Сдвигает ноги. Кладёт ногу на ногу. Но я успеваю разглядеть, что под юбкой нет даже клочка обоссанных трусов. Шмара подмигивает мне. И все четыре подруги начинаю тупо ржать. Как нож по стеклу.
Смотрю на Святого. Волнуюсь. Что он успел там увидеть? Но Святой уже вновь сосредоточен на кино. Смеётся и хлопает в ладоши. Искренне радуется. В этом весь он. Даже если и сталкивается с чем–то неприятным – не держит это в голове. Зло выгорает в нём, как бензин в воде.
А я чем хуже? Откидываюсь в кресле. Так мягко удобно. Полумрак. Вино в мозгу. Я улыбаюсь бликам на экране и засыпаю.
Я вижу людей. Много. Но нет надежды. Даже воображаемой. Они притворяются, что всё ещё верят в прогресс и идут вперёд. Просто притворяются. Без воодушевления, без желания. Так надо. Пока. Но есть то, что они делают искренне. Они пытаются надышаться. Надышаться перед смертью. Они не верят ни во что. Все идеалы мертвы. Все индивидуальны. У всех одна проблема. Объединяющая и разделяющая. Смерть. Нельзя оставаться наедине. Оно сожрёт.
Давайте просто немного поиграем в этих руинах воображаемого человеческого величия, провозглашённого предками. Поиграем и проиграем. Поймём, что хватит. Нет смысла продолжать.
Я вижу людей. Много. Надежда есть. Но никакого воображения. Только реальность. Никакой разделённости. Каждый день. В определённый час. Где бы кто ни находился. Все берут за руки тех, кто рядом. Загораются бесчисленные экраны, показывающие таких же людей, держащихся за руки в режиме реального времени. У кого–то день, у кого–то ночь. Все останавливаются, откладывают все дела. Держатся за руки. Смотрят на других. Целый час. Чтобы не забыть. Не забыть ради чего всё это. Развитие всех. Важность каждого. Уменьшение страданий. Осознание общей трагичной судьбы. Мы все, как один одиноки. Кричим в космос. Туда – в холод.
Мы здесь. Помогите нам.
Но пока никто не отвечает. Мы помогаем друг другу сами.
Комья земли падают мне на лицо. Сырость. Такая холодная. Пропитывает мои внутренности плесенью. Не могу пошевелиться. Не могу сказать, что я ещё не умер. Слишком рано меня хоронят. Кто–то плачет. Святой. Хочу протянуть к нему руку. Не могу. Земля уже у меня во рту.
Я ведь ещё не умер. Или я ошибаюсь.
Вздрагиваю. Открываю глаза. Святой действительно плачет. Только от радости. Кино заканчивается. Счастливый конец. Герои преодолели все трудности. Прорвались сквозь хитросплетения лжи. Не утратили любовь друг к другу.
Свадьба на рассвете. В небо выпускают белых птиц. Титры.

–28– Негатив –
Я оборачиваюсь. Не вижу четырёх распутниц.
Ахах. Смешное слово. Распутниц. Как будто это что–то такое важное, чему надо научиться. Достижение. Короче не вижу четырёх ****ых шлюх. И это меня радует. Вернее успокаивает. До радости ещё далеко. Просто напряжение немного спало, и мне легче. Такая же радость, как у человека, которого на минуту перестают стегать плёткой.
Выходим из зала. Святой идёт в туалет. Я с открытыми глазами, но ещё сплю. Жду Святого на улице. Курю. Допиваю вино. Просыпаюсь.
Я всегда воображаю самое плохое. Негатив – моя религия. И она меня ни разу не подвела. Поэтому, тревожные предчувствия, захлёстывают меня ещё до того, как я успеваю скурить половину сигареты.
Святого нет всего минуту, но я чувствую – что–то может случиться.
Бросаю окурок. Едва не попадаю им какой–то девчонке в лицо. Но мне срать на неё. Единственный важный человек, для меня, сейчас внутри. И из–за своей сонной глупости – я оставил его без присмотра.
Ёбаный тупой мудак!


–29– Капля мочи –
Бросаюсь внутрь. Но не всё так просто. Навстречу мне, из кинотеатра вырывается толпа людей. Будто все они стояли там и ждали, когда я решу вернуться к Святому. А теперь они хотят мне помешать. Как будто я участник какого–то сраного спектакля. Или герой какой–нибудь тупой книги писателя, с умственным развитием, как у лоботомированного психопата, любящего разрисовывать мир в чёрные тона.
Но *** там.
Я расталкиваю всех. Их лица омерзительны. Это животные. Шерстяные морды. Измазаны тёплым воском. И он течёт прямо в их вечно голодные рты. Они рычат на меня. Пытаются укусить.
Но меня это не волнует. Я уже внутри. Стрелка сообщает мне, что туалет за углом. На ходу я вынимаю нож. Провожу пальцем по сенсору. Лезвие выскакивает на полдлины.
Забегаю за угол. Так я и думал.
Тут Святой. И четыре шлюхи.
Да, да. Все они. Прямо там – возле туалета. Передо мной. Они разыгрывают представление, напоминающее сцену из порно. Я в ужасе. Как в кошмарной жизни. Как в прекрасном сне. Почему в этом порно участвует Святой? Разумеется не по своей воле.
Несчастный заложник влагалищных обстоятельств.
Святой на полу. На спине. Две шлюхи держат его за руки. Третья сидит на ногах Святого. Они не дают ему пошевелиться. А применить силу и вырваться ему не дают его никчёмные добродетельные принципы, гори они в солнечном ядерном пламени. Гори они, как дни моей бессмысленной жизни. Гори они, как страницы этой уёбищной книги.
Зачем эти проказницы держат Святого? Нахуя?
Вот он ответ. Как озарение среди бесчисленных серых мыслей. Как гениальность абсурда. Ответ мне даёт четвёртая шлюшка. Блондинка. Она сидит на корточках, задрав юбку, над Святым. Вернее над его лицом. Её влагал…
Извиняюсь, её ****енище прямо над его удручённым, грустным лицом. Тухлая, влажная ****ощель. Она трясёт ей, как детской погремушкой. Трясёт и кричит:
– Посмотри, как она прекрасна! Посмотри! Не смей закрывать глаза! Разве ты не хочешь её поцеловать? Почему ты не хочешь смотреть на неё? Все ведь хотят. Ну давай… Потрогай! Она твоя хозяйка, разве ты ещё не понял?
Остальные три шлюхи смеются. Иголки под ногтями. Смеются и подбадривают четвёртую криками. Если честно – они сексуальны. И если бы они были привязаны к кровати, с ногами разорванными почти до шпагата – я бы их выебал. Но не сейчас.
Святому плохо. Он плачет. Я вижу, в каком он ужасе. Отвращение, мерзость, тошнота. Я понимаю. Мне больно это представлять. Святой первый раз посмотрел кино. Это было простое кино, но доброе, хорошее, про любовь и всё такое. Светлое и тёплое. Святой был так рад, что плакал от счастья. Смеялся и хлопал в ладоши. Одинокий человек в мире грязи, решивший, что своим примером он должен спасти всех от неизбежной участи возвращения к животному состоянию сознания. Он никому не делал ничего плохого. Никогда.
И посмотрите на него теперь. Эти шлюхи смеются и издеваются над ним. А одна трясёт своими похотливыми дырками прямо над его неосквернённым страстями лицом.
И ради этих людей Святой старается?
Я так их ненавижу. Сжимаю зубы до скрипа. До боли. Все мышцы наливаются огнём. Убить. Я хочу их убить. И, к сожалению, я осознаю, что вряд ли убью всех. Максимум двух шлюх – остальные скорее всего убегут. А что если…
Капля мочи.

–30– Красный квадрат –
 Капля мочи падает Святому на щеку. Смешивается с его слезами. Смех становится громче. Я больше не размышляю. С криком бросаюсь вперёд.
Шлюхи оцепенело замирают. Смотрят на меня. Открыли свои ****ые рты, пересосавшие миллиарды ***в. Не знаю, что это за эмоция. Ужас или умственная неполноценность. Но они не двигаются – мне это на руку. Может, это я не даю им шевельнуться силой мысли. Не знаю.
Я смотри на них. И понимаю, что хочу нарисовать картину. Красный квадрат. Так она будет называться. Я выложу рамку для картины их изуродованными моим ножом трупами. Их пальцы будут поломаны. Глаза будут в животе, а кишки во рту. А пол внутри  квадрата я залью их ****ской кровью. Это будет моя картина.
Красный квадрат.
Мой нож сверкает в электрическом пламени ламп. Лезвие заточено с обеих сторон. Несколько ложбинок – кровостоков. Зазубрины и шипы. Электронное управление выдвижением лезвия. Мне нравится мой нож. Я его украл, но Святой об этом не знает.
Правой рукой я замахиваюсь на бегу. Лицо искажено яростью. Я это чувствую. Нож заходит мне за спину. А потом резко вылетает оттуда прекрасной голубой молнией вместе с моим криком.
Я режу шлюху, что сидит над Святым. Блондинку. Режу ей обратную сторону руки. От плеча до кисти. Длинный глубокий порез. Вдоль. Белая блузка шлюхи открывается. Становится красной, потому что открывается кожа и мышцы. Кровь и мясо. Я улыбаюсь, когда нож слегка скрипит, проходя через локтевые суставы. Скребёт по кости, как пальцы старухи по крышке гроба.
Блондинка кричит. Я смотрю сверху вниз через декольте на её довольно сочные сиськи. Но не успеваю их порезать. Блондинка хватает израненную руку другой рукой, словно она взбесившаяся змея. Кричит, не как резаная, а постфактум.
Да сука. Это боль. Чувствуешь? Это то, что ты причиняешь другим людям. Приятно? Ты существовала в пленительных дворцах воображения и мысли, наслаждаясь телом только, как картинкой в зеркале. Но не теперь. Не теперь, когда горячая кровь льётся на пол и тебе на ноги. Теперь ты чувствуешь, что ты живое физическое существо. И чувствуешь обычный животный ужас, как и все.
Шлюхи убегают. Я поднимаю Святого. Мы ничего не говорим друг другу. Всё и так ясно. Святой быстро умывается в туалете, и мы, следуя примеру шлюх, покидаем кинотеатр.
Нам не нужны проблемы с полицией.

–31– Листья –
Святой не говорит мне, что я поступил плохо. Что я мог бы и не резать её. А я не говорю Святому, что ему следовало постоять за себя. Мы понимаем друг друга без слов. Мы один человек. Случилось то, что должно.
Мы гуляем молча. Ночь постепенно убивает день. Медленно и приятно, как яд. Лица вокруг становятся всё пьяней, всё развратней, всё неадекватней. Такие родные мне лица. Под тенями невообразимо огромных зданий. Беспросветное море агонизирующих огней.
Мы идём по аллее. По бокам электронные деревья. Чёрные и белые стволы и ветки. А листья… О боги, что это за листья! Смерть для эпилептика. Листья размерами от монеты до одеяла. Листья сверкают всеми цветами радуги и их самыми невероятными сочетаниями. Эти цвета вызывают в голове музыку. Но радуга эта неземная. Не из нашего мира.
Ярчайшие блики липнут к нашим со Святым телам, как поцелуи проституток с расплавленными губами. Мы превращаемся в искрящихся хамелеонов.
Святой улыбается во весь рот. Я тоже. Как можно грустить, наблюдая подобную красоту.
А вот и женщины. Девушки. Парни. И существа неопределённого пола. Из странных снов извращенцев.
Все они танцуют под фонарями и электронными деревьями. И мерцающий свет превращает их движения в завораживающий пляс жизни, совокупляющейся со смертью. Медленные, дёрганные движения, но такие прекрасные. Упругая, гладкая, блестящая одежда обтягивает задницы, груди, животы и ноги.
Хорошо, что я уже потрахался.

–32– Самоубийство –
Я думаю о соотношении рождаемости и смертности. Горстке богатых людей нужны рабы, чтобы жить подобно богам. Много рабов. Достаточно сильных. Достаточно разумных. Но не слишком. Рабов, заражённых страхом. Жизнь без мыслей. Жизнь ради выживания. Ради детей. Быть привязанным к одному месту. Не спорить, не думать. Только выполнять, что сказано.
Но они не смогут эксплуатировать тебя – если ты труп.
Самоубийство – это выход.
Но есть и другой – найти свой путь в обход общепринятой серой грустной дороги к могиле.
Я смотрю на всех этих людей. Они улыбаются. Зажимаются в томной темноте закоулков. Возбуждённо шепчутся. Целуются, обнимаются, смеются. Мы окружены людьми. Но мы одиноки. Мы так одиноки.
Некоторые берегут свои жизни. Будто всю жизнь ждут чего–то. Вот–вот начнётся что–то настоящее, интересное. Не может же всё это и быть моей жизнью. Весь этот туман и скука. Пошло оно всё на ***. Это ужасно, этот ****ец – вся эта ****ая хуйня вокруг тебя. Всё это и есть твоя жизнь. Ты не станешь избранным и героем.
Просто ещё один.
–33– Жертвы –
Вернёмся к ужасам. К этому тягучему страху, от которого немеет мозг. Темнота сгущается вокруг. Я вижу усталость в глазах Святого. Нам надо искать ночлег. На улице тепло? На улице тепло, но мы не будем спать на лавках и в подворотнях.
Можно не проснуться.
В этом городе обмана убивают исключительно ради развлечения.
Мы бродим по пёстрым улицам ещё час и болтаем о какой–то ***не, похожей на философию. Пока голоса вокруг не становятся тише. Яркие завлекающие огни ночных заведений сменяются тусклым светом фонарей.
Вот оно. Наше место для ночлега. Заброшенное здание. Тонкое и высокое. Крыша где–то там, тонет в вязких чёрных облаках. Это не здание, а иссохшееся тело тридцатилетней девственницы. Тело от головы до ног покрытое слепыми глазами – окнами.
Но не все глаза слепы. Кое–где я вижу огни. Оранжевые блики на облезлых стенах. Похоже на костры. Не одни мы ищем убежища в этом вертикальном гробу. Но делать нечего. Пора спать.
Внутри царит томный дух дневного жара. Вязкий воздух забивает лёгкие. Душит. Мы идём по длинному коридору. Впереди я вижу вертикальный разноцветный прямоугольник. Это выход на улицы с другой стороны дома. Мы идём словно во сне. Коридор это наша жизнь. Светящийся выход впереди – это смерть. По бокам другие коридоры, уводящие в лабиринты стен и дверей. Но мы не сворачиваем. Заворожённые мы идём на свет. Не можем остановиться. Мы забываем, что просто ищем место для ночлега. В косых глазах Святого я вижу разноцветный свет, а на лице, объятом тьмой, лёгкую полубезумную улыбку. Но я знаю, что он боится. Чтобы он не говорил про мир и про людей. Он просто боится, как и я. Боится темноты. И, как и все тянется к свету.
Мы не одни. Не одни. Несколько тёмных фигур, словно вырезанные из чёрной бумаги, преграждают нам путь. Перекрывают светящийся выход. В руках у них палки, топоры, металлические трубы. На лицах маски. Они смеются. Сегодня ночью они вышли повеселиться. Вышли на охоту.
А мы их жертвы.




–34– Лифт –
Мы тонем в полу. Ноги врастают в грязный бетон. Но ненадолго. Мы смотрим друг на друга. Я и Святой. Один человек. Сознание на подсознание. Или наоборот. И бежим. По запутанным коридорам. Эхо шагов гармонизирует с биением сердца. Пыль режет дыхательные пути изнутри. Дыхание сбивается. Я кашляю. Они ещё сзади. Бегут и кричат. Святой рядом. Главное не потерять его.
Я останавливаюсь. Оборачиваюсь. Святого нет. Я вынимаю нож. И смеюсь. Он мне не поможет. Таращусь изо всех сил в слепящую темноту.
– Сюда! – слышу я крик из–за угла. Это Святой. Я нахожу его. Он стоит напротив разъехавшихся дверей лифта, приглашающего нас в свою голодную пасть. Топот ног охотников уже близко. Думать некогда. Мы запрыгиваем в лифт. Бью ладонью по панели. На экране загорается число 66.
Лифт поднимается.
Мы смеёмся. Мы могли умереть. Но пока живы. Слышу подозрительный треск. Скрип. Скрежет металла. Лифт начинает дрожать. Снова разочаровываюсь в радости и надежде.
Лифт замедляет подъём. Несколько раз дёргается, словно в агонии. Замирает.
Уже падает.

–35– Глаза выцвели –
Это свистящее, щекочущее чувство в животе. Падение. Чувствую, как желудок подступает к горлу.
Вдруг лифт резко останавливается. И мы падаем на пол. Но мы живы. Двери открываются. Перед нами сырая кирпичная стена. А сверху тёмный проём. Выход на этаж. Мы выбираемся из лифта. И через секунду слышим скрежет, словно отчаянный стон потерявшего всё. И лифт падает. На этот раз до конца. Яростный грохот снизу и отдалённые крики охотников. Надеюсь, они не станут нас здесь искать. Смотрю на стену.
46.
Это сорок шестой этаж. С утра придётся спускаться по лестнице.
Мы бродим по покинутым квартирам. Ищем, куда прилечь. Старая рваная одежда, пыльная мебель, поблекшие фотографии. Прошлое повсюду. Смерть повсюду. Улыбки на фотографиях разрезаны трещинами. Глаза выцвели. Жутко. Смотрят и говорят:
– Однажды и от тебя останется лишь пыль, грязь и воспоминания.
Мы находим квартиру, выглядящую более–менее сносно. Заходим в спальню.
Кто–то спит на большой двуспальной кровати. Один в темноте. Я не знаю, что делать. Не хочу, чтобы этот кто–то привлёк охотников.
Святой начинает плакать. Я хочу избить его за эту оплошность. Но вдруг всё понимаю. Человек на кровати не выдаст нас. Он мёртв.
Вернее – она.

–36– Осьминог –
Она лежит на спине. Тёмные волосы разбросаны по простыням и подушке. Тёмная блузка разорвана. Одна молочно–белая грудь обнажена. Мягкий мёртвый холмик, направленный в потолок. Юбки на девушке нет. Но есть тёмные колготки. Они разорваны. Бледные овалы кожи ног в дырках, напоминают присоски осьминога.
Да ****ь. Осьминог ****ый просто.
Сухие глаза облизывают небо сквозь этажи и крышу. Дохлая девка мать её. Вот и всё.
Не могу оторвать взгляд. От её ног. От разорванных колготок. Взгляд скользит дальше по холодной коже. Туда – между ног. Трусики. Тоже разорваны. Цвет не разобрать.
Подхожу ближе. Святой плачет сзади.
На колготках. На трусиках. На ногах. На лице. На груди. На блузке. Везде. Бело–жёлтые следы. Жидкие раньше, теперь, как корка.
Это сперма. И я думаю: – Тут пытался размножиться не один человек.
Но я не вижу крови. Лицо девушки синее. На шее синяки. Следы жадных пальцев. А глаза, словно два шарика для пинг–понга, готовы выскочить из глазниц. Её задушили.
– Ей… Ей было так страшно… Так больно… – хнычет Святой: – И ей не лучше! Она всё ещё здесь… Заперта внутри этого тела. Разлагается внутри и кричит. Разве ты не слышишь?

–37– Шаги –
Я смотрю на Святого. В косых глазах сверкает тусклый свет от соседних небоскрёбов и огней дирижаблей, проникающий сквозь разбитые окна. Белые волосы взъерошены. На щеках блестящие полоски слёз. Лицо полно решимости.
Я ничего не отвечаю. Я, конечно, вижу много ужасов, которых вероятно не существует. Но мёртвых слышать не могу.
– Мы будем спать здесь, – говорит Святой. Вытирает слёзы и улыбается.
– Хотя бы этой ночью она не будет одинока, – говорит он.
Я не спорю. Это бессмысленно. Да и сил у меня уже нет.
Святой ложится на кровать. Рядом с девушкой. Делает это очень нежно и осторожно. Словно боится разбудить её.
Святой сжимает холодные пальцы мертвячки своими, пока ещё тёплыми. Он не смотрит ни на её полуобнажённые ноги. Ни на мёртвую, но от этого не менее соблазнительную грудь. Он смотрит ей в глаза. Насколько это возможно. Что–то шепчет ей. Я не слышу. Он закрывает глаза. И практически мгновенно его дыхание становится медленным и едва уловимым. Почти как у той, что делит с ним ложе.
Святой уже спит. Невинным спокойным сном младенца.
Я подхожу к окну. Выкуриваю одну сигарету, любуясь огнями ночного города. Шум досюда долетает приглушённо. Как из–под воды. Город, кажется почти мирным. Почти безопасным. Но я знаю, что это не так. Прямо сейчас всевозможные ужасы происходят там внизу. Странные события сводят людей с ума. А жестокость и насилие остаются безнаказанными.
Но меня это не волнует.
Я закрываю дверь в спальню. Я не оставлю Святого одного. На кровати больше нет места. Придвигаю кресло вплотную к двери. Сажусь. Вытягиваю ноги. Складываю руки на животе.
Если кто–то захочет сюда войти, то ему придётся перевернуть кресло вместе со мной.
Я смотрю на Святого. На изнасилованную и убитую девушку. Я знаю, что сказал бы Святой. Он сказал бы, что это сделали несчастные люди, которые в силу обстоятельств, независящих от них, не могут быть собой. Не могут заниматься чем–то интересным, полезным и настоящим. Не могущие созидать, подавленные извращёнными системами людского мира, они начинают разрушать. Их измученные души в механизированном обществе становятся бесчувственными. И они ищут смысл жизни в плотских и безумно–уродливых наслаждениях, чтобы почувствовать хоть что–то.
Но я думаю иначе. Эти люди – не жертвы. Просто в этом старом заброшенном здании, в компании таких же ублюдков, наедине с девушкой – они почувствовали соблазн власти над жизнью. Опьянели от чувства безнаказанности. А потом, освободившись от гнёта лицемерных правил, они показали свои истинные гнилые лица.
Морды животных. Звериные пасти. Примитивные сознания, подчиняющиеся инстинктам, неспособные выбирать. Неспособные сказать нет желаниям.
Я пытаюсь уснуть, но не могу. Уже полчаса меня не покидают тревожные мысли без определённого источника и конкретной причины. Стоит только закрыть глаза. И я слышу. Шаги за дверью. Шаги людей с безумными лицами под гротескными масками. Шаги людей, жаждущих крови. Я вздрагиваю и просыпаюсь.
Но вскоре усталость оказывается сильнее. Буквально насильно она ввергает меня в беспокойный, наполненный кошмарами сон.

–38– Сон –
Во сне меня захлёстывает безнадёжное отчаянье. Я в ужасе от того, что я не выбирал, где и когда родиться. Я был вброшен в жизнь и вынужден пройти свой путь, где я практически ничего не могу изменить. Ведь всё уже обусловлено цепочкой предыдущих событий. Каждая моя мысль и действие, навязаны прошлым. Поэтому настоящее и будущее будут такими, какими должны быть. А я просто вынужден продолжать играть в эту игру, под названием жизнь, как будто это имеет какой–то смысл. Притворяться, что принимаю решения. Словно можно что–то кардинально изменить. Будто это имеет значение. Каждый день играть в игру, где не выиграть.
Но вот сон меняется. И я вижу двух людей счастливого и несчастного.
Несчастный старается везде успеть. Всё охватить. Везде победить. Старается просчитать жизнь на много шагов вперёд. Слишком много думает о причинно–следственных связях. Гонится за тем, что в теории должно приносить счастье. Не делает то, что действительно доставляет радость. Считает, что каждый шаг очень важен, поэтому боится действовать. Долго, болезненно и тревожно всё обдумывает.
Счастливый ни за чем не гонится. Когда он хочет что–то делать – то делает. Не хочет – не делает. Осознаёт временность всего. Делает шаги шутя.
Сон вновь меняется. Я возвращаюсь сюда. На сорок шестой этаж. В спальню с трупом. Смотрю на всё сверху. Парю под потолком. Приземлюсь в своё спящее тело. Со стороны оно выглядит жутко. Смотрю на кровать. Святой спит. Девушки нет. Я будто тону в ужасе. Тело замерзает и немеет. Мысли путаются. Хочется убежать, но нет возможности.
Девушка стоит лицом к окну. Стоит, эротично оттопырив попку в рваных колготках. Делает вид, что дышит воздухом. Но грудь и спина её не шевелятся. На лице приклеенная зубастая улыбка. Глаза, как две льдинки.
Она поворачивается ко мне. Левая грудь с чёрным соском вываливается сквозь дырку в блузке. Она идёт ко мне.
Ну, как сказать идёт. Она делает неуклюжий шаг, как в невесомости. А через секунду её нога вместе с остальным телом приземляется возле моего кресла.
Я не могу шевельнуться. Не могу кричать. Не могу позвать Святого. Она стоит надо мной. Наклоняется. Спускает мне штаны. Мне не нужно смотреть себе в промежность. Я знаю, что возбуждён. Она садится на меня. Обхватывает холодными ногами. Одними ноготками раздвигает рваную эластичную ткань колготок. Отодвигает трусики. Освобождает пространство для соединения.
Живого и мёртвого.
Берёт мой член. Странно, но её руки горячие. Вставляет мой *** себе в ****у. Я вновь ожидаю могильного холода, но там внутри горит адский костёр. Он обжигает мою плоть. Странное, болезненное, но наслаждение. Может Святой прав. Она действительно ещё там. Разлагается.
Она извивается на мне, как змея. Делает выпады нижней частью живота и бёдрами ко мне. Потом от меня. Ритмично и томно. Медленно, затем быстрее. Она стонет.
Протягиваю руку, сжимаю её обнажённую бледную горячую грудь. Оттягиваю от основания до соска, потом назад. И снова. Ей нравится.
Я осознаю, что вновь владею телом. Но бежать уже не хочу. Пальцы другой руки засовываю ей в рот. Она медленно с удовольствием обсасывает их от ногтя до основания. Я закрываю глаза от наслаждения.
Когда открываю – всё меняется. Она откусывает мне пальцы. И глотает. Но мне не больно. Я просто смотрю, как кровь хлещет из обрубков. Два кристалла её глаз теперь смотрят из ноздрей девушки. Безумно вращаются. Из глазниц мертвячки торчат мои пальцы. По одному в каждой. Сгибаются, разгибаются, вращаются, как черви переростки. Словно показывают куда–то.
Но я не понимаю.
Во рту у неё больше нет зубов. Я понимаю, куда они провалились, когда она влагалищем отгрызает мне член. Скачет на моих окровавленных вялых яйцах и смеётся, не как ****утая, а постфактум.
Я просыпаюсь. Залезаю рукой в штаны. Всё на месте.
Сквозь разбитое стекло проникает мягкий свет летнего утра. Вдыхаю свежесть. Но не чувствую, что отдохнул. Смотрю на кровать.
Странно. Девушки действительно нет. Только Святой. Но почему он лежит в одних трусах? Неужели мертвячка забрала одежду Святого и ушла? Но как? Я же загораживал дверь. Смотрю в окно. Может, выпрыгнула?
А вот же она! Замечаю мёртвую руку. Её всё ещё сжимает Святой. Просто он разделся и накрыл девушку одеждой. Только вот зачем?
Бужу Святого. Говорю, что нам пора устраиваться на работу. Он просыпается с улыбкой. Снимает одежду с трупа и одевается. Типа ничего особенного не произошло.
– Зачем ты разделся? – спрашиваю, уже зная ответ.
– Она попросила меня, – отвечает Святой:
– Сказала, что ей холодно. Но не волнуйся.
– Почему?
– Она уже ушла.

–39– Вздрагиваю –
Лестница бесконечная. Мне так кажется. Мы спускаемся слишком долго. Каждый следующий лестничный проём похож на предыдущий. За окнами одни и те же стены соседних домов. Вид никак не меняется.
Я устаю. Мне страшно. Мне кажется, что мы и будем так идти. Вниз и вниз. Вечно. Спуск в бездну. Пока я не завалюсь на сырых грязных ступенях и не начну кричать. Или пока не выйду через окно. Очень заманчиво. Я реально обдумываю этот вариант. Но к несчастью через четыре этажа мы выходим на улицу.
Никого не встречаем.
Оборачиваюсь. Поднимаю голову на наш спальный дом. Днём выглядит ещё уродливей. Словно разглядывать труп недельной давности под микроскопом. Я думаю о мёртвых.
Сколько их ещё на этих бесконечных этажах? Сколько мёртвых лежат там и ждут, когда им помогут уйти?
– Она уже ушла, – вспоминаю слова Святого.
Вздрагиваю.
Вокруг много людей. А машин ещё больше. И всё двигается и скрипит, и гудит, и нервничает. Город живёт. Бурлит. Только блюдо это отравлено.
Люди спешат на учёбу. На работу. По магазинам. Развлекаться. В спортзал. В кафе. К любимым и друзьям. На воровство. На убийство. На изнасилование. У всех свои дела.
Святой улыбается небу и солнцу. Подмигивает людям.
Я зеваю. Обнаруживаю в рюкзаке мусор. Какие–то бумажки. Пустые пачки из–под сигарет. Бутылки.
Отстаю от Святого. Нахожу большой мусорный контейнер. Избавляюсь от мусора.
Взгляд цепляется. Что–то бледное. Продолговатое. Смотрю внимательней.
Нога ребёнка. Торчит из мусорной кучи. Среди объедков и рваного целлофана (и моих пачек из–под сигарет). Ему года полтора. Не больше. И никогда не будет больше.
Вижу на ноге красноватые точки. Не точки, а дырки. Черви проложили внутри ребёнка тоннели. Несколько кусков ноги отгрызено. Кошки, крысы или собаки. Какая теперь разница.
Святой не видит этого. Я рад. Мы идём дальше.

–40– Склад и Склеп –
Мы добираемся до Склада на метро. Денег нет, поэтому приходится побегать от контролёров. Но вот всё позади. Склад перед нами.
Территория огорожена ржавым сетчатым забором. Колючая проволока сверху. Но в ней нет смысла. Весь забор разорван дырками, куда можно проехать даже на машине.
Я – человек, который всего боится. И этот факт начинает меня пугать.
Понимаете?
Мрачное место. Пустырь. Повсюду машинное масло. Мелкие бриллианты битого стекла, сверкают, как рыбья чешуя. Трубы. Много труб. Выступающих из–под земли. Переплетающихся. Возвращающихся в бездну. Вокруг эстакады. Одна над одной. Они перекрывают друг друга. Машины нескончаемым потоком несутся по ним. Как грязная кровь по венам больного животного.
Эстакады. Невозможно определить, где заканчивается одна и начинается другая. Так плотно они присовокуплены. И если посмотришь сверху на их бездушное бетонно–металлическое переплетение, то увидишь девятиконечную звезду.
Я знаю. Я видел это место, когда гулял по крышам. Уже тогда оно вызывало у меня смутную тревогу, граничащую с полнейшим умственным помешательством.
Прямо под тенями эстакад административное здание. Напоминает готический собор. Три этажа. Массивные металлические двери с резным узором на центральном входе. Я называю его  – Склеп.
 Слева невообразимо огромный ангар. Цвет металлической грязи и ржавчины. Куполообразная крыша едва не касается дна эстакады.
Это и есть Склад. Транзитный склад. Здесь ничего не задерживается надолго. Одни оставляют. Другие тут же забирают. И везут дальше. Что? Куда? Я не знаю. И не хочу знать.
 Старые рельсы покрывают пустырь подобно паутине. Текут дальше и теряются в ангаре. Металлический скрежет и машинный гул врывается нам в уши. Невыносимая боль. Но скоро мы привыкнем. Человек ко всему привыкает. Почти.
Он пульсирует. Он набухает словно гнойный нарыв. Я про Склад. Вокруг постоянно носятся грязные обеспокоенные люди. Что–то кричат. Что–то хотят. Несколько чудовищного вида локомотивов с вагонами, напоминающими огромные космические корабли будущего, одновременно въезжают и выезжают из ангара. Про грузовики с прицепами я молчу. Их так много, и они так быстро сменяют друг друга, как игрушки у избалованного родителями ребёнка.
В этом адском механизме. Уже скоро. Мы станем винтиками. Чтобы выжить. Чтобы осуществить мечту. Это очень опасное место. И я боюсь за себя. Но ещё больше за Святого.
Смотрю на Святого. Он настроен оптимистично. Хоть бы раз понервничал, как я. Мудак.
Мы киваем друг другу. И входим в Склеп. Через двери, напоминающие ворота в ад. Мы хватаем дверную ручку одновременно. Будто у нас одна рука на двоих.

–41– Злой и Зубы –
Не буду утомлять тебя подробностями нашего собеседования. Потому что это ****ая скукотища.
Нас принимают на работу. Мы подходим. У нас нет денег, нет родственников и нет выхода. То, что им нужно. То, что им нужно, чтобы мы выполняли всё, что они скажут. Выполняли и помалкивали.
Управляет тут всем один человек. Мы мельком видим его. Но мне хватает, чтобы дать ему имя.
Злой. Так я его буду теперь называть. Крепкий. Аккуратно постриженные волосы и ногти. Холодный. Безумный взгляд. Злорадная улыбка, оголяющая правый клык. Надменный. Наделённый властью и кайфующий от неё. Любит унижать женщин. Садист. Убивал.
Да, всё это я понял лишь мельком, увидев его. Иногда, правда лежит на поверхности.
У Злого есть правая рука. Зубы. Я называю его Зубы. Тощий. Длинный. Сгорбленный. Сутулый. Неуверенный. Вероятно умный. Думаю, отвечает за технические аспекты управления Складом. Лысеющий. Лопоухий. Жирные волосы. Круглые мутные очки. Думаю, любит стоять на четвереньках с кляпом во рту. И чтобы женщина средних лет с дряблыми формами топталась ему сапогами со шпильками по спине. А возможно он не отказывается ощутить приятную силиконовую мощь и упругость страпона в анальном сфинктере. Я *** его знает.
Чуть не забыл. Самая важная деталь. У Зубов огромные зубы. Они занимают всю нижнюю половину лица. Они наполовину открыты даже, когда он плотно сжимает губы. Огромные, жёлтые, неровные. Напоминают осколки кирпича, небрежно расхуяренного молотком. И так же небрежно и криво всаженные в дёсны.

–42– Шесть –
Вместе с нами на работу принимают ещё шестерых. Они мне сразу не нравятся.
Первый – Поллица. Я называю его так, потому что левая половина головы и лица у него гладко выбрита. А правая покрыта густыми чёрными волосами. Сильный. Задиристый. Лидер. Жестокий.
Второй – Жирный. Я называю его так, потому что он жирный.
Третий – Скользкий. Я называю его так, потому что внешне он напоминает ребёнка от женщины, которую трахнул какой–то типичный представитель отряда пресмыкающихся. Пытается всем угодить, но за спиной говорит про каждого выдуманные мерзости. Вся кожа покрыта слоем вонючего масла.
Четвёртый – Красивый. Я называю его так, потому что думаю – девушки от него текут. Смазливый. Весёлый. Уверенный в себе. Легкомысленный.
Пятый – Забитый. Я называю его так, потому что выступающая из–под одежды часть его кожи покрыта татуировками. А ещё, потому что он стеснительный. Робкий. Никогда не смотрит прямо в глаза. Жертва домашнего насилия в детстве. Не сексуального. Болезненная привязанность к матери. Подавленное половое влечение. Ненавидит и любит её. Ненавидит и любит боль. Грустный. Жертва.
Шестой – Робот. Я называю его так, потому что его слова, мысли и движения напоминают действие отточенного холодного механизма. Умный. Лишённый эмоций. Актёр, который не знает, зачем играет.
Уверен – все шестеро были знакомы ещё до того, как пришли на Склад. Что–то вроде шайки.
Я – Нервный, Святой, Поллица, Жирный, Скользкий, Красивый, Забитый, Робот. Это наша команда. Наша бригада. Вместе мы будем работать грузчиками на Складе.

–43– Лицемер –
Наш непосредственный руководитель – Лицемер. Общается с нами вежливо, но в душе – ненавидит. Обманывает, чтобы добиться своих целей. Меняет маски на лице. Сам не знает, чего хочет на самом деле. Гонится за материальными ценностями от безысходности.
Я разбираюсь в людях.
Целый день мы загружаем и разгружаем. Носим тяжеленные коробки и прочую поебень. Под металлическим жутким небом склада. Среди тысяч таких же как мы. В дыму. В грязи. В поту. Среди бездушных машин и вони. В темноте.
 А Лицемер командует. Курит и командует. Стоит в сторонке. Иногда делает вид, что помогает. Некоторые в это верят. Но меня он не наебёт. Лицемер ***в. Знаю я таких.
Понятия не имею, что мы таскаем. Но думаю это что–то страшнее оружия и наркотиков. Не меньше.
–44– Бабочки –
И вдруг. Среди всей этой мерзости. Святой видит бабочек. Девять штук. Не знаю, как они здесь оказались. И он начинает смеяться и радоваться. Он прыгает и хлопает в ладоши. Счастливый он гоняется за бабочками, желая поймать, чтобы погладить. Но промахивается. И от этого смеётся ещё больше.
Поллица. Жирный. Скользкий. Красивый. Забитый. Робот. Все они сначала недоумевают. Потом тоже начинают смеяться. Святой кивает им. Он думает, что они радуются красоте и невинности жизни, как и он. Но нет. Они издеваются. Я знаю точно. Я вижу это явно. Они смеются над ним, как над дурачком. И я ненавижу их за это. Будто они смеются надо мной. Они не знают его. Какой он умный. Добрый. И не узнают. Продолжат насмехаться, потому что он не похож на них. Не опутан сетями греха, невежества и глупости.
– И ради этих ублюдков Святой пишет книгу. Их жизни он хочет улучшить, спасти, – думаю.
Лицемер надевает маску осуждения. Неодобрительно высказывается в адрес насмехающихся. Но когда он отворачивается – я вижу злорадный смех, издевательски исказивший его ****ое лицемерное лицо.
Мы продолжаем таскать. Работаем. К концу дня я перестаю чувствовать тело. Сознание куда–то уплывает. Завтра у меня будет гореть болью каждая мышца. Даже Святому тяжело. Он устаёт.
Но в конце рабочего дня нам платят. Хорошо платят. И это придаёт мне сил.
Подходим к выходу из склада. Все расходятся. Машинный гул стихает. Наслаждаюсь тишиной. И грязным воздухом Энгельгарта, который после дымных миазмов склада, кажется чистейшим и даже вкусным.
Хочу посчитать, сколько мы заработали вместе.
– А я отдал деньги, – говорит Святой.
Я останавливаюсь:
– Кому ты их отдал? Зачем?
– Ребята мне сказали, что первая зарплата идёт на благотворительность.
Беру Святого за руку. Мы возвращаемся. Шайка ещё здесь. Стоят в кругу. Склонив головы. Что–то обсуждают. Посмеиваются. Когда мы подходим – они становятся в линию. Молча смотрят на нас. Ухмыляются.
– Кому ты отдал деньги? – спрашиваю.
Святой показывает пальцем на Жирного.
Бросаюсь вперёд. Нельзя медлить. Нельзя разговаривать. Только неожиданность. Надо застать врасплох. Подавить. Испугать. По–другому с такими нельзя. Только жёстко. Как они заслуживают.
Быстрая схватка. И вот Жирный стоит раком. Кричит. Правая рука его завёрнута за спину в нескольких миллиметрах от перелома. Лезвие моего ножа гладит его девятнадцатый подбородок. Беспокоюсь, как бы длины лезвия хватило, чтобы преодолеть слой жира, если он всё же решит не возвращать деньги.
Жду, что кто–нибудь из шайки попытается меня остановить. Но они просто расходятся шире. Наблюдают. Так я и думал. Никто не хочет подставлять свою шкуру.
– Верни деньги! – говорю.
– Ты не понимаешь, тут так при… – мямлит он.
– Не ****и, – говорю и прижимаю лезвие сильней.
Это работает. Левой рукой Жирный начинает шарить по карманам. Неуклюже. Штаны сидят плотно. Облегают складки. Жирная рука не может пролезть в карман. Смешно. Но он справляется. Возвращает деньги. На глазах слёзы злости.
Смотрю на Святого. Расстроен. Другого я и не ждал.
Уходим. Они молча смотрят нам вслед. Когда я оборачиваюсь, все стоят там же и ухмыляются.
Все, кроме Жирного.

–45– Курю и пью –
С наслаждением закуриваю. Мы покупаем вино, еду и сигарет. Снимаем неплохую комнату в небоскрёбе. Там даже есть старый радиоприёмник. И две кровати.
И вот мы на крыше. Тёплый летний вечер. Я уставший, но сытый и довольный. Курю и пью вино. Из радиоприёмника вместе с хрипами доносится какая–то весёлая танцевальная мелодия. И Святой очень смешно танцует. И расставляет руки в стороны. Хочет обнять небо и весь мир заодно. А я смеюсь. Но не как те шестеро. Искренне, радостно и счастливо.
Выдыхаю дым. Делаю глоток. Смотрю на бесконечные переливающиеся электрические огни Энгельгарта. И этот город уже не кажется таким пропащим и мрачным. Я слишком высоко, чтобы разглядеть уродливые детали.
Надежда. Давно забытое чувство ощущается приятным мягким теплом в животе и груди. Мы заработаем сколько надо. И мы выберемся отсюда. Уедем навсегда. Туда, где всё будет хорошо. Лишь немного терпения. И всё получится.
С улыбкой смотрю на небо. На сотни тёмных, обведённых лампочками дирижаблей.
Стая птиц. Лениво направляю на них руку. Тренирую телекинез. Открытая ладонь с расставленными пальцами. Сквозь неё протекает энергия. Я целюсь в птиц. Веду их ладонью.
Святой танцует, смеётся и ничего не видит.
В стае одна пара крыльев замирает и немеет. Чёрный пернатый комочек молнией падает вниз.

–46– Имена –
Так проходит год. Сезоны сменяют друг друга.
Цветёт. Умирает. Разлагается. Возрождается.
Тепло сменяется холодом. И обратно. Но на Складе всегда жарко. Мы работаем, как проклятые. Как рабы. До изнеможения.
Мы хорошо зарабатываем. Уже можем позволить себе не просто хорошее жильё, но с излишками. Но мы не позволяем. Мы копим. Копим деньги на билеты в Скайклауд. На билеты в рай.
В свободное время Святой пишет книгу. А я пью, курю, трахаюсь, тренирую телекинез и читаю. А ещё мы много гуляем вечерами. Чаще всего по крышам, где меньше людей.
Мы покупаем себе простенькие телефоны и электронные удостоверения личности в виде колец. Теперь нам платят не наличными, а переводят средства на счёт. Теперь у нас есть имена. Теперь мы люди. Настоящие.
Я – Бесесс.
Святой – Сатори.
Но мне не нравятся эти имена. Нервный и Святой лучше.
Теперь у меня есть надежда. И от этого страшнее ещё больше. Я боюсь за себя, а за Святого сильнее. Себя мне не жалко. Я никчёмный. Но Святой старается. Правда старается. Ради тех, кому всё равно. Я говорю ему это.
– Не бойся, – отвечает он: – Знаешь, почему мы различаем цвета?
– Потому что их много.
– Правильно. Потому что есть альтернатива. Отличительные признаки. Если ты чувствуешь, что твоё тело и всё вокруг есть невечное, временное, разрушаемое, значит в тебе есть и что–то вечное, бессмертное, что невозможно повредить. Если бы не существовало вечного, ты не способен был бы разглядеть и временное. Понимаешь? Если бы всё было чёрное – мы бы не знали, что оно чёрное. Если бы всё было тленно – мы бы не знали, что оно временно.
Я киваю. Но я не согласен. Всё конечно звучит складно и логично.
Но я не думаю, что мир подчиняется законам человеческой логики.
Ещё Святой говорит, что каждый поступок важен. И хорошие поступки лучше.
Может быть. Только если хорошие дела по цепочке приведут к развитию человечества, при котором, они воскресят всех мёртвых прошлого и меня в частности, ради счастливой, вечной, райской жизни.
А если нет, то какая мне нахуй разница?
Зачем мне стараться ради счастливого будущего, которого я никогда не увижу?

–47– Коробка –
Многое происходит за этот год. Я много раз спасаю Святого от смерти и увечий. Он много раз спасает мою душу от бездны бессмысленности и безысходности. У нас бывают весёлые вечера, когда, несмотря на боль во всём теле от тяжелейшей работы, мы веселимся и узнаём нечто новое. Бывают грустные и скучные вечера.  Но это не самое интересное.
Самое интересное, что за этот год Святой умудряется спасти жизнь каждому из мерзкой шайки в нашей бригаде.
Да, да. Ты не ослышался(ась).
Поллица. Жирный. Скользкий. Красивый. Забитый. Робот. Все они теперь обязаны Святому жизнью. Буквально. Хотя за год они лишь подтверждают моё первое впечатление на их счёт. Алчные, тупые, моральные импотенты.
Расскажу подробнее.
Мы на Складе. Как обычно. В грязи и в поту. Среди вагонов, прицепов и гор коробок. Я и Робот работаем внизу. А Святой, Поллица, Жирный, Скользкий, Красивый и Забитый – наверху. На горе коробок. Почти под потолком Склада. Им надо что–то найти. Какой–то товар. Не помню, что именно. И вот они роются там – на девятнадцатиэтажной высоте. Я постоянно поглядываю вверх. Переживаю за Святого. Я не боюсь, что он сорвётся. Он ловок, силён и отлично владеет своим телом. Боюсь, что кто–то столкнёт его. Ради шутки. Или просто так. Или из мести за то, что он не похож на них.
И когда одна из маленьких фигурок теряет равновесие. Кренится. Падает. И повисает, зацепившись рукой за край коробки. Повисает над смертью. Я думаю, что это Святой.
Но нет. Это Поллица. И держится он не за коробку. А за руку Святого. Никто больше не помогает. Все боятся, что сорвутся сами. Но не Святой. Как обычно готов пожертвовать собой ради других. Даже ради такого дерьма, как Поллица.
Моё сердце колотится. Коробка, на которой стоит, согнувшись Святой. Стоит и держит Поллица. Эта коробка начинает ехать. Скользит к краю.
– Уходи! – кричу: – Бросай его, или вы вдвоём упадёте!
Но Святой не бросает. Он держит. Держит до последнего. А коробка всё едет и едет. Край уже близко. А дальше десятки метров падения. Грязный, промасленный пол склада. Раздробленные кости. И смерть.
Но Святой не бросает. Коробка уже у края. Я отворачиваюсь. Не хочу на это смотреть. Жду. Секунду. Вторую. Третью. Ничего не происходит. Никто не падает. Никто не кричит. Смотрю вверх.
Коробка остановилась. Я не знаю почему. Святой вытаскивает Поллица обратно. Из бездны. И смеётся.
А я знаю, что когда он спустится – сам убью его.
Первое спасение.

–48– Жду –
С Жирным всё проще. Этот инфаркт ходячий любит побродить по Складу в наушниках. Но уже не любил бы, если бы не Святой.
Грузовик сдаёт назад. Туда, где идёт Жирный. Идёт и ничего не видит и не слышит. Водитель тоже не видит Жирного. Тот в мёртвой зоне. И водитель даёт полный ход.
Я вижу это. Я не хочу смерти Жирному, но и понимаю, что мне его не спасти. Поэтому просто наблюдаю. Жду, когда колёса с радиусом в два метра раздавят Жирного. Жду, когда от давления массы грузовика кожа Жирного лопнет, как плохой презерватив. Жду, когда литры жёлтого жира вместе с кровью разукрасят пол склада. Забрызгают коробки, стены и людей.
Жду.
Но появляется Святой. Он прыгает и отталкивает Жирного. Едва не попадает под колёса сам. Оба падают. Святой сдирает в кровь колени и ладони. До мяса.
Жирный выглядит недовольным. Мне кажется – он даже не понимает, что секунду назад мог стать лужей жира.
– Не трогай меня, – ворчит он на Святого. Смотрит на проезжающий грузовик. На Святого. Снова на грузовик. Что–то бормочет и, нахмурившись, уходит.
Второе спасение.

–49– Отсасывает –
Это смешно. Это ****ец, как смешно. Но Скользкого кусает ядовитая змея. Я не знаю, откуда она на Складе. Но думаю, в этих бесконечных коробках есть вещи и пострашней.
И снова Святой приходит на помощь. Он вызывает врачей. А пока они не приехали. Он оказывает первую помощь Скользкому. И… И он…Охххх…
И ОН ОТСАСЫВАЕТ ЯД ИЗ ВОНЮЧЕЙ НОГИ СКОЛЬЗКОГО, ПОКРЫТОЙ МЕРЗКИМ МАСЛОМ!!!
Фу, ****ь.
Третье спасение.


–50– Нектар –
Красивого мы спасаем вместе. И это происходит не на Складе. Очередной вечер. Мы гуляем по городу. Я пью и курю, взглядом подыскиваю себе шлюху на вечер. А Святой, как обычно увлечённо рассуждает о мире и месте человека в нём. О смысле жизни и прочей поебени.
И вдруг мы замечаем знакомое лицо. Прямо возле бара под названием «Влажная промежность девственницы».
Это Красивый. В своём лучшем костюме. Наверно. С красивым белым галстуком в чёрный горошек. Он лежит на тротуаре. Навзничь. Бледное лицо. Глаза полузакрыты.
А люди проходят мимо. И всем насрать, как и мне. Но не Святому. Я гляжу в его сострадательные косые глаза и понимаю, что он не успокоится, пока не поможет Красивому.
Мы подходим к телу. Запах спирта. Перебрал.
Вдруг. Красивый дёргается. В горле что–то клокочет. Он начинает блевать. Блюёт лёжа на спине. Не переворачивается. Блюёт себе на лицо. И если мы не повернём его, то он захлебнётся.
Мы поворачиваем. Уводим его с людной улицы. Позволяем проблеваться. Содержимое желудка Красивого попадает мне на одежду. А у Святого все руки в этом нектаре.
Красивому легче. Странно, но он узнаёт нас. Лезет обниматься. Ну уж нет. Отталкиваю его. Святой ловит.
Красивый всё ещё пьян. Ноги, как мокрые верёвки. Берём его под руки. Но он уже соображает. Немного. Помнит, где живёт. И может объяснить. И мы ведём его домой.
Обычная безликая комната в многоэтажке. Как и у нас со Святым. Но когда Красивый вялыми руками открывает дверь – я вижу разницу. Целых четыре.
Он живёт с четырьмя девушками. Я сразу называю их – Дерзкиесиськи, Ебливаяжопа, Стройняшка и Таинственныеглаза.
И они сразу пищат. И визжат. И пугаются. И вырывают Красивого из наших рук.
Думаю, теперь он в безопасности.
Четвёртое спасение.
–51– Дно озера –
Когда на Склад приезжает грузовик с герметичным, практически вакуумным, кузовом, я знаю – что–то случится. Но ничего не происходит.
В конце дня мы выходим из Склада. Впереди шайка. Поллица. Жирный. Скользкий. Красивый. Робот.
– Забитого нет, – говорит Святой.
– И что?
– Я видел – он работал сегодня, а теперь его нет.
– И что?
– Давай вернёмся, может с ним что–то случилось.
– Ну, давай.
И мы возвращаемся. На Складе никого. Мёртвая тишина. И разлагающиеся тела машин. И грязь. И масло. И бесконечные ряды полок с коробками. Мы ищем долго. Но никого не находим.
– Может, он ушёл раньше? – предполагаю я.
Святой пожимает плечами. Расстроен. Опять. Переживает.
Мы собираемся уходить. Но вдруг я слышу удар. Очень глухой. Как из подвала. И мычание. Тихое. Ворчливое. Жуткое.
 Святой не слышит. И я думаю не говорить ему, что слышу. Но говорю. Теперь и он слышит. И мы идём на звук. Я ожидаю увидеть избитое тело Забитого где–нибудь под коробками.
Но мы находим только герметичный кузов. Закрытый снаружи. Створки замотаны проволокой. А внутри бьётся и стонет, чья–то ещё пока живая душа. Бьётся всё тише.
И мы разматываем проволоку. И открываем кузов. И вытаскиваем оттуда тело Забитого. Тело с синим лицом. Тело с закатанными глазами. Бездыханное тело.
Я отворачиваюсь и закуриваю. Мне больно на это смотреть. Хоть я и не люблю Забитого. И всех остальных людей в мире. Я не желаю им смерти.
Святой проводит над телом Забитого ряд едва уловимых манипуляций. Кашель. Я слышу кашель. И натужное тяжёлое хриплое дыхание. Дыхание человека, едва успевшего всплыть на поверхность со дна озера.
Забитый жив. Пятое спасение.
–52– Кровь –
Робот всегда такой механистичный. Холодный. Бездушный. Металлический. Я думал, что у него нет крови. Но я ошибался.
Святой и Робот вдвоём поднимают коробку. Она рвётся со стороны Робота. Оттуда вылетают мелкие острые металлические штыри. Они пронзают ноги и руки Робота. И я вижу кровь. Очень много крови. И она не останавливается. А Робот всё бледнее и бледнее. И вообще выглядит расстроенным и удручённым. Будто тоже думал, что у него нет крови. Что он логичный робот. Идеальный и бессмертный. А тут такое.
Святой. Святой вызывает врачей. Святой рвёт свою футболку. Святой накладывает давящие повязки на ноги и руки Робота в правильных местах. И с правильной силой затяга. Чтобы кровь остановилась. Но и чтобы конечности не отмерли, пока не приедут врачи. Пока они не зашьют раны. И только благодаря Святому – Робот выживает.
Шестое спасение.

–53– Идеал –
И каждый день я боюсь. Боюсь всего, что меня ждёт.
И радость приносит мне только боль. Теперь я боюсь радоваться. Когда радуюсь – просыпается такая невыносимая тоска и отчаянье, что лучше сдохнуть.
И только в атмосфере паранойи и безнадёжности – мне хорошо. И я читаю ужасы, чтобы поддерживать себя в этом состоянии.
А ещё я вспоминаю детство. Я строил башню из песка рядом с домом. Вернее это была грязь. Откуда там песок. Я строил башню. Я проявил терпение и построил. И она мне нравилась. Она была хорошей. Но не идеальной. Я чувствовал это. Она была своеобразной и красивой. Но я пытался сделать её идеальной. Хотя она и так была хорошей. Исправлял тут и там. И в итоге башня развалилась. Её уникальность поддерживала структуру в целостности. А мои исправления всё испортили.
Тогда я понял. Неидеальное – не значит плохое. И если ты пытаешься сделать что–то идеальным (по твоим представлениям) – ты это разрушишь.


–54– Суеверие –
Мы работаем каждый день, как проклятые. Иногда мне хочется лечь. Закрыть глаза. Умереть. Послать на *** Святого и наши мечты. Но потом что–то происходит. Я отвлекаюсь. И снова работаю.
Иногда я вижу своё будущее. И мои руки в крови. А Святой плачет. Но как–будто на этаж выше. Плачет через потолок. Высокий потолок. Я не хочу, чтобы он плакал. Но неизбежность не называлась бы так, если бы её можно было избежать.
Святой рассказывает всем о нашей мечте. Поллица. Жирный. Скользкий. Красивый. Забитый. Робот. Теперь они знают. Я вижу в их глазах насмешку. Злорадство. Будто они знают, что у нас ничего не получится. Уверены в этом.
И мне страшно. Страшно, что они правы. Эта холодная тревога. Это глупое суеверие, но мне кажется, оно работает. Я боюсь этого.
Глупое детское суеверие. Не рассказывай никому своё желание, или оно не сбудется.

–55– Собака –
Гружу. Таскаю. Потею. Курю. Пью. Страдаю. Снова вспоминаю родителей. Они пьяные или обдолбанные. Не помню точно. Лежат на полу. На грязном, липком, вонючем полу. Лежат, как два трупа. Дыхание едва уловимо. Обнимаются. Наверно, это любовь.
Чёрная собака. Огромная чёрная собака заходит к нам в квартиру. И я хочу обоссаться от страха, но не могу, потому что недавно ходил в туалет. А она подходит всё ближе. Глухо басисто рычит. С больших белых ножей, которые только еблан назвал бы зубами, на пол капают слюни. А я стою. Вжимаюсь в стену. И начинаю планировать, как сложится моя жизнь после кастрации.
А собачка всё ближе. Лохматая такая и здоровая, как медведь. Идёт ко мне уверенно. Мне кажется, что даже стоя на четырёх лапах, она выше меня. Подходит вплотную. Чувствую её горячее дыхание на лице. Обнюхивает. Шумно и влажно. Сначала лицо. Потом шею. Потом живот. И ниже. Ещё н…
И вдруг что–то тёплое и влажное льётся на мою ладонь. Я думаю, что это кровь из огромной мясной дыры на бывшем месте моего малолетнего хозяйства. А боли я не чувствую пока из–за шока. Жду обморока. Жду смерти.
Но нет. Это не кровь. Это слюни. Собака лижет мне ладонь. Она добрая. А рычала она на пьяных или обдолбанных родителей.
И вдруг у меня возникает идея. Наивная детская идея, как стать свободным.
Я решаю покормить собаку.
Нахожу что–то похожее на мясо в холодильнике. Показываю это собаке. Она виляет хвостом и облизывается. И я ложу мясо на родителей. По куску на каждого.
– А вдруг, – думаю я: – Вдруг, она начнёт есть мясо и заодно съест родителей. Ну, войдёт во вкус и не сможет остановиться. Или типа того.  И я буду свободен.
Но собака съедает только мясо. Пьяные родители ей не по вкусу. Я злюсь и пинками выгоняю собаку из квартиры. Она скулит и убегает.
Расстроила тогда меня эта собака. Очень.

–56– Седой –
Святой спас жизни шестерым из нашей команды. Шестерым ублюдкам, без которых, мир стал бы только лучше. Но он не останавливается на этом.
Святой помогает Седому. Седой – это охранник. Он сидит в специальной будке возле Склепа. Там много сенсорных и других экранов и прочая электронная поебень. Туда поступает информация с бесконечных камер, которые повсюду на Складе. А Седой следит, чтобы всё и все были на своём месте или только вид делает, что следит. Я не знаю. Знаю только, что каждые несколько минут он должен нажимать на кнопку. Этим самым он подтверждает свою бдительность. Доказывает компьютеру и начальству, что он не спит, и не покинул рабочего места. Доказывает, что он бдит.
Кстати Седой – не старый. Он примерно одного с нами возраста. Просто волосы у него белые. Не знаю почему.
Так вот, однажды Седому понадобилось отлучиться. Мама Седого неизлечимо больна. У неё закончились лекарства, облегчающие боль. А врачи никак не могут до неё добраться.
И вот Седой просит Святого, понажимать за него кнопку бдительности, пока его не будет. Святой конечно соглашается.
Я с подозрением смотрю на Седого. Я знаю, почему он выбрал именно Святого. Наверняка, сидя перед экранами, много раз видел, как Святой всех выручает. Может он просто придумал эту историю, про больную маму. А сам съёбывает ****ься с какой–нибудь шлюхой.
Но озвучить свою паранойю я не успеваю. Седой исчезает. А Святой разгружает с нами вагон и каждые несколько минут бегает в будку, чтобы нажать на кнопку.
Шестеро уёбков смеются над ним, когда его нет. А когда он возвращается, надевают лицемерные маски одобрения. Как–никак, он им жизни спас. И я благодарен им хотя бы за это. Не хочу, чтобы Святой видел, что его старания идут по ****е. Пусть радуется. Но как же хочется, чтобы огромные металлические колёса локомотива размолотили эти шесть ненавистных лиц вместе с зубами и улыбками. Но увы.
К счастью Седой скоро возвращается. Он искренне благодарит Святого. Вижу следы недавних слёз в глазах Седого. Может он не врал про маму?

–57– Мастер Ужасов –
С трудом переживаю очередной день. Всё ради того, чтобы вечером спокойно курить на крыше. Заменять кровь в теле на вино. И болтать со Святым, пока он пишет книгу. Книгу, которая должна спасти такое эфемерное для современного мира понятие, как душа человека.
И мы смотрим на холодные и тёплые огни города. Слушаем приятный далёкий шум не стихающего даже ночью производства. Машины делают машины. Чтобы люди потребляли, как машины.
И я засыпаю. И вижу сон, где всё наоборот. Святой не пишет книгу. А я пишу. И много книг. И все в одном жанре.
Ужасы.
И Святой мне говорит:
– Ты теперь Король Ужасов!
Но я не хочу быть королём. Король это титул, дарованный людьми. Это просто слово. Титул ничего не говорит о навыках и умениях. Титул даруют, без твоего ведома, и так же отнимают. Люди. Люди это делают. А ты тут ни при чём. Ты просто кукла.
Поэтому я не хочу быть Королём Ужасов. Я хочу быть Мастером Ужасов. Потому что мастер остаётся мастером, даже когда люди от него отворачиваются. Если забрать у короля титул – он станет никем. Мастер остаётся собой до самой смерти.
Я не чувствую, как Святой забирает моё спящее тело с крыши. Как он несёт меня в нашу комнату. Бережно кладёт на кровать и укрывает одеялом. Я не чувствую этого. Но когда он открывает окно. Садится на подоконник. Свешивает ноги над пропастью. Тогда – я просыпаюсь.
– Ты что там делаешь? – спрашиваю.
– Да просто хочу воздухом подышать, – смеётся он: – Я так люблю весь этот мир. И когда я умру – он меня обнимет. Крепко–крепко.
– Я не смогу спать, если ты будешь сидеть в секунде от смерти, – ворчу я и поворачиваюсь на другой бок.
– Не нервничай, – улыбается Святой. Но слушается. Спускается и закрывает окно.
Я направляю руку на штору. Хочу задёрнуть её силой мысли. Но она лишь слегка вздрагивает. Хотя может это просто темнота шутит со мной.

–58– Защита от взлома –
И снова мы работаем. День за днём. И с каждым часом – мы всё ближе к своей мечте.
Но сегодня Святого нет со мной.
С самого утра. С самого ****ого серого дождливого утра.
Лицемер. Это всё Лицемер. Он отправляет Святого выносить тяжёлый трухлявый мусор из подвала Склепа. Отправляет одного. И мне это не нравится.
 Целый день я чувствую себя, как невиновный в множественных убийствах человек  перед казнью. Мне дико страшно. Дождь льёт день напролёт. Стекает по металлическим стенам Склада. Проникает внутрь. Смешивается со ржавчиной и капает мне на лицо. Но это не так страшно. Не так страшно, как то, что визуализирует моё параноидальное воображение.
Я представляю мою жизнь без Святого. Без этого косоглазого, улыбчивого, никогда не унывающего засранца. Представляю себя одного. Одного среди этих миллиардов холодных, чужих людей. Среди этих высоких сырых бездушных стен. Среди образа жизни, который я ненавижу. Но к которому я должен подстраиваться, чтобы дальше тянуть этот тоскливый груз жизни.
И я в ужасе. Я смотрю на Поллица. Смотрю на Жирного. Смотрю на Скользкого. Смотрю на Красивого. Смотрю на Забитого. Смотрю на Робота. Их глаза пугают меня. Словно они знают что–то. Что–то про Святого. Что–то страшное. Что–то, что случилось со Святым в этом тёмном подвале.
Я жду Святого целый день. Но он не возвращается. И воображение наполняется кошмарами. Кошмарами, которых нет. Но которые кажутся живее, чем реальность. Они скребут мозг, проникают вглубь и вынимают мерзкую тухлую массу подсознательных страхов. 
В конце дня, как обычно, я и шестеро ублюдков собираемся вместе. Ждём Лицемера с зарплатой.
Эти шесть гротескных пародий на людей. Они стоят. О чём–то радостно переговариваются. Но я не слышу о чём. И я хочу достать нож. Электронный нож с сенсорной регулировкой выхода лезвия. Нож, где после недавнего апгрейда, я могу менять цвет клинка на любой из существующих оттенков.
Так вот, я хочу достать нож. И приставить его по очереди к горлу, каждой из этих шести мясных кукол. Приставить и спросить. Сначала вежливо, а потом немного грубей. Спросить, где Святой.
– А где Святой? – спрашивает Поллица.
Спрашивает у меня?
– Да, да… Где он? – поддакивают пять дегенератов.
Я настолько в ахуе от вопроса. Я настолько в ахуе, что могу лишь открывать и закрывать рот, как ****ая рыба на берегу радиоактивного озера.
И тут приходит Лицемер. Вот кто мне поможет. Но Лицемер не даёт мне сказать ни слова.
Святого нет с Лицемером. Мне это не нравится. За их спинами я вижу женщину с бледной мёртвой кожей. Они не видят её. А я вижу. Она в лёгком струящемся бирюзовом платье танцует. Танцует и прячет лицо. Смех из воздушных складок платья похож на холодные капли дождя, стекающие по спине.
Она открывает лицо. Я леденею.
– Ей! ЕЙ!
Это Лицемер протягивает мне правую руку. С чёрным браслетом в виде змеи на запястье. Это его электронное удостоверение. Он хочет перевести мне деньги. Зарплата за сегодня.
Словно во сне я подношу палец с кольцом к браслету. К чёрной змее. Прямо к пасти. Удостоверения обмениваются вспыхивающими фиолетово–красными лучами. Электронный писк. Деньги переведены. Физический контакт устройств – лишь ещё одна защита от взлома.
– Там твои деньги и твоего друга, – говорит Лицемер: – Передашь ему сам. Не знаю, где он. В подвале его нет. Наверно, решил уйти пораньше. Он, конечно, сделал работу. Я проверил. Но у нас не принято уходить раньше положенного времени, даже если всё выполнил. Так ему и передай. Вам же не нужны проблемы.
И все расходятся. Прежде, чем я успеваю что–то сказать. Я остаюсь один. В тишине и в темноте. И тоскливая музыка дождя по крыше вызывает у меня ужас. Равномерные стуки капель. Как голос незнакомца над ухом ночью.

–59– Сука –
Один. Снова один. Заперт внутри головы. Никого вокруг. Ни руки. Ни слова.
Я выхожу на улицу. Закуриваю. Снова закуриваю. А потом ещё раз. Пока меня не начинает тошнить. Но я снова закуриваю. И мне уже легче.
Проверяю телефон. Святой не звонил. Звоню сам. Он не отвечает. Снова и снова. Нет ответа. Лишь тоскливые гудки, как плач заживо похороненной беременной овцы.
Иду туда. Иду и курю. Курю и нервничаю. Но продолжаю идти. Только попробуйте остановить меня уёбки. Но никто не останавливает. Иду. Иду к Склепу. К этой ****ой, готической, вытянутой, угловатой развалюхе.
И здание смотрит на меня. Оно ненавидит меня. И чем ближе я подхожу, тем сильнее оно вырастает из–под земли. Нависает надо мной. Хочет сожрать. Раздавить. Опредёлённо хочет.
Как уже сожрало Святого?
Надеюсь, что нет. Я должен найти его.
СУКА!
****АЯ ЖЕ ТЫ ЗЛОЕБЛИВОПОТАСКУШНАЯ ****ОПРОДАЖНОПРОСТИТУТОЧНАЯ СУКА!!!!!!
Это я про дверь. Она закрыта. Закрыта ****ь! Как мне попасть внутрь? Как мне искать Святого? Вдруг его заперли внутри? Просто по случайности. По ошибке. Я им устрою ошибку. Если со Святым, что–то случится – я вырежу ножом его портрет у них на яйцах (ну или на вульвах).
Я же не знаю, какого пола люди виноваты в пропаже Святого. Но это неважно. Они заплатят.

–60– ****ые стены –
– Святой! – кричу в пустые окна зеркала, за которыми тьма: – Святой, ты там? СВЯТОЙ!!!
– Что случилось? – голос у меня за спиной. Я оборачиваюсь. С надеждой. Но это не Святой. Это Седой.
– Мне надо попасть внутрь, – говорю.
– Там закрыто.
– Да ладно ****ь! Серьёзно? Я это и так уже понял, умник ты ***в! Мне нужно, чтобы кто–то открыл эту дверь. Потому что там – внутри мой друг. И я не уйду без него, даже если мне придётся прогрызть эти ****ые стены. Понимаешь?
Седой кивает.
– Ааааа… – говорит Седой: – Ты ищешь этого… Ну этого…
Седой щёлкает пальцами и смотрит в небо. Он даже не может вспомнить имя человека, который косвенно спас его мать от смерти. Интересно.
– Да я ищу его, – слова просачиваются сквозь зубы, как поезд через слишком узкий тоннель.
– Я видел его утром – он заходил внутрь, – расслаблено рассуждает Седой: – Но назад он не выходил, я знаю, потому что целый день прос…
Но я уже не слышу. В моей голове чёрным гулким эхом разносятся слова.
НАЗАД ОН НЕ ВЫХОДИЛ.

–61– Поебень –
– Я могу открыть дверь, поищешь его, – бормочет Седой, отцепляя от пояса связку с ключами: – Но скорее всего – твой друг уже дома. И я просто не заметил, как он вышел.
– Открывай.
И Седой открывает. И отходит. Отходит от вязкого манящего коридора темноты. Я поднимаю взгляд на здание. Оно напоминает церковь. Чем–то. Только проповедуют здесь чистейшее зло. И покаяться сюда приходят только те, кто совершает слишком мало гнилых, аморальных, извращённых поступков. И вместо прощения – смерть.
Смерть. Хых.
Седой направляется к своей ****ой конторе.
– А ты не пойдёшь? – кричу ему вслед: – У тебя же есть фонарь и всё такое.
– Нет, – улыбается Седой: – Мне надо на кнопку нажимать. Или я работу потеряю. Мне надо заботиться о матери, дружище. Прости. Думаю, ты и сам разберёшься.
– Да Святой, продолжай помогать вот таким вот уёбкам, – мрачно размышляю я: – И когда тебе самому понадобится помощь – твою жизнь променяют на работу или другую поебень.
Делаю вдох. Делаю шаг. И целую тьму. Целую с языком.

–62– Старик –
Этим злопро****онногнилостным коридорам не видно конца. А от этих бесконечнохуиномозгопроебательных дверей я скоро сойду с ума.
Но я всё равно ищу Святого. И как успевает догадаться наипроницательнейший обладатель глаз бога, наблюдающий за моей жизнью со стороны – Святого я не нахожу.
Темнота давит. Внутри здания темно. Снаружи тоже. Давит. Она давит на меня. Мерцающие пальцы света фонарей рисуют на стенах и полу пугающие тени. Тени существ, которых сознание отрицает, а подсознание боится до ужаса. Потому что помнит. Помнит, когда не существовало ничего, кроме тьмы. И мерзкие твари копошились в вечной черноте. Страдали, плакали и кричали.
Я обхожу весь первый этаж. Несколько раз. А может, я хожу по кругу в одном коридоре. Не знаю. Здесь нет никаких указателей, кроме чувства страха. Двери, коридоры и окна. И всё одного цвета. Цвета ужаса. Не могу найти лестницу в подвал. Там должен быть Святой. Боюсь её найти. Там будет ещё темнее. И ещё тише. Как в утробе матери, когда её мать ещё не родилась.
Мне страшно. Но мне и приятно. Я свободен. Пока я мёртв – я свободен.
НО СТАРИК ЗАСТАВЛЯЕТ МЕНЯ ОЖИТЬ!!! СТРАШНЫЙ ЖУТКИЙ ПЕРЕВЁРНУТЫЙ СТАРИК С БЕЛОЙ КОЖЕЙ, ВИСЯЩИЙ ПОД ПОТОЛКОМ!!!
Да он там. Этот старик. И я ещё жив. Потому что кричу. А он висит под потолком. В такой странной позе. Будто сидит на стуле, который стоит на потолке. Сидит, свесив голову. Только стула нет.
Но он всё равно сидит. Висит. И стонет и мычит. Жуткие хладогенерирующие звуки доносятся оттуда, где должно быть лицо. Но там лишь кожа. Безволосая молочно–белая кожа.  Бугристая кожа, обтягивающая череп, как расплавленный воск. И кожа дрожит и растягивается под трепещущими, как крылья бабочки челюстями. И он безобразно хаотично шевелит конечностями, как насекомое, без головы.
Разлагается. На моих глазах. Старик разлагается. Истлевает одежда, словно сгорает. Только не от огня, а от времени. И белая кожа ссыхается. Становится чёрно–бурой. Натягивается в глазницах, как чёрный саван. Проваливается в рот, как одежда в открытую рану. Кожа обтягивает руки и ноги. Пальцы теперь похожи на когти птицы, нарисованной мальчиком с болезненным пристрастием к гротеску.
И он дёргается. Старик дёргается. Перевёрнутый старик под потолком. Полуразложившийся старик. Обтянутый чёрной кожей. Он в ужасе.
 И я понимаю. Понимаю. Он был молод. Счастлив. Силён. Полон планов, надежд и размышлений. Сознание покрывали уютные иллюзии. Но вдруг. Жизнь прошла. Впереди только смерть. Он болен. Слаб. Безумен. И ему больно. Он не понимает, что происходит. Он не человек. Просто существо. Просто тело, откуда жизнь не ушла по ошибке. И вот он висит и трясётся. И мычит. И всё. Он понимает, что никогда ему не вернуться в счастливые годы. Не повернуть время вспять. Не излечиться. Ему мучительно жить. И смерть рядом. Но он её боится. И поэтому отчаянно цепляется за последние секунды жизни. В ненавистном бессмысленном состоянии. Он ничего уже не сделает. Просто ещё немного погниёт. Совсем чуть–чуть. Погниёт в живом состоянии. Перед тем – другим состоянием. Вечным состоянием. Безвозвратным. Но это хоть что–то. Хоть что–то.
И я кричу. И я бегу. И я нахожу дверь в подвал. И я падаю. Падаю вниз по лестнице. Ступеньки проходятся по моим костям, как стадо механизированных коров, покорителей космоса. Мне больно. Но я с радостью встречаю боль. Пока мне больно – я не думаю. Я не думаю, что тот старик – это я.
Я в будущем.
И ты. Хых.

–63– Нормально –
Ужасы, что я читал. Они похожи на белый лист, с большой чёрной кляксой. Белый лист – это нормальный порядок вещей, счастливая жизнь людей, надежды, мечты и любовь. Чёрная клякса – это ужас (жуткое событие или существо, с которым сталкиваются обычные люди). И в течение всей книги люди борются с ужасом. И в конце побеждают. Стирают кляксу. И лист снова белый. И всё у всех хорошо. И кажется, что это навсегда. Иллюзия счастливого конца.
Все пишут, что герои жили долго и счастливо.
Никто не пишет, что долго – это не навсегда. Оно заканчивается. И ты сталкиваешься с главным ужасом своей жизни. С самой жизнью. С неизбежностью её окончания. И незнанием, что будет дальше. С незнанием кто ты и что есть этот мир. С абсолютным незнанием. И ты смотришь на людей. На детей. Они начинают жизнь. И думают, что очень важны. Думают, что они то, не умрут никогда. Принимают иллюзии предыдущих поколений и несут их дальше. А ты старик. Смотришь на них. И плачешь. И говоришь:
– Помогите мне. Я умираю. Я не знаю кто я, что всё это было. Я ничего не знаю. Все ваши разговоры: философские, религиозные или научные – это просто пустая болтовня. Она не спасёт меня.
А они говорят: – Это нормально.
И ты в ужасе. Ты пытаешься что–то сделать. За что–то ухватиться. И не можешь. Просто ждёшь. И дрожишь и кричишь. И когда приходит время. Ты отправляешься в этот путь один.
Отправишься один. Хых.

–64– Потребление –
Я думаю об этом в перерывы, когда ступеньки перестают избивать меня. А потом я ударяюсь головой о стену. В мозгу взрываются вспышки люминесцентно–неонового фейерверка. И я с благодарностью принимаю забытье.
Бесцельные запутанные ленты мыслей, как черви из отсеков в виде гнилых насекомоподобных детей. Результаты инцестуального соития.
Всё, что может мне предложить этот мир. Потребление. Чуть лучше или чуть хуже. Пока мои кости не бросят в землю. Я могу жрать объедки в пыли заброшенных домов. А могу наслаждаться деликатесами на тропических островах. Пока мои дни не утекут один за другим. И это всё? Весь выбор, что у меня есть? Что пожрать и куда бросить на ночь своё бренное тело? На лавку в парке или на огромную мягкую кровать. И это всё? Выбор между уровнями потребления? Животная автоматическая жизнь ****ого микроба?
Нет.
Нет. Я не согласен.
СЛЫШИТЕ ВЫ МЕНЯ!!! ЕЙ, ВЫ ****ЫЕ МЕХАНИЗИРОВАННЫЕ АВТОМАТЫ С ЗАПРОГРАМИРОВАННЫМ ПОВЕДЕНИЕМ И ПОДАВЛЕННЫМИ МЫСЛЯМИ!!! СЛЫШИТЕ???
Я!.. НЕ!.. СОГЛАСЕН!!!
И я просыпаюсь. Я не помню мыслей, что будоражили разум в отключке. Но я чувствую себя бодрым. Живым. Определённо. И я найду Святого.
Найду в этой темноте, кажущейся непроходимой, страшной и пустой. Найду…
Но я не нахожу.

–65– Один –
Брожу в густой вязкой черноте подвала. И не нахожу никого. И в то же время я понимаю, что много раз я мог пройти мимо бездыханного тела Святого и не заметить его. В этой клокочущей тьме не видно ни живых, ни мёртвых.
Но вдруг маленькие лучики света, словно первые невинные слёзы ребёнка, сверкают где–то впереди. И я иду на их зов. Это капли. Капли на трубах, которые покрывают стены от пола до потолка, который теряется вверху, и кажется холодной поверхностью ночного озера.
Я не знаю, откуда капли берут свет, чтобы отражать. Но Святого я не вижу. А наблюдаю огромную цистерну, к которой присасываются трубы. Подсоединяются, как инопланетные мозгопожирательные черви к твоей голове сегодня ночью.
На трубах множество кранов. И под каждым табличка.
«НЕ ПЕРЕКРЫВАТЬ! ВОДА ДЛЯ ПОЖАРОТУШЕНИЯ.»
Бочка размером с мощный локомотив, что приезжает на Склад. Из центра бочки, как злокачественная опухоль, прорастает лестница. И всё тут пахнет мерзкой сыростью и удушающей затхлостью. Словно ты в склепе, где трупы не в гробницах. А лежат кучей на полу. Израсходованный природный биоматериал. Истекающий соками миазмного распада.
Ищу Святого вдоль труб. Между труб.
Ничего. Тусклый свет из–за труб. Словно, кто–то светит фонарём из–под земли. Мёртвые лампочки. Откуда этот свет? Но мне некогда думать. Я рад, что тут есть хоть какое–то освещение.
Паника. Она захватывает меня. Сжимает рёбра и щекочет сердце. Наматывает на пальцы вены. Я один. Один. ОДИН!!!

–66– Как долго? –
Тёплые воспоминания о Святом вызывают холодную горечь в душе. Неужели только они и останутся со мной теперь? Воспоминания. Эти пустые бессмысленные картинки. Щиплющие душу, как соль разрезанный пополам язык. Старые потёртые фотографии с выколотыми глазами.
Смотрю на бочку. Смотрю и смотрю. Мгновенно мой параноидальный разум рисует картину.
Святой. По какой–то причине залезает на бочку. Открывает огромный люк, что сверху. А потом что–то происходит. И он падает в воду. В бочку, заполненную до краёв. И люк. Тяжёлый ржавый люк. С металлическим лязгом отрезает Святого от возможности спастись. И он стучит по скользким холодным стенам изнутри. Скребётся там, обламывая ногти. Загоняя под кожу ржавые металлические иголки. Но никто не слышит.
А может и слышит. Может, это Лицемер. Лицемер сказал Святому идти сюда. Зачем? Убирать мусор. Может, это просто уловка. Может, он убийца. И он заставил Святого залезть на бочку. И проверить уровень воды для пожаротушения. И Святой конечно согласился. А теперь лицо Святого синее. И покрасневшие шары глаз вылезли из орбит, как у жареной рыбы.
А может он ещё там? Может, он ещё жив? И я теряю последнюю возможность спасти его?
Эти мысли, как электрошок подбрасывают меня в воздух. Я буквально взлетаю на бочку. Откручиваю круглый кран сверху люка. Из–за страха не понимаю очевидный факт. Если бы Святой был в бочке – кран бы был уже открыт. А люк просто лежал сверху.
Но я не думаю. С трудом поднимаю люк.
– Святой! Святоооой! – кричу в тёмную глубину воды. Наклоняюсь. Шарю рукой в ледяной воде. Как моча мертвеца.
– Свя…
Рука соскальзывает. Вскрикиваю. Падаю в воду. Одежда превращается в камни. Люк захлопывается. Отрезая едва видные блики света.
 И я кричу в холодной темноте.
Кричу и бьюсь. Одно хорошо – бочка наполнена не до краёв. У меня есть возможность дышать.
Но как долго?


–67– Голоса –
Насколько хватит воздуха, прежде чем от недостатка кислорода – я начну разрывать горло ногтями?
Насколько у меня хватит сил, прежде чем я в судорогах от холода и усталости пойду ко дну.
И я бьюсь внутри. И я кричу. И эхо отражается от бочки и глушит меня. Будто это не мои крики. Вернее мои. Только меня уже мёртвого. И вот я мёртвый кричу сам себе на ухо со всех сторон. Кричу, чтобы я не сопротивлялся. Что всё уже кончено. Надо просто нырнуть по–глубже. Вдохнуть воду. И расслабиться навсегда.
Этот голос. Мой голос кричАт на меня. КричИт. Он хочет, чтобы я умер. Моя вторая половина. Тёмная половина. Мой злой брат близнец из головы. КричАт на меня. И это эхо голосов. Мои крики, превращаются в стоны мёртвых. В стоны невыносимой тоски.
И я поддаюсь. Голоса уводят меня вдаль. В темноте я теряю ориентацию. Не знаю, сколько времени прошло. Я не в бочке – я в океане. И я уплываю всё дальше. Туда, где стонут бесконечные голоса потерянных сознаний.
Но нет. Лицо Святого. Косые глаза и глупая наивная улыбка. Лицо Святого всплывает перед внутренним взором. Я не могу бросить его. Жив он или нет. Не могу бросить. Он не продержится и дня без меня.
И я злюсь. Злюсь на себя за страх и слабость. И начинаю кричать и молотить руками в стены бочки с удвоенной силой.
Но не всё так просто. Люк открывается. И тусклый свет опаляет мне глаза. И я радуюсь. Но чьи–то руки. Чьи–то сильные руки начинают меня топить. И я извиваюсь, как зверь, пойманный в сетку. Пока не понимаю, что руки хотят мне помочь. Эти руки больно хватают меня под рёбра. Вытаскивают наружу.
Стою. Стираю воду с глаз. Выплёвываю ржавчину и грязь. Всё расплывается.
– Святой, – говорю: – Где ты был?
– Что ты говоришь? Ты живой?
Протираю глаза полностью. Это не Святой. Это Лицемер. Он спас меня.
– Я искал своего друга, – говорю: – Ты не видел?
Лицемер отрицательно качает головой.
– Тебе нельзя быть здесь, – говорит он: – Я думаю твой друг уже дома. Я же уже говорил. И тебе пора.
Ухожу. Оборачиваюсь. Лицемер стоит возле бочки. Смотрит мне вслед. И улыбается.
– Ты живой? – спрашивает он опять.
Я не отвечаю.
Мы все с рождения мертвы.

–68– Котёнок –
Сумерки. Сумерки стекают на Энгельгарт. Серо–чёрная мгла прячет верхушки небоскрёбов. Но они всё ещё пытаются подмигивать мне разноцветными огнями сквозь промышленный туман.
Но мне они ни к чему. Я мокрый. На улице тепло, но я всё равно дрожу. Мне страшно. Я не знаю, что делать. Вернуться домой? А что если Святого там не будет? Что мне делать? Я приду сюда завтра – и они скажут, что ничего не знают. И я утрачу Святого навсегда. Он просто исчез. Пропал без вести. Жив он или мёртв. В плену или на свободе. Я ничего не знаю.
Ничего не знаю. Иду по пустырю.
– Ну что нашёл друга? – слышу голос Седого: – Я пересмотрел записи. Он не выходил.
Но я не отвечаю. Иду мимо. И дальше. Навстречу городскому шуму. Я под эстакадами. Если посмотреть сверху – они образуют девятиконечную звезду.
Но я внизу. Прямо передо мной. Справа налево. Слева направо. Растягивается пересохший канал. С покатыми металлическими стенками, отражающими холодные огни. Стенки покрыты мелкими каплями не знаю чего.
Я вдыхаю дым. Я вдыхаю гарь. Я вдыхаю яд. Я вдыхаю смерть. Я хочу спуститься в глубокий грязный канал. Забитый мусором и нечистотами. Лечь и умереть. И я иду туда. Я устал искать. Устал бороться. Устал жить надеждой. Я хочу покой.
Я даже рад, что Святой пропал. Я устал. И теперь можно отдохнуть. Больше нет того, ради кого я старался.
И я иду. Спускаюсь. Вернее скатываюсь по металлической поверхности. Внизу колени врезаются в бетон, излучая фонтаны боли. Но мне всё равно. Я закрываю глаза.
Просто буду лежать. Лежать, пока не умру.
Но вдруг я слышу мяуканье. Писклявое мяуканье котёнка. И чей–то тихий голос. Они мешают мне. Мешают умирать. И я ползу на звук. Ползу, чтобы заткнуть их глотки.
В стене канала есть проход. Поднимаюсь. Иду туда. И сразу вижу их.
Это Святой. Святой и маленький едва живой белый пушистый котёнок. Ну, не совсем белый. Не совсем пушистый. Но если помыть – будет таким.
И я… И у меня нет слов. Всё, что я пережил в воображении. Все мысли, которые я передумал. Все переживания и тревоги. Это всё было в моей голове. Только и всего. А Святой вот он. Живой и здоровый. Улыбается мне дебильной улыбкой.
– Прости, – говорит он: – Не слышал телефон. Но это не я виноват. А он.
И Святой показывает мне котёнка. Суёт прямо в лицо. А я хочу достать нож. Прекрасный нож, с сенсорной  регулировкой выдвижения лезвия. Достать нож и прирезать обоих.
А Святой рассказывает мне. Рассказывает всё. Он был в подвале. Выносил мусор. Он быстро справился. А потом услышал. Сквозь трубы. Услышал мяуканье. И конечно решил спасти котёнка. Он нашёл лаз за трубами. И там была ещё одна труба. Только по ней ничего не текло. Только слизь. Она была достаточно широкой. Наверняка, она там, чтобы слить воду в канал, если подвал затопит. Теперь я понял – откуда те капли брали свет для отражения. И Святой пополз по трубе. Пополз, чтобы спасти котёнка. И спас. Но когда он подобрал котёнка, понял, что легче ползти вперёд. И так он и сделал. И к счастью труба не оканчивалась непроходимой решёткой. Так он попал сюда. Вот и всё.
И Святой показывает мне трубу в глубине мрачного заброшенного коридора. И меня воротит от голодной металлической пасти. А Святой всё даёт мне подержать котёнка. И я беру его. А он обоссывает мне руки. И тогда я возвращаю Святому котёнка. Святой смеётся.
– Пошли уже домой, хочу в горячую ванну, – говорю.
– Конечно, – кивает Святой.
Я крепко обнимаю Святого. И прячу у него за спиной слёзы.
Теперь котёнок живёт с нами.




–69– Прозрачная пирамида –
Дома мы засыпаем практически мгновенно. Но в 3:22 я просыпаюсь.
Святой бормочет во сне. Бормочет и стонет. Бормочет и рыдает. Истерично, кромешно.
И я хватаю Святого. И трясу. Но он не просыпается. Только лицо искажается невыразимой мукой. И стон отчаянья слетает с нёба, как пепел с хладных губ покойника.
– Они держат его… Они заперли его… – шепчет Святой сквозь зубы: – Они прячут его… В прозрачной пирамиде… Поэтому его не видно… Но он видит всё… Смотрит оттуда… И не смыкает глаз… Глаз… Из прозрачной пирамиды… Не закрывает… Глаз… Не может спасти нас… Скорбит по нам… Как и мы скорбим по нам… Мы сами помогли им… Мы сами заперли клетку…
Святой открывает глаза. Слёзы блестят в лунном свете. В тёмных углах нашей комнаты мне мерещатся они. Они смотрят на меня. Они будут мучить меня. После смерти.
– Всё в порядке, – говорит Святой. Он всхлипывает, но улыбается:
– Просто кошмар приснился.

–70– Самка –
Святой просит не спрашивать о чём. Говорит, что не помнит. И я не спрашиваю. И мы ложимся. Святой на кровать. Я на пол. Как обычно. Устраиваюсь по–удобней в своём углу. Как животное. Прислоняю подушку к стене.
Но нам не заснуть. Музыка. Громкая долбящая музыка, заставляет стены вибрировать.
И Святому плохо. Он хочет спать. Скоро настанет день. Очередной день рабского тяжёлого труда для нас обоих. Всё, чтобы сбежать из ненавистного города в Скайклауд. Город мечты. А музыка мешает нам забыться сном и восстановить хоть толику сил.
Святой ничего не будет делать. Он будет терпеть. Но не я. И когда я засыпаю и чувствую, что хочу ссать. То я иду и ссу. Как бы тяжело не было. Потому что знаю, что вставать всё равно придётся. Желание поссать никуда не денется. Я лишь потеряю время.
Так и сейчас. Я не терплю. Я встаю, накидываю штаны. Пробую взять нож телекинезом. Не получается.
– Ничего страшного, – думаю. Беру нож рукой. Натягиваю штаны. Понимаю, что надел двое штанов. Снимаю одни, оставляю другие. И с голым торсом выхожу в коридор.
Нахожу нужную квартиру на этаж выше. Дверь приоткрыта. Оттуда тянется дым, словно там был взрыв. И долбёжка. Эротично–танцевальная долбёжка.
Туц! Тац! ТУЦ! ТАЦ!
Ещё одна дверь по коридору открывается. Высовывается бабулька в ночнушке. На голове сетка для волос удерживает парик.
Я улыбаюсь бабушке. Палец мягко гладит по сенсору на рукоятке. Лезвие выезжает на полную длину. Выбираю красный матовый цвет металла.
– Я разберусь, – говорю.
Бабушка проявляет невероятную проворность. Исчезает в конуре. Громко хлопает дверь. Слышу, как щёлкают замки.
Вхожу в дымную темноту. Светомузыка на стенах. Но это не специальное приспособление. Это несколько экранов, пускают на стены мерцающие изображения. Каждый экран показывает разное.
Диктор читает выпуск новостей.
Вульгарная баба трясёт задницей с подтанцовкой в музыкальном клипе.
Вампир прокусывает шею девушки сзади. Алая кровь ласкает томные груди.
Здесь примерно пятнадцать подростков. Но большинство из них упиты и укурены до состояния комы. Девушки в нижнем белье лежат на диванах. Большими красивыми глазами смотрят в потолок. Не замечают меня.
Вспоминаю родителей. Притон, для отбросов, которых назвать даже животными язык не повернётся. И меня наполняет злость, как смысл жизнь где–то.
Чувствую запах неистовой, потной, грязной ебли. Девочек отъебали. Но меня это не волнует. Они знали, куда шли.
Одна из них смотрит на меня. Брюнетка. Волосы облепляют лицо. Оттуда, как из–за тёмных деревьев старинного леса смотрят глаза. Эти глаза печальны. Они молят меня. Она хочет забыть. Забыть всё, что было. Всё, что с ней делали. Стереть этот жуткий опыт и перестать винить себя за череду неправильных решений.
Но я не могу ей помочь. Ей придётся жить с этим до смерти.
Вижу троих парней. Никак не могут успокоиться. Хотят продолжать бессмысленное веселье в наркоугаре. Две тонкие пластины лежат на столе. Из них вырывается невероятно громкая музыка. А троица делает её громче. И смеются. И делают громче. И ещё громче.
Один замечает меня. И нож в моей руке. Парень с татуировкой в виде морды кота, покрывающей всё лицо. Он хватает стул. Бросается на меня. Я ударяю по стулу ногой. Я, конечно, пью и курю. И я не Святой. Но каждодневный труд превратил мои мышцы в стальные канаты. И в данный момент я трезв. Трезв и зол. И ярость даёт мне адовы крылья, сотканные из пекла ненависти.
И стул отлетает обратно. Прямо в морду кота поверх прыщявого человеческого лица. Глухой звук.
БУМ!
И котомордый сидит на полу. Сидит и плачет. И что–то рассказывает сам себе.
Второй хохочет и прыгает вокруг меня. У него длинные светлые волосы. Без чёлки. Он ударяет меня по лицу. Один раз. И другой. Но это очень слабые удары. Для него это просто наркотический мультик. Весёлая игра. А я жду, когда он подойдёт ближе. И он подходит.
Мой кулак, с зажатым в руке ножом, врезается ему в нос.
ХРУСТЬ!
И он падает навзничь. И белые волосы разлетаются, как тряпка. Кровь из носа заливает его лицо. Будто огромный красный паук вылезает изо рта, и лапками пытается пробраться под веки.
Третий ничего не делает. Он стоит возле стола. Пустые глаза. Дебильная улыбка. Я подхожу. Ножом раскурочиваю музыкальные пластины.
Долгожданная тишина.
Немые блики экранов на стенах. Эти подростки живут по законам животного мира. Только радости плоти. Как и я. Но они не знают того, что знаю я. Эту жажду нельзя утолить. Её дары мимолётны и тщетны. Нельзя победить. И однажды, ты утонешь в ней.
Третий так и стоит. С виду приличный парень. Держу его за горло, пока он не засыпает. Ради его же блага.
Разборка будит ещё нескольких парней. Они сонно поднимают головы. Осматривают поверженных друзей. Засыпают вновь.
Ухожу. Перед выходом в дыму и электронных неоновых бликах вижу девочку. Красивая. Длинные пепельные волосы. Чёрное нижнее бельё. Чистый взгляд. Она сидит, прислонившись спиной к стене. Жадный взгляд. Похотливый взгляд. Она воспринимает себя, как самку. И только что она наблюдала за самым сильным и жестоким самцом здесь. Наблюдала за мной. И она хочет соединиться со мной. Примкнуть к моей животной силе. Получить часть моей власти. И она закусывает губу.
И я не вижу причин ей отказывать.
Подхожу. Она снимает мне штаны. Сосёт. Сначала нежно и сладко. Мягкий тёплый ротик. Потом ускоряется. Слизывает пот с моего хера. С наслаждением.
Я хватаю её волосы. Пепельный гладкий дым. Притягиваю ближе. И долблю в рот. И яростно дышу. Долблю так сильно, что она затылком бьётся о стену. Засаживаю так сильно, что боюсь пробить ей голову и коснуться членом кусков старой краски. И она закатывает глаза. И вспышки экранов превращают её лицо в лик мёртвой невесты. И она выгибается, как кошка, которую гладят. И она стонет и причмокивает.
А потом всё заканчивается. Часть она глотает. Другая часть ложиться ей на лицо. Она собирает остатки пальчиком и тоже глотает. С удовольствием. С благодарностью.
И я ухожу. Святой уже спит. И я засыпаю. Как младенец.

–71– Проклятые –
Когда я просыпаюсь, Святой кормит котёнка молоком из бутылки с соской, как ребёнка. А потом мы добираемся до работы. И целый день пашем, как проклятые.
Но я кое–что замечаю.
Поллица. Жирный. Скользкий. Красивый. Забитый. Робот. Не могу в это поверить, но, кажется, Святой меняет их. Меняет их своим примером. Своим отношением к жизни. Своей добротой и участием. Меняет даже одним своим присутствием. Они уже не смеются над Святым за спиной. Теперь они более вежливы. А иногда даже предлагают свою помощь по работе. Кажется, они понимают, что можно жить не только будучи конченным уёбком. И самое главное, что это приятно. Приятно, когда ты добр к людям, а они добры в ответ.
– Может я ошибался насчёт Святого и его образа жизни? Может действительно, являясь хорошим человеком, можно сделать мир и людей вокруг лучше? – думаю я, прощаясь с шестёркой медленно, но верно улучшающихся мудаков.
Но поразмышлять об этом после работы я не успеваю.
Потому что этим вечером случается событие в миллиарды раз значительней и интересней всех попыток Святого спасать людей.
Этим вечером Святой встречает свою любовь.

–72– Энтропия –
Ночной Энгельгарт – невероятно отвратное и привлекательное зрелище.
Этот мир – свалка мыслей. Но одно я знаю точно.
Хорошие люди отчаиваются и обращаются к тьме. Ублюдки продолжают спокойно жить и считают себя мирской благодатью.
Промозглая осень. Я чувствую её дождливое дыхание. Слышу, как она медленно пожирает лето. Как смерть всё.
У меня мёрзнут уши. У Святого тоже. Но мы продолжаем гулять. С неба сочится вода. Только дождём это назвать сложно. Скорее туманная завеса влажности. Капли настолько малы, что напоминают пар. Напоминают полупрозрачную штору, скрывающую улыбающееся лицо покойника, с окоченевшими в судороге лицевыми мышцами.
И этот моросящий туман размывает зрение. Размывает огни. Размывает лица. Делает всё нечётким и даже романтичным. Такой прохладный оттенок старой доброй меланхолии.
Я пью вино. Хотя уже не хочу. От алкоголя мне становится холоднее. Но надо же что–то делать. И я закуриваю. Но дым тоже не греет.
А Святому всё похую. Идёт и улыбкой освещает мокрый асфальт. И шлюх в мокрой одежде. Шлюх мокрых между ног.
Святой идёт и рассуждает. И что–то мне рассказывает. На этот раз что–то научное.
Энтропия. Хаос. Неопределённость.
– Энтропия в замкнутой системе не убывает… – слышу я. И дальше не слушаю.
Мне нравится это. Я это вижу. Замкнутую систему из биоорганизмов на блуждающем шарике. Блуждающем в темноте. И организмов всё больше. И неизвестность всё больше. И беспорядок всё больше. Больше мыслей. Больше желаний. И ты становишься рабом. И это так круто. Рабство. Ты стоящий на коленях. Это так прекрасно. Раб собственной ****ой головы. Раб внушённых штампов. Удивительно.
И отвратно.
Всё вокруг так красиво. Так ярко. Так интересно. Но так пусто. Я вижу трещины на стенах за сверкающими вывесками. Я вижу тёмные окна. Мутные грязные стёкла. Где же наше прекрасное будущее, о котором грезили наши предки? Где же наше величие? Я вижу раны в душах за зубной дверью улыбки. Неужели, мы не такие прекрасные разумные существа, как думали?
– Ты видишь это, – смеётся Святой: – Ты всё понимаешь. Вся эта беготня, гонка вещей, погоня за секундным удовольствием…
– Крысино–муравьиная возня в засранозло****оёбаных каменных клетках.
– Называй это как хочешь. Всё это не имеет смысла. Без мечты. Без высшей цели. Общество, где каждый – сам себе бог – обречено. Людям не выжить по–одиночке. Хотя сейчас можно существовать физически. Спасибо технологиям предков. Можно жить, взаимодействуя с окружающими с помощью приспособленческой маски лицемерия. Но внутри быть мёртвым. Каждый ворует у другого. Никакой единой цели. В итоге – все останутся ни с чем.
Смеюсь.
– Сато… Святой, – говорю, подмигиваю проходящим мимо девчонкам. Они хихикают.
– Святой, – я указываю вслед аппетитным попкам: – Им нахуй ничего не надо. Ни мечты, ни высшие цели, ни просветление. Большинство из них мечтает о материальном благополучии и славе. Охуенный дом, неебические гаджеты, дохерища еды, тёлка с невротъебательскими сиськами и жопой или мужик с ***м, которым убить можно. Они не думают о смерти и о смысле. Им просто похуй. И может это и правильно. Просто мне жалко тебя. Ты растрачиваешь себя. Ты устраиваешь выставку картин в городе слепых. Понимаешь?
Святой кивает: – Я подумаю об этом… Кстати, знаешь разницу между комнатой, где горит свет и где его нет? Я имею ввиду, меняется ли что–то в комнате физически? Почему некоторые люди боятся темноты? Ведь в комнате ничего не меняется, когда гаснет свет. Все предметы остаются на своих местах? Или нет? Или что–то происходит?
Что–то происходит. Постоянно что–то происходит. Понимаем мы или нет. Знаем мы или нет. Что–то происходит.

–73– Света нет –
Я вспоминаю все кошмары. Все ужасы, что вижу в темноте и при свете. Но особенно в темноте. Голые, беснующиеся, конвульсирующие бабки. Девушки без глаз, с кишечником, набитым волосами. Головорукие существа, как из сна безумца. И ещё многое. Многое, что я пытаюсь забыть, но не могу.
– Думаю, физически ничего не меняется, – говорю: – Просто в темноте воображение срывается с цепи, и всё дерьмо из подсознания, или ещё откуда, вываливается из глаз.
Святой улыбается и качает головой: – Ты прав насчёт воображения. Но это не всё. Свет, как и всё состоит из частиц. Поэтому, когда света нет в комнате, там нет физической величины. Реальной. Там действительно чего–то нет. И пространство, которое он занимал – освобождается. И на место света может прийти что–то другое.
Что–то другое. Что–то плохое?
Мне становится неуютно в теле. Неуютно на промозглой улице среди десятков чужих людей.
Что–то другое может прийти на место света. Откуда? Оттуда, куда мы уходим? Пространство освобождается. Я воображаю каналы подобные венам, только в миллиарды раз уже, тоньше, меньше. Меньше, чем микроскопические. Каналы пронизывают всё вокруг. И когда их не занимают частицы света. Появляется что–то другое. И течёт по каналам. Что–то злое. Что–то мёртвое. Превращается в леденящий образ, заставляющий дрожать.
– Жизнь – это путь от одной неизвестности, к другой, – говорит Святой:  – Я подумал о том, что ты сказал. Я не собираюсь никого насильно учить или заставлять. Я так же ничего не знаю, как и все. Просто я убеждён, что есть некоторые правила, заложенные в самой природе человека, чем бы она ни являлась. Правила, которые помогут всем сделать этот путь более приятным и интересным. А возможно и приведут нас, как вид, к чему–то действительно великому и важному в плане знаний и духа.
Но я не слушаю Святого. Я думаю. Думаю и курю. Кашляю. Снова думаю. Думаю, о том, что приходит на место света. О том, что заполняет каналы пространства. О той силе, что заставляет нас воображать самое худшее, когда темно. О той силе, что подобно злобному зеркалу отражает наши самые жуткие страхи.
Я киваю Святому.
– Ты прав.


–74– Чернее чёрной дыры –
Но всё это уже не важно. Мы на месте. На выставке искусства. Тут представлены статуи. Статуи с людьми внутри.
Но прежде.
Я читал много книг. Очень много. Ужасы. Только ужасы. И я знаю точно. Не важно, что хотел передать автор. Важно то, что я там нашёл. Книга может быть набором слов. Даже несуществующих слов. Без смысла, без сюжета, без героев. Но если она поменяла, что–то внутри тебя. То это прекрасно и удивительно.
Но прежде.
Прежде, чем войти в здание. Я смотрю в небо. Я вижу огни. Мерцающие глаза звёзд. Пулевые отверстия в чёрной пелене вечности. Это старый свет. Свет многолетней давности. Возможно, эти звёзды мертвы уже миллиарды лет. А свет всё идёт. И мы думаем, что там что–то есть.
Но я думаю – нет. Что–то поглотило звёзды. Сожрало. Очень и очень давно. А свет обманывает нас. Заставляет чувствовать себя спокойно. Он прячет. Оно прячется за светом. То, что пожрало галактики. Оно летит к нам. Движется, цепляясь за конец ниточки света. Но однажды это случится. Ниточка света оборвётся. И все звёзды погаснут, практически одновременно. И мы поймём, что они давно были мертвы. Давно были пожраны. А гадкий медленный свет, струящийся сквозь бесконечность километров, обманывал нас.
И мы увидим. Увидим, когда ниточка светового предсмертного крика звёзд, наконец, домотается. Когда небо померкнет. Увидим чёрную, клубящуюся тьму, заслоняющую всю вселенную. Поглощающую всё. Тьму чернее чёрной дыры. Тьму чернее души убийцы. Мы увидим. Но будет поздно. Мы закричим. Но в безвоздушном холодном пространстве мы будем похожи на немых рыб. И глаза у нас вылезут из орбит, как у рыб.
А потом – всё закончится. Все иллюзии исчезнут.

–75– Горизонт событий –
Я могу объяснять тебе бесконечно. Без остановки могу повторять. Ночью я понимаю нечто бесконечно важное. Но повторяющийся без остановки день стирает это чувство.
Сырой воздух. Я вдыхаю. Смотрю на тёплые огни домов во тьме. Смотрю на паутину переплетения ржавых металлических конструкций и камня. Смотрю на туманные переулки, подворотни и тупики. Смотрю на расплывчатые силуэты людей. Вульгарных женщин и звероподобных мужчин. Слушаю гудки машин, лай собак, скрежетание и гул города. И что–то стоит за этим. Что–то, что заставляет меня чувствовать, словно я возвращаюсь домой. Но потом это проходит. Ускользает. И я не могу понять. Не могу понять, что именно вызывает это чувство.
Не понимаю. Но мне нравится. Нравится смотреть на покосившийся, полуразрушенный, но ещё обитаемый дом. Нравится представлять, что там внутри. Нравится представлять жителей этого неизвестного ада. Нравится воображать истории. Истории, что случаются с жителями. С сумасшедшими. Да. С психами.
В глубине себя – мы все интересные.
Интересные = ****утые. Хых.
И я боюсь. Я очень боюсь. Но страх никогда не спасает. Поэтому я знаю. Скоро это произойдёт. Скоро я проникну за горизонт событий. Туда, где останавливается время. Туда, где всегда темно. Мои нервы на пределе. Моя психика на пределе. Я сам себя измотал. Но это уже не важно. Очень скоро. Слишком скоро. Я уже не смогу отличить мою больную ужасающую фантазию от не менее жуткой безнадёжной реальности.
И мы идём. По тёмному коридору. Я и Святой. Мы один человек. Друзья до смерти. Мы идём. И тусклый свет, выпуская тени, играет с моим воображением. И по углам прячутся девушки, одетые в чёрные рваные на интимных местах вещи. И на стенах краска висит, как лоскуты кожи прокажённого. И мы поднимаемся по лестнице. И я слышу музыку. Фортепиано. Электронное фортепиано. Атональное звучание. И мы в комнате. И охранники смотрят на нас. Смотрят придирчиво. Но пропускают.
И вот мы в огромном зале. Сине–зелёный мерцающий свет едва горит. И тут много людей. Таких, как мы. Людей, что ищут новые ощущения. Людей, что пришли увидеть искусство. Людей, что хотят узреть обратную сторону жизни и души. Людей, которые путём расширения чувственного опыта пытаются постичь неведомое и вечное.
А ещё тут много статуй. Статуй без лиц. Статуй с людьми внутри. И я слышу, как они дышат. И как они мычат. Там внутри. Но они сами согласились на этот эксперимент. Я надеюсь. Оболочку статуй наверняка легко разломают и выпустят актёров на свободу после представления. Я надеюсь. А если нет…
То тогда – это ещё интересней.


–76– Статуи –
Я представляю. Что людей. Таких, как мы со Святым. Обычных бродяг. Людей похищают. А потом помещают в статуи. И выставляют напоказ. А они трясутся, мочатся и обсераются внутри. Но никто не может им помочь. Или не хочет. Потому что все думают, что всё в порядке. Что всё это лишь часть представления. Эта тайна завораживает меня. Заставляет почувствовать себя живым.
Но это всё ***ня. Глаза статуй. Они живые. Живые. Влажные. И они шевелятся. Туда–сюда. Следят за посетителями. Там внутри люди. Внутри каждой статуи.
Смотрю на Святого. Там. Внутри его головы. Там вращается книга. С прекрасными идеями. У меня в голове. Гниёт книга. Одна книга, состоящая из тысяч других. И однажды. Однажды. Я напишу. Книгу ужасов. Настолько безнадёжную. Что после прочтения, смерть покажется людям приятным сном, избавлением от мук воображения. Спасением от комнаты кошмаров, с крышей из волос. И двумя шарообразными окнами.
Запах. Как в зоопарке. Только тут не животные, а люди. Большая разница, да? Пот, страх и испражнения. Вонь естественного существования. Смрад жизни.
Статуя. Девушка стоит на коленях. Лицо взирает на потолок. Голая. Левая рука. Проникает между упругими ягодицами прямо в задницу. По локоть. Правая рука во рту. По локоть. Глаза девушки немо смотрят на нас. Мычание. Неужели внутри статуи она действительно поместила руки в начало и конец пищевого пути по организму человека? И подпись…
«Поиск внутреннего мира»
Святому не нравится эта статуя. И мы идём к следующей.
Парень. Сидит. Отсасывает у себя. Член. Сосёт ***. И подпись…
«Самодостаточное саморазвитие»
Святому и эта статуя не нравится. А мне смешно.
Следующая статуя. Парень. В шарообразной клетке. Изучает клетку с помощью микроскопа. И подпись…
«Наука»
Следующая статуя. Девушка. Сидит на стуле. Связанная. С завязанными глазами. Лицом к стене. Вся стена исписана числами и письменами на языке мне не известном. И подпись…
«Смысл»
– Что–то я не понима… – говорю.
Но Святого рядом нет. Только люди. Незнакомые. Странно одетые. Неприятные. Мерзкие.
И мужчина в цилиндре. Во всём чёрном. С пустой инвалидной коляской, которую он катит перед собой. Этот мужчина говорит. Замогильным голосом:
– Всмотритеееееесь… Всмотритесь… Горстки пыли… Клубки неизвестности… Абсурдные энергетические скопления, посреди хаоса… Танцующий песок временной вечности… Формы мирового разума… Всмотритесь… Всмотритесь и узрите всё, что вы хотите знать… Напоминаю вам, все творения искусства, искривляющие пространство в этом выставочном зале, принадлежат бездонно–творческому воображению жителей самого Скайклауда…
Мне он не нравится. И я по привычке нахожу нож в кармане. Сжимаю. И мне становится легче.
Замечаю Святого. Он возле статуи.
Интересная статуя. Парень и девушка. Ебутся по животному. А над головами. По центру. На облаке. Висит младенец. Прекрасная метафора. Только вот, чего?
А статуя младенца, тоже с человеком внутри?

–77– Солнышко –
Святой изучает статуи. Но он не один. Рядом с ним девушка. Я не могу назвать её красивой. Но она своеобразная. И притягательная. У неё маленькие сиськи. И жопа небольшая, но дерзкая, игривая. Волосы ниже лопаток. Цвет – смесь белого и красного. Манящая. Завлекающая.
Да… Когда меня завлекают, не приходится повторять дважды.
Святой, что–то говорит ей на ухо. Она смеётся. И я тут же напрягаю свой параноидальный слух, чтобы уловить нотки фальши и лицемерия. Чтобы обезопасить Святого от очередного неприятного знакомства. Но нет. Она смеётся искренне. И она легонько толкает Святого. Игриво. С удовольствием. Будто она встретила очень интересного человека. Родственную душу. И сама не верит своему счастью. И страстно жаждет продолжить общение.
Я подхожу к ним. Немного неловко. Но Святой светится от восторга. Косые глаза блестят. Девушка поворачивается ко мне и улыбается. Бледно–серыми глазами.
И я сразу называю её – Солнышко.
И я понимаю – они влюблены друг в друга. Вот так просто. Они нашли то, что искали. И я не собираюсь тебе ничего объяснять. Если ты любил, то знаешь, как это происходит. А если нет…
Я не смогу это описать. Я никогда не любил.
И мы уходим с выставки. Уходим втроем. У Святого и Солнышка много общего. В ментальном плане. Она тоже хочет совершенствовать себя и мир вокруг. Они читали одни и те же книги. И горячо и с интересом их обсуждают. А я чувствую себя чужим и лишним. Хоть они и уделяют мне внимание.
Мы гуляем по тёмным паркам и мостам, перекинутым через грязные бурлящие воды. Мы гуляем до утра. Они разговаривают, шутят и смеются. А я пью и курю. И смотрю на дома. На огни. Воображаю ужасы.
И я засовываю одиночество и ревность в тёмный подвал с кошмарами внутри головы. Потому что Святой счастлив. И я рад, что он встретил человека по душе. И теперь не только я буду заботиться о нём.
Прежде, чем разойтись Святой и Солнышко договариваются о следующей встрече. Завтра. Но я знаю, что за одним завтра последует следующее. А потом ещё. И я оказываюсь прав.
– Ты тоже приходи, – говорит мне Солнышко: – Было так весело.
Я мрачно и безразлично киваю. Она не знает. Не знает, что я не нуждаюсь в её приглашении. И даже если я не пойду с ними. То я всегда буду держаться рядом. Прятаться в тени. И палец мой будет лежать на сенсоре ножа. Чтобы в любую секунду, когда Святому будет кто–то угрожать – вырезать им глаза.
– Она такая чудесная… Чудесная… – повторяет Святой сонным голосом.
 Мы в комнате засыпаем.
– Она понимает меня… А я её… – бормочет Святой: – Это так приятно, когда можно обсудить свои идеи с единомышленником… Она такая чудесная… Чистая, наивная…
– А может, ты просто хочешь её? – спрашиваю.
Но Святой не обижается. Он хихикает.
– Не без этого… – отвечает он.
– НИ! ХУ! Я! СЕБЕ! – я в шоке. Слышать подобное от Святого?
Он смеётся. Котёнок недовольно мурлычет у него на груди.
– Не без этого, – повторяет он: – Но суть не в этом, мы понимаем друг друга, нам интересно вместе. И у нас всё будет не так, как у статуй, возле которых мы познакомились.
– Надеюсь, – говорю я.
Протягиваю руку к двери. И дверь слегка. Совсем чуть–чуть. С неприятным скрипом открывается. Я встаю и закрываю дверь.

–78– Удобрения –
Я больше не буду рассказывать тебе про работу. Там не происходит нихуя нового и интересного. Мы просто ебашим с утра до вечера. Мы носим тяжёлые коробки и прочую ***ту. Или катим несколько коробок на древнем механическом погрузчике. Мы называем его – «рога». Элитные грузчики с киберэкзохватателями. У некоторых даже есть суррогаты. Но это не важно.
Я смотрю на свою тень. Она ходит за мной. Вместе со мной. Тень простого никчёмного человека. Который просто носит коробки, как муравей. Эта тень пугает меня. Я не хочу верить, что это я. Я не хочу верить, что кроме этого меня больше ничего не ждёт. Только смерть.
Моя самая верная любовница. Смерть. Я так люблю вылизывать её сочащуюся чёрными смрадными соками ****у. Я смотрю на тень. Я знаю, что внутри того, кого она отражает, есть душа, есть мысли, есть надежды. Да ****ь, не удивляйся. Я безнадёжный пессимист, но это не значит, что я утратил всё. Пока ещё нет.
Но тень неумолима. Ей срать на меня и на мои мечты. Она показывает реальность. И смеётся и хихикает мне на ухо. И я хочу бросить всё и закричать, но не могу. Не смею этого сделать. Я просто ****ый ссыкливый слабак внутри. Но…
Смерть – моя верная сучка.  Вот и всё. А потом мы едем домой. Грязные и вонючие. И люди неприязненно смотрят на нас со Святым. Будто мы оскорбляем их своим видом. Но я знаю. Внутри эти люди гораздо грязнее. Но как я уже говорил… Мне похуй на них. Моя задача – быстрей добраться домой и, наконец, начать жить. Стоит сделать глоток. И я снова живой.
Ночи у нас теперь очень разнообразные. Благодаря Солнышку.
Ещё не сильно холодно. И поэтому сегодня мы в парке аттракционов. Под открытым небом.
Солнышко – опухоль на моём члене.
Она мне не мешает. Я не хочу её убивать. Но всё же.
Все веселятся вокруг.  А я медленно умираю внутри.
Святой и Солнышко. Смеются. Балуются. Играют друг с другом. Делают глупости. Шутят. Едят вредную вкуснятину. Они так понимают друг друга. Даже завидую. Даже ревную.
А я уже пьян. И сегодня я пью не вино. А кое–что покрепче. И курю в два раза больше.
Аттракционы такие старые. Ржавые трупы, увешанные праздничными огнями. Тёплыми светлячками, скрывающими смрад разложения. И они кричат. Люди кричат. От ужаса и наслаждения. И гнилой металл стонет с ними в унисон.
Святой и Солнышко идут на колесо обозрения. А я устаю быть хорошим. Устаю всё контролировать. Не хочу туда наверх. Не хочу смотреть на их восторг. Не хочу оберегать Святого от падения. Сколько можно. Мне нужен отдых. И я просто гуляю среди улыбок и радости. Гуляю среди ходячих трупов.
Удобрения в перспективе.
Асфальт под ногами. Жёлтая трава в трещинах. Ночь над головой. И холод под кожей.
Палатка с игрушками. Без продавца. Старые игрушки на поломанных полках. Никому не нужны, даже бесплатно. Они смотрят на меня. И я жив, если они мне не улыбаются. Кровавыми губами. Синими языками. Сгнившими зубами.
Ещё глоток, и огонь зависимости опаляет нутро. Ещё затяжка, и я уже не вижу удовольствия в удовольствиях.
Прямо за палаткой со старыми игрушками. Я вижу девушку. Лежит лицом вниз на земле. Короткие шортики над лиловыми колготками в сетку. Она не мертва. Но и я не обременён смыслом.
Я вынимаю нож. Выдвигаю лезвие. Выбираю голубой цвет. Я зарежу её. Убью. Прямо сейчас. Перережу ей горло. Или воткну нож прямо в затылок. Или начну с ног. Вскрою колготки. Вскрою кожу. Вскрою мышцы. Постепенно. Или она хочет получить удовольствие. Что ей понравится больше член или нож. Когда он проникнет во влажную, теплую… Я не знаю. Я могу её изнасиловать. Могу убить. И я…
Но я…
Я просто делаю ещё глоток. И ещё затяжку. Нахожу в палатке с игрушками старый, дырявый, пыльный, сырой, населённый насекомыми плед. И накрываю девушку. Накрываю с головой. Я не хочу ей помогать. Не хочу звать людей, чтобы ей помогли. Не хочу, чтобы Святой её увидел и решил помочь. Я ничего не хочу. И я прячу её. А потом ухожу.
–79– Карусель –
А когда встречаю Святого и Солнышко – я улыбаюсь им. И шучу. И они не знают, о чём я думаю. Так лучше для них. И для всех.
Но карусель. ****ая карусель. С пластмассовыми сиденьями, подвешенными цепями на колесе. Ёбаная весёлая карусель. С людьми в сиденьях. С живыми людьми. Пока ещё. С людьми, вращающимися над землёй. Она ломается. Ломается зло****опродажное основание. Ломается ржавая ось, уходящая в землю подобно ***образному дереву. Она ломается. И люди кричат сильнее. И они падают и ломаются. И плачут. Но не умирают.
Только один. Умирает только один.
Ему сносит голову. Ему сносит голову человек, сидящий в пластмассовом сиденье. Когда карусель накреняется, но продолжает вращаться.
Ему сносит голову. Она вместе с дыхательными путями вылетает из тела, как испуганная кошка из вонючей ****ы мусорного бака. А тело всё ещё на ногах. Оно танцует. Последний танец. Прекрасный, уникальный, странный. А потом тело падает. И дрожит, выдавливая кровь, мочу и калл из себя.
Но это не самое страшное. Голова лежит на асфальте. Рядом с пустыми бутылками и обёртками от сладостей. Глаза головы смотрят на тело. И губы головы трясутся. И язык подбирает слова, вращаясь между зубами.
А потом голова говорит.
– Гдее моооя голооваа? – произносит голова: – Гдеееиии маааяяяхххххооооолллооовааааа???
А потом глаза головы закатываются. И вопрос остаётся без ответа. Для всех. Как всегда.
Святой и Солнышко. Они не в ужасе. Их лица полны решимости. Они собираются помочь всем пострадавшим.
А я не хочу этого видеть. И я начинаю смеяться. Смеюсь и пью, пока голова не начинает кружиться.
Перед тем, как чернота заволакивает сознание, я думаю, что искренне рад за Святого и Солнышко. Они нашли друг друга. Их ждёт великое и прекрасное будущее. Но не со мной. Тьма у меня внутри не для них. Наверно, я уплатил свой долг перед Святым. И я должен покинуть его. Для его же блага. Пока ещё не поздно.
Пьяный сон поёт мне колыбельную, и я уплываю.
Я бы мог раскрыть тебе душу. Но ты в неё насрёшь. Следовательно…
–80– Перформанс –
Идеи приходят ко мне живыми. Но внутри меня они умирают. И я терзаю их трупы чёрными больными фантазиями. А потом забрасываю их истерзанные гнилые зародыши в тёмные подвалы подсознания.
А на следующий вечер. Холодный, осенний. Дивный вечер. Мы снова гуляем.
И Святой здесь. И Солнышко тоже. И они обсуждают.
Что бы подумал(а) обладатель(ница) глаз бога?
Нет. Не какую–то там ***ту. И не любовные ****ь, ****ь их в рот, дела.
Они обсуждают книгу. Книгу Святого. Незаконченную. Книгу, которая должна спасти людей от самих себя.
Солнышку он доверил прочесть её. Но не мне.
Разумно. Логично. Я слишком нервный. Слишком негативный. Слишком много думающий о той всякой разной беспокойной бессмысленной ***те. Моё тёмное сознание способно извратить и унизить даже самые светлые начинания. Мои копыта могут растоптать любую надежду. А мои рога пронзят любую мечту.
Поэтому я понимаю Святого. Но всё равно обидно. Немного.
А пока они обсуждают книгу – мы уходим с улиц Энгельгарта. С улиц одновременно мрачных и искрящихся огнями.
Мы входим в тоннель. В тоннель с аркой, вершина которой едва не теряется в лилово–серых ночных облаках. А потом мы спускаемся вниз. И мы не одни. Мы видим других. Они тоже спускаются. А внизу мы находим старую заброшенную станцию метро. И вновь оказываемся на выставке искусства.
И тут так тёмно, затхло, безнадёжно и склепово, что мне даже нравится.
Только я не вижу здесь искусства. Только горы мусора, соединённого в нелепые гротескные образы. Симуляции, которые при желании зрителя, могут означать, что угодно. Могут приобретать любой смысл, с глубиной в степени плюс бесконечность. Но которые (лично для меня) не значат ровным счётом нихуя.
И мне становится скучно. И я снова пью. И снова курю. А когда вижу на обшарпанной стене ржавую табличку, с едва читаемой надписью:
«НЕ КУРИТЬ! ИСКРА МОЖЕТ ПРИВЕСТИ К ВЗРЫВУ ГАЗА!»
Когда я вижу эту табличку – курить становится ещё приятней.
Разлететься бы на кровавые струны вместе с этими псевдохудожниками. Вот это был бы перформанс.
Но я докуриваю. А мы не взрываемся. И это печально. И пока все разглядывают кучи мусора, пытаясь найти там ответы на вечные человеческие вопросы – я пью. Пью и смотрю, как серебристые полоски рельсов уходят в туманный тоннель. Теряются там. Исчезают. Здесь когда–то бурлила жизнь. А теперь это лишь развалины, открытые для интерпретаций. Никому не нужные. Забытые. Мы словно внутри трупа. Чкаемся по истлевшим путям кишечника.
Что этот пример говорит нам о жизни?
Святой и Солнышко спорят. Не друг с другом. А с организаторами выставки, которые примерно одного с нами возраста. Спорят о том, что можно считать искусством, а что нет.
Организаторы настаивают, что любое действие человека, вызвавшее у другого всплеск невиданных до того чувств – можно считать искусством.
Солнышко говорит, что только те творческие продукты, что заставляют иного человека изменить себя или свои представления о мире, можно считать искусством.
Святой пытается объяснить, что искусство должно быть выполнено превосходно. Это во–первых. От слова искусно. Во–вторых оно должно быть уникальным, неповторимым. И в–третьих оно должно пройти проверку временем. Должно быть актуальным для многих поколений людей.
А я думаю – что всё это слова. А слова – это наборы звуков. А слово искусство не значит нихуя, то есть значит что–то опредёленное для каждого. И все эти споры о смысле  – бессмысленны. Как звук земли, упавшей на моё лицо, когда меня будут закапывать мёртвого. Если мне повезёт быть похороненным. Хотя, надеюсь, мне будет уже похуй.
И я не могу больше этого выносить. Не могу выносить этих пустых слов, никчёмных звуков и самодовольных лиц, исторгающих слова, придуманные задолго до их рождения.
И я выбрасываю бутылку. И она разбивается, производя звук, который кто–то может считать словом, а кто–то даже искусством. И я бегаю по выставке. И я разношу экспонаты. Разъёбываю их руками, ногами и ножом с чёрным матовым цветом лезвия. И смеюсь, не как демон, а постфактум. Низко и утробно.
А потом мы убегаем все вместе. А деятели искусства кричат нам вслед. Но им нас не догнать. И на пути. На пути наверх – я смеюсь. Снова и снова. А на улице нас встречают огни. В дождевой воде на чёрном асфальте переливаются цвета. Синий и зелёный. Цвета Энгельгартских фонарей. И блики далёких домов складываются в надпись, которую я должен прочесть. Но не могу.
Солнышко смотрит на меня. Смотрит странно. Смотрит с неприязнью. И с чем–то ещё. Интерес. О да. Я её заинтересовал. Святой прав – тобой начинают интересоваться, только когда ты делаешь что–то плохое.
Хотя, я не считаю, что совершил зло. Всё относительно. Нет разницы между мяуканьем кота и тем, как твою трёхлетнюю дочку насилуют, а потом убивают у тебя на глазах. Всё относительно. Смотря под каким углом смотреть. Глядя под каким треугольником слышать. Причуды восприятия. Не более. Танец молекул, генерирующий иллюзии. Да?
ДА?
– Зачем ты это сделал? – спрашивает Святой, задыхаясь.
– Разрушать искусство – это тоже искусство, – говорю я и смеюсь как помешанный.

–81– Ремиссии –
Ну а перед сном. Когда Святой уже спит, а Солнышка нет рядом. Перед сладким сном, который напоминает мне желанную смерть. Перед сном – я вспоминаю. Вспоминаю свою маму. И вспоминаю, что я соврал.
Мои папа и мама. Алкоголики, наркоголики. И прочие радости жизни.
Самое страшное в людях с пагубной зависимостью то, что они не находятся во власти привычки постоянно. Бывают периоды нормальности. Ремиссии. Маленький лучик в кромешной тьме. И это ужасно. Ужасно ведь, когда тьма непроглядна – ты привыкаешь ненавидеть. Привыкаешь к боли. И это уже нормально. Но этот злоебаный лучик. Он даёт надежду. И ты оттаиваешь. И снова думаешь, что может быть… Хоть на секунду… Может быть всё будет хорошо. Но потом тьма возвращается. И боль становится в разы сильнее. Растёт по принципу геометрической ****ь её раком прогрессии.
И я вспоминаю. Как в момент этих проблесков. Мама подходит к двери в мою комнату. Подходит ночью. Она не открывает дверь. Но знает, что я ещё не сплю. Что я ещё отхожу от звуков наркооргий, что устраивал отец со своими ебучими дружками и дешёвыми шлюхами. Она знает это, потому что сама это слышала. И я знаю, что она за дверью. Вижу её. Вижу сквозь прямоугольник из мутного стекла в центре двери. Лишь силуэт. Лишь образ. Образ матери. И она не открывает дверь. Не хочет, чтобы я случайно увидел мерзкую обдолбанную рожу, какого–то мужика. Или полуголую шалаву с волосами, слипшимися от блевотины. И самое главное – она не хочет разрушить этот прекрасный образ. Ведь если я увижу синяки у неё на лице, чёрные круги туши вокруг глаз, размытые слезами, если я увижу дрожащие руки в ожидании дозы, и кожу, изъеденную язвами.
Если я всё это увижу – сказка разрушится.
И поэтому она не открывает дверь. Но прислоняется максимально близко. К прямоугольнику из мутного стекла с узорами, напоминающими паутину внутри морщин бабки, похороненной в карте русел рек. И стекло запотевает от её дыхания. И она начинает петь. Поёт мне колыбельную.
И мне так хорошо, и это приятное чувство так контрастирует с мерзкой, вязкой грязью вокруг, что я начинаю плакать. Я боюсь, что у меня отнимут это прекрасное чувство. Или что ещё хуже заставят поверить, что оно фальшиво, что оно не настоящее. А мама всё поёт. Мягким немного хриплым голосом. Песню про то, что всё будет хорошо. Что жизнь это не просто бессмысленный путь от колыбели до могилы. Что все однажды найдут своё счастье.
 А потом она наклоняется. Чтобы её голова была на уровне с моей кроватью. И она целует стекло. И её губы расплываются по поверхности и становятся огромными. А у меня внутри зарождается тепло. И я засыпаю. С улыбкой и без слёз.
А потом я прихожу домой из школы. И слышу, как отец орёт на мать. Звуки из комнаты. Крики и удары. И я хочу убежать. Не хочу этого слышать.
– ****ая сука, ты можешь пошевелиться или нет!!! – кричит папа, сопровождая слова ударом. Я слышу глухой звук. А потом ещё и резкие шлепки.
Я должен помочь. И я вхожу в их комнату. Вхожу без стука. Хотя отец однажды сказал, что если я войду в их комнату, то потом мне придётся всю жизнь срать стоя. Но я вхожу.
Голый отец. Лежит на голой маме. И она смотрит на меня. И я цепенею. Мне стыдно, неловко. Я хочу извиниться и уйти, но потом понимаю. Всё кончено. В глазах мамы больше нет боли. В них ничего нет. А отец колотит уже холодное тело. Но он всё ещё соединён с ней самым природным способом. ***м к ****е.
И я улыбаюсь маме. Раньше она была тяжёлой. Носила внутри невообразимый груз. Но теперь она лёгкая. Теперь она может улететь. Как и все мы однажды. Тогда я это понял. Чтобы ни было. Придёт день, когда всё закончится.
Папа не звонит ни в скорую, ни в полицию. Мне он говорит, что мама заболела, и ей надо отдохнуть. Думаю, он боится. Боится, что он виноват в смерти мамы. А мама так и лежит там. Среди простыней, пропитанных вонючим потом. Голая и холодная.
Вечером ничего не меняется. Отец напуган и трезв. А я иду спать. Мне радостно, что у моей мамы уже никто не отнимет то тёплое чувство, что возникало, когда она пела.
Но заснуть я не могу. Я ещё малыш. И я жду чуда. Я смотрю на прямоугольник из мутного стекла. Жду, когда мама придёт. Жду, когда появится силуэт. И он появляется. Медленно. Ещё более расплывчатый, чем всегда. Я слышу песню. Только гораздо тише. И я иду к двери. Стою прямо у стекла. Прикладываю ухо. Буквально чувствую, как её губы касаются кожи.
Она здесь. Она поёт. Она не бросила меня. И я открываю дверь. Сейчас она будет там лёгкая и счастливая. Улыбнётся мне. Обнимет и поцелует. Но по ту сторону двери её нет.
Там отец. И он говорит, что это я во всём виноват. Что во время родов я повредил маме, какие–то органы. И из–за невыносимой боли она была вынуждена искать забвения в запрещённых сочетаниях молекул.
А потом он бьёт меня. И я рассекаю обе губы об зубы. До крови.
– Я никогда не спою тебе, как она! –  говорит он сквозь слёзы. И уходит. Я слышу, как в соседней комнате он звонит в полицию. Но я не жду.
Я целую стекло. Там, где целовала мама. Я чувствую вкус её губ. Чувствую тепло её песни. Мои губы оставляют на стекле кровавые разводы. И я просто ухожу.
Так что, я соврал. Моих маму и папу не лишали родительских прав. И я не жил в приюте. А ещё я соврал, что не знаю, что с моими родителями. По крайней мере, про маму я всё знаю.
Она теперь лёгкая.
Я вспоминаю мамину песню. И мне становится тепло. А когда я смотрю на Святого – я ужасаюсь. Потому что на кровати не Святой. Там моя мама. Голая и холодная. Лежит и поёт. Губы раскрываются, а звука нет.
– Святой… СВЯТОЙ! – кричу я.
– Что?
– Ты спишь?
– Да.
– Ну ладно спи.
И наваждение проходит. Это Святой. Не мама. Но в окно я боюсь смотреть. Не хочу увидеть мутный силуэт. Не хочу увидеть следы поцелуев на стекле.

–82– Рак –
Вечером к нам в гости приезжает Солнышко.
Некоторые так хотят спасать людей, что сами создают проблемы.
Мы со Святым стоим на открытом балконе. Отгорожены от многоэтажного падения ржавой решёткой по пояс. Я курю. Святой размышляет. Может он здесь, потому что боится, что я могу спрыгнуть?
И мы смотрим. Разглядываем надвигающиеся сумерки. Сквозь влажный воздух, размывающий огни. Из сине–серого тумана поднимаются трубы, крыши и антенны. Где–то даже видны деревья. А людей не видно. Но я слышу их. Гул шагов. Гомон голосов. Копошение там внизу. Ворчливое копошение.
Но тут появляется Солнышко. Святой обнимает её. Она целует его в губы. Мне она кивает. Слегка улыбается. Она грустная.
И прежде чем мы успеваем что–то спросить – она говорит:
– У меня рак.
И я молчу. И Святой молчит. Мы не знаем что сказать. Снова. Снова я подумал, что всё будет хорошо и ошибся. Сколько можно? Солнышко умрёт, и мы снова будем вдвоём. Вот и все.
Святой бледнеет. Мне кажется, его сейчас стошнит. Солнышко тоже это видит. И она смеётся.
Она снимает рюкзак. Садится на колени. И достаёт большую банку с зеленоватой водой внутри.
– Я же говорю, у меня рак, – смеётся она и показывает нам банку.
И действительно. Внутри банки плавает бледно–розовый уёбок. Клацает клешнями, шевелит уродливыми лапками. Настоящий, живой рак.
И я начинаю смеяться. Но Святому не до смеха. И он обнимает Солнышко. Долго и крепко.
А потом Солнышко бросает банку вместе с раком с балкона. Прямо на крышу дома внизу. И банка разбивается. И вода разливается. И рак где–то там ещё живой.
Я вижу стаю птиц. Они кружатся как вихрь. Закручиваются вниз. Туда к раку. И птицы набрасываются на добычу. Разрывают её в клочья. Пожирают.
А я думаю, что был не прав. Разрушение искусства – не искусство.
Смерть – вот единственное искусство. Только смерть вызывает такую непередаваемую палитру чувств. Только она так манит неизвестностью и тайной. Только смерть всегда выполняет свою работу искусно. Только она остаётся актуальной для людей во все времена.
Смерть – это искусство. Остальное – ложь.

–83– Скайклауд –
А потом уже в квартире. Мы разговариваем про Скайклауд. И смотрим видео про Скайклауд.
Но как бы мы ни были счастливы сегодня – завтра мы будем работать ради роскошной жизни элитных людей.
Мы видим Скайклауд. Видим счастливых людей. Улыбки и смех. И такие тёплые тона на видео. Но это фильтры. Ещё одна ложь. Зачем накладывать фильтры – если всё в Скайклауде прекрасно и идеально? Зачем врать – если ты счастлив?
Зачем жить – если ты уже мёртв?
Весёлые слова. Весёлые мысли.
Скайклауд. Красивые дома. Причудливые. Современные. Пост–современные. Идеальные. Умные. Удобные. Приветливые. Они из другого мира. Из хорошего мира. Улыбаются нам с экрана, туда где мы сидим. Я, Святой и Солнышко. Сидим и пялимся в электронную иллюзию.
А ещё там люди. Тот, кто хочет рисовать – рисуют. Тот, кто хочет готовить еду – готовит. Кто ничего не хочет делать – ничего не делает. И все такие весёлые, что просто ****ец. И все такие одухотворённые, что тошно.
И корреспондент прыгает перед камерой. Кривляется. Улыбка разрывает его злоебучее ****о. И он так красочно всё расписывает, так хвалит Скайклауд. Закидывает едва заметные обороты речи, давящие на подсознание. Рекламирует.
Перед тем, как видео заканчивается мерзкий человек с экрана предлагает всем, кто ценит свою уникальную жизнь, срочно переезжать в Скайклауд.
Святой и Солнышко тут же возбуждённо принимаются…
Не ****ься!
…обсуждать увиденное. Обсуждают, что будут делать в Скайклауде, когда переедут. Обсуждают тупость людей Энгельгарта, которые, зная про Скайклауд, не способны организовать у себя подобный удивительный уровень жизни.
И мне вдруг становиться всё равно. И страшно. Потому что я вижу ложь. Я вижу ложь в этом видео. Может я параноик. Может я мастер лжи. Может, я сужу всех людей по себе.
Но я знаю. Внезапно, я знаю. Мне больше не нужно ехать в Скайклауд, чтобы стать счастливым. Больше нет. Боли нет. Я обретаю счастье прямо сейчас. В данный момент. На ваших глазах. Так легко, что вы мне не поверите. Но я обретаю. Впитываю. И я называю его. Называю это чувство…
Счастье обречённого.
Да именно так. Я принимаю свою тёмную сторону. Без сопротивления. Я принимаю тёмную сторону других людей. Без сопротивления. Я принимаю тёмную сторону жизни. Без сопротивления. Я смиряюсь с самым худшим, что может случиться. И мне хорошо. И мне легко. Но я теряю это чувство. Также внезапно, как и обрёл. И снова я в круговороте страха, воображения и вины.
Не важно. Ничто не важно. Если Святой хочет поехать туда – я поеду с ним. И буду защищать его. Он – единственное оправдание моего грязного существования. Но я не хочу это обсуждать и предаваться радостным мечтам.
Потому что я – Нервный.
Я лучше выпью. И покурю. Ещё раз. Ещё один разочек, глядя на огни в сыром ночном тумане. Глядя на тёмные переплетения холодных конструкций. Глядя на своё безнадёжное лицо в отражении.

–84– Время –
А тем временем. Солнышко. Странная, но привлекательная девушка. Рассказывает нам, что хочет стать художницей.
Но я не слушаю. Время. Я так люблю время.
Пройдёт время.
И ты умрёшь.
Пройдёт время.
И умрёт последний человек, что помнил тебя.
Пройдёт время.
И будет разрушен последний памятник, воздвигнутый тебе.
Пройдёт время.
И умрёт мир, в котором ты жил.
Пройдёт время.
И исчезнет время.
Тяжёлый труд не всегда ведёт к лучшим результатам.
А Солнышко всё рассказывает. Про отца. Про то, что он богат. Про то, что он владеет огромным комплексом промышленных предприятий по производству катарсисов. Катарсисы – это произведения искусства, которые заставляют человека изменить мировоззрение, духовно пробудиться, просветлеть и быть счастливым.
Но отец Солнышка только называет свою продукцию катарсисами. На самом деле всё не так. Производство поставлено на поток. Конвейер штампует бесконечные копии произведений. И конечно такое «искусство» не приносит катарсиса покупателям. Потому что оно не уникально и не ново. И люди остаются обманутыми, несчастными и нищими. Но продолжают винить во всём себя. Думают, что это они что–то сделали не так.
Отец Солнышка желает, чтобы она пошла по его стопам. И постепенно приняла на себя управление компанией «СЧАСТЬЕ БЕСЦЕННО». Но Солнышко против. Она не хочет иметь ничего общего с обманом, которым занимается отец. Она хочет улететь в Скайклауд. Стать там художницей. И нести людям реальное духовное просветление и очищение.
Красиво конечно. И высоко. Но я думаю, что Солнышко сама ничего не знает о просветлении. Да мне в принципе и похуй.
Но я сразу называю отца Солнышка – 667.
Потому что то, что он делает – на шаг дальше дьявола.
А Солнышко всё сидит на подоконнике. И мотает ногой в жёлтом чулке. И перебирает волосы. На голове. Красно–белые. И рассказывает. А Святой слушает.
А я смотрю вниз на туманный холодный город.
А потом несколько дней подряд Солнышко ночует у нас, потому что поссорилась с отцом. И они спят вместе со Святым на кровати. А я на полу. И я ни разу не слышал, чтобы они…
Хотя я часто не сплю. Слушаю их дыхание. Её дыхание. И воображаю.
И нет, я не хочу её выебать. Нет. И даже когда я вижу её трусики нежно–лилового цвета, с бирюзовыми муравьями, сохнущие у нас на балконе – я не представляю, как стягиваю эти трусики с её стройных бледных ножек зубами. Нет. Я не представляю, как разрываю эти трусики и силой вхожу в нежную влажную плоть. Я не делаю этого!
И проходят день за днём. Работа. А потом мы гуляем. И когда я вижу, как они счастливы – то сам становлюсь счастливым. Иногда.
– Когда вы уже? – спрашиваю у Святого. Он краснеет.
– После свадьбы, – отвечает он: – Это моя инициатива…Она хочет, но… В смысле… Я хочу, чтобы всё было правильно.
Я обнимаю Святого. Крепко. Он такой хороший. И почему мне от этого так больно? Может, потому что грязный мир вокруг не заслуживает такого человека? Может, потому что я боюсь, что этот мир заставит его страдать?

–85– Копии –
Я могу описать. Могу описать, как я встаю рано утром. Как я любуюсь оранжевой полоской рассвета, прорезающей умирающую ночь, словно лезвием. Она выпускает свет наружу, как кровь. Я могу описать самые прекрасные секунды. Единственные секунды, когда я живу. Когда могу не думать, не пить, не курить и вообще ничего не делать, а просто существовать в гармонии с этим злоебучим в своей неизвестности миром. Могу описать, как безуспешно тренирую телекинез, стараясь сдвинуть хоть пылинку силой мысли. Могу описать, как потом начинается бешеная гонка по дороге на работу. Могу описать каторгу на работе. Могу описать шестерых ублюдков, и их новые успехи в освоении морально–душевного долбоебизма.
Но я не буду этого делать. И не надо меня больше просить. Моя жизнь слишком коротка и тяжела, чтобы вспоминать и пересказывать этот ****ый бред, который я хочу забыть, как забыл момент своего рождения.
Но я расскажу кое–что. Расскажу, как однажды, холодным осенним вечером – я слушаю разговор Святого по телефону. Слушаю, как он говорит, думая, что я всё ещё курю на балконе.
– Он в порядке… – говорит Святой.
– Я знаю… – говорит Святой.
– Он исправится… – говорит Святой.
– Я его не брошу… – говорит Святой.
Святой обрывает связь. Я вхожу. А на лице моего друга. Моего брата. На его лице волнение. Страх, тревога, сомнения. И он улыбается. Но не так как обычно. Фальш. Я повелитель лжи. Я сразу узнаю фальш. Святой открывает рот. Сейчас он скажет. Сейчас объяснит.
Но входит Солнышко. Весёлая и сияющая, как всегда. И мы со Святым оборачиваемся. И мы вместе улыбаемся Солнышку. И смеёмся вместе с ней. И оба врём.
А потом мы гуляем. И обсуждаем Скайклауд. И то, что мы будем там делать. А ещё мы обсуждаем искусство. А потом мы идём в кафе. Вкусно ужинаем. В тепле, огнях и уюте. Теперь мы можем себе это позволить. Смотрим весёлое театральное представление с танцами. Про любовь. А после долго гуляем в парке. Смотрим, как осенние листья плавают в холодных прудах. Смотрим, как парочки и компании побольше придаются различным видам опьянения и разврата, прячась в темноте.
Под водой я вижу трупы самого себя. Много. Лица, которые могли быть моими. Жизни, которыми я мог бы стать. И они смотрят на меня. И они умоляют. Умоляют меня вернуться в прошлое. Умоляют меня пожалеть. Но нет. Я не жалею. Я не вернусь. Ничто не важно. Прошлое мертво. Будущее ненавистно. Настоящее вечно.
И я топлю их. Опускаю руки в ледяную воду. В кровь покойника. Опускаю. Хватаю копии себя. И топлю их. Топлю их ****ые ноющие голоса. Топлю их сожаленческий шёпот. И мне не жалко их.
Солнышко и Святой смотрят на меня. А я говорю:
– Холодная вода, так бодрит, что руки потом горят. Попробуйте.
И они пробуют. И им нравится.

–86– Диссоциация –
Я смотрю, как они спят. Святой и Солнышко. Они спят вместе. В обнимку. Как дети. Счастливые. Спокойные. Они думали, что я спал. Но я обманул их. Я сделал вид, что напился. На самом деле – я напился. Но я не вырубился, как они подумали. Нет. Я просто ушёл очень глубоко в себя. И стоял на грани сна и комы. А может и смерти. Я стоял на этой грани. И очень быстро трезвел. Соединённый с источником вечности, я впитывал жизнь. И опьянение жизнью, растворяло опьянение алкогольное. Как жука давит галактика.
Усатый. Усатый звонил Святому. Я никогда не нравился Усатому. Он постоянно говорил Святому, перестать со мной общаться. Вот и теперь. Он звонит Святому и настраивает его против меня.
В состоянии внутренней глубины – я продолжаю тренировать телекинез. Только теперь я не вижу предмет. А только представляю. Это дверь – я знаю, где она относительно меня. Деревянная дверь, покрытая  жёлтой краской, испещрённой трещинами. Я приблизительно знаю её толщину и вес. Лёгкая. Я знаю, как она скрипит, когда открывается. И я пытаюсь открыть её. И с закрытыми глазами я буду знать об успехе. Потому что она скрипнет.
А параллельно – я думаю. Святой, не будет слушать Усатого. Не будет. Святой знает, как я его люблю. Он помнит, как я спас его, когда он сидел на улице без крова и еды. Я поделился единственным и последним. Я спас его – тогда в первый раз. Он не предаст меня. Мы один человек. Две части целого раздиссоциированные разными мечтами. Различными предпочтениями фантазий.
Один желает быть ангелом.
Второй алкает воцариться в шкуре демона.
Святой не будет слушать Усатого. Но Усатый продолжит звонить. Продолжить нарушать гармонию нашей и без того нелёгкой жизни. Я не хочу этого. И я попробую что–то сделать. Всё, что могу. Предупредить. Да и только.
Дверь. Деревянная, лёгкая, жёлтая, как в палате психушки дверь.
Она скрипит. И мне кажется, что это мама. Она хочет спеть мне песню синими губами. Хочет поцеловать меня перед сном, через мутное стекло.
Она скрипит. Я улыбаюсь. И просыпаюсь. Смотрю, как они спят. Святой и Солнышко. Они спят вместе. В обнимку. Как дети. Счастливые. Спокойные.
Но мне пора. Надо предупредить Усатого.
Беру нож. Нежно целую Святого и Солнышко в их тёплые лобики. Они не просыпаются. Глажу котёнка.
Ухожу в ночь.

–87– Неприятность –
Сосредоточен и счастлив.
И я знаю. Никакая реальность не заменит воображение. Слова ничего не значат. Я говорил это вначале. Повторяю сейчас. Слова ничего не значат. Это просто звуки. ****ые волны в ****опродажном пространстве, которым ты придаёшь значение. Излишнее.
Я могу врать. Я могу говорить, что угодно. И никто не проверит. Никого нет надо мной. Никого.
Усатый. Злоебучий Усатый. Как он смеет. Как он смеет звонить Святому и наговаривать на меня. После того, как мы со Святым нашли его на улице. После того, как мы отдали ему последнее, единственное, что у нас было. После того, как мы спасли его. Я должен предупредить его. Предупредить, чтобы он больше так не делал.
И это прекрасно. Замечательно, когда у тебя есть цель, путь к которой доставляет тебе кайф. А я кайфую. Ты уж поверь.
И я так рад, что мои чувства обостряются до предела. Я всё слышу. Всё вижу. И всё знаю. Знаю, что лифт трусится ровно семьдесят четыре раза, пока я спускаюсь. Мы живём высоко. Теперь очень высоко. И у нас есть лишние деньги. И мы почти накопили на билеты в Скайклауд. Осталось немного. Ещё чуть–чуть. Но даже самая красивая и высокая комната в муравейнике остаётся лишь комнатой в муравейнике. Понимаешь? Слова…
В них так много смысла. В моих мыслях. В словах. В любых.
Открываю дверь подъезда. Как открывал дверь палаты, когда родители определили меня в ЭПДД («Энгельгартский Пансионат Для Душевнобольных»). А когда они вышли за ворота. Я сам видел. Они застрелились. Одной пулей. Папа поцеловал маму и приставил пистолет ей к затылку. А потом…
БАХ!!!
И они расслабились. И разлились по асфальту, как лужи. Красные лужи.
Но никто мне не поверил. А потом к двери моей палаты ночью подходила медсестра. Она думала, что она моя мама. Не знаю, доставляло ли ей это психологическое удовольствие или она дрочила на это. Не знаю.
Ненавижу книги – ****ые суррогаты жизни.
И эта медсестра. ****ая шлюха. В смысле – она красивая. Она мне нравилась. Приятная девушка. Она пела мне песню. Через прозрачное стекло двери в мою палату. Через прямоугольное смотровое окошко. Она пела мне. А когда я подходил к двери. Она волновалась. Я волновал её. Волновал её влажную щёлку.
И я пытался поцеловать её красивое лицо через стекло. А она лизала окно. Страстно, неистово и грязно. Как озабоченная собака. А пальчики её левой руки с красивыми ногтями, покрытыми ровным слоем бело–чёрного лака, волновались и занимались чем–то у неё под коротким халатиком. А я кончал, даже не притрагиваясь к члену. Просто глядя, просто воображая.
Не знаю. Может, я всё это выдумал. Может, она не делала этого. Но я чувствовал запах её слюны и ещё кое–чего на стекле, когда выходил из палаты по утрам. Не знаю.
А потом случилась неприятность. Небольшая, неаккуратная, назойливая неприятность. Кто–то. *** знает кто. Кто–то изрезал этой медсестре всё её красивое лицо, и всё её нежное женское естество. А груди выпотрошил и вывернул наизнанку. Она не выжила. Не пережила этой операции. Никто так и не нашёл виновного.
А мне стало одиноко. Очень. Я так к ней привык. Но мои соседи по коридору. Эти ****ые психи. Они все, как один твердили, что это сделал я. Не знаю. Не знаю, откуда они узнали, что у меня единственного был нож. Я умело его прятал. Прекрасный нож с сенсорной регулировкой выдвижения клинка и возможностью менять цвет лезвия. Этот нож подарила мне мама. Она украла его у папы. А он украл его у друга. А тот украл его на работе. Так что, принимая нож, как подарок – я украл его несколько раз.
Они подозревали меня. Все вокруг. И не давали мне спокойно наслаждаться галлюцинациями, которые я ловил, принимая таблетки и отказываясь от них.
А потом ночью, когда я думал убить себя, просто перестав дышать. Этой самой ночью ко мне пришёл Святой. Я увидел его за окном. Он отпилил прутья решётки ножовкой по металлу, которую принёс в зубах. Или он сгрыз решётку огромными стальными клыками. Точно не помню. Но он справился. Он спас меня из ЭПДД.
Не знаю. Не знаю, зачем я думаю об этом, когда мне надо выходить из лифта, а я всё стою. Стою и нажимаю, как ****утый на кнопку, чтобы двери не закрывались. Стою и воображаю это. Или вспоминаю. Трудно. Мне очень трудно отличить воображение от воспоминаний.
Да и зачем я вернулся в лифт? Я же уже вышел из подъезда. Странно. Я вообще странный. И нервный. Я – Нервный.
УСАТЫЙ!!! ТЫ ДОЛЖЕН ПРЕДУПРЕДИТЬ ЕГО!!! ТЫ ДОЛЖЕН ПРЕДУ…У…У…УБИТЬ ЕГО!!!
Точно. Мой разум настойчиво напоминает мне причину, по которой я покинул ночью уютную комнату, со спящими друзьями.
И я снова радуюсь. У меня снова есть цель.

–88– Ренектальная Бластомия –
На улице темно. Но лучше бы было ещё темнее. Я вижу фонарь. Фонарь, изрыгающий потусторонний зелёный свет. Свет мерцает. Мухи кружат вокруг фонаря. Хотя уже слишком холодно для мух. Но они там не случайно. Внутри фонаря между зелёной линзой и лампочкой. Там что–то тёмное. И я думаю, оно воняет. Потому что оно мёртвое. Разлагается в электрическом тепле фонаря.
Я вижу тёмную арку. Прохожу под ней. Я на улице. Улица Ренектальной Бластомии.
Вижу магазин алкоголя «КАР КЕЧОП». Вижу кинотеатр «МАКО ГУЛА». Из него выходит парень пьяный, как моя жизнь. Его ведут под руки непохожие друг на друга близняшки.
Красная вывеска на обшарпанной стене здания предлагает мне продать свои органы, пока ещё не поздно. На жутком балконе сидит старуха и читает газету в кромешной тьме.
«Огромный рекламный экран над крышей, сгоревшего четырёхэтажного дома показывает красивый дирижабль, летящий над ярко–синими облаками, напоминающими море, которого я никогда не видел. Кадр меняется, и я смотрю на дирижабль снизу вместе с группой красиво одетых, здоровых и улыбающихся людей, которые приветливо машут дирижаблю руками, стоя на крышах домов, которые даже сейчас кажутся футуристичными. А следом надпись:
«СКАЙКЛАУД…СПАСЕНИЕ ЕСТЬ, НЕ БОЙСЯ МЕЧТАТЬ»
Бездомный, сидящий на упаковке из–под резиновой женщины, дёргает меня за рукав и мычит. Я показываю ему нож. И синее острое лезвие. И он успокаивается. Он намокает и краснеет.
Тощий дряхлый парень в дорогом костюме предлагает мне таблетки, но я отказываюсь. А он смотрит на меня презрительно. Словно решая, не попытаться ли забрать у меня деньги силой. Но потом сдаётся.
Не люблю наркотики. И даже выпивка мне сегодня не нужна. Давно я не был таким бодрым и наполненным жизнью. Давно я не замечал столько деталей мира вокруг. Цель делает меня таким. Но не просто случайная цель. А цель интересная для меня. Прекрасно.
Энгельгарт… Иногда я обожаю этот гнилой страшный город.
Снова тощий парень в костюме. Никак не успокоится. Я уже думаю показать ему нож. Вернее не всему ему, а исключительно внутренним органам. Но он говорит:
– Девочки?
– ДА СУКА! ДА НАХУЙ!! А ПОЧЕМУ СОБСТВЕННО НЕТ? – думаю я. И киваю.
И вот мы уже блуждаем по сырым подворотням. И я думаю, что может он меня наебал. И сейчас порежет меня на органы вместе со злоебучими подельниками. Пока не поздно. Но нет.
Вдруг, тьму переулков прорезает фиолетовый свет. Так светятся лиловые лампочки, вмонтированные в стену по периметру двери. А вверху несколько вывесок в виде стрелок светятся бирюзовым. Указывают на дверь. И ненавязчивая, как лужа крови на белой простыне, красная вывеска сбоку шепчет мне на ухо название заведения:
«ТРИ ПЕРА»
Теперь я понимаю, что бирюзовые стрелки – это ещё и перья какой–то птицы из реальности чуждой нормальному восприятию.
Девочки очень сексуальные. И я бы с удовольствием выебал каждую, представляя, что это Солнышко, но…
Но я выбираю самую старую. Поблекшую, как прошлогодняя газета.
Расплачиваюсь, прикладывая кольцо к часам парня в костюме. И он улыбается мне белоснежными зубами, воняющими, как гнилые. Странно.
Она представляется мне. Балетина.

–89– Балетина –
Балетина увлекает меня сухой морщинистой рукой по вульгарно–тошнотворным коридорам. И вот мы в тесной комнатке. Воздух спёрт, как в гробу. От запаха духов хочется напиться.
Чёрная квадратная кровать. Сверху кожаное покрывало. Балетина становится раком, упираясь коленями и лицом на покрывало. Она устало охает, но тщательно старается это скрыть. Возраст ёб его мать. Наверняка у бедняжки проблемы со спиной. А она всё работает, не жалея себя.
Балетина приподнимает короткое серебристое платье, оголяя всё ещё крепкую задницу, разделённую на отсеки чёрными ниточками трусиков. Я чувствую запах ссанины и дерьма, плохо скрываемый фруктовым мылом.
Хватает ягодицы хищными когтистыми пальцами и раздвигает.
– Входи мальчик… Не бойся… – нежно произносит она.
И меня эти слова возбуждают гораздо больше, чем её поза.
И я вхожу. Сразу жёстко и нервно. Она очень влажная и приятно узенькая. Так что проблем не возникает.
И я ебу её. Левой рукой держу за лакированный каблук красного сапога. Правая рука ласкает её вялую грудь, с очень твёрдым и длинным соском.
И мне нравится смотреть на её стонущее, морщинистое лицо. Оно елозит по кожаному пледу. И она охает и повизгивает, как школьница. Глаза закрыты. Она пускает слюни из ненасытного рта на черную кожу.
Но это всё не то.
– Спой мне песню, мама… – прошу я: – Спой мне песню, я не могу уснуть.
Но она не слышит. И мне вдруг становится так грустно и страшно. И выхода нет. И бежать неоткуда и некуда.
– Мне здесь не нравится, – плачу я: – Мне здесь не нравится, мама… Я хочу обратно… Можно я вернусь назад?
И я вынимаю член. И надеваю штаны. Балетина думает, что я решил отдохнуть. Она играется пальцами у себя внутри. В двух дырочках. И стонет. И говорит:
– Продолжай, пожалуйста, продолжай мальчик мой.
И я продолжаю. Только уже не членом. Я пытаюсь просунуть голову ей в ****у. В её старую проституточнобезотказную ****у. Я хочу вернуться.
И ей нравится. Сначала. Но когда вместе со сладострастными соками на моё лицо попадает кровь – она начинает кричать.
Я выхожу из комнаты. Балетина всё ещё там. Ей плохо. Ей больно. Но я не подаю вида. Я спокойно иду, улыбаясь другим девочкам. Но они смотрят на меня мягко говоря ****ец, как странно.
– У тебя лицо в крови, – говорит мне тощий в костюме.
– Да в крови! – срываюсь я: – У твоей ****ой шлюхи начались месячные! И если ты думаешь, что это меня обрадовало, то ты охуенно заблуждаешься!
Он бормочет, какие–то извинения и протягивает мне полотенце. Я быстро вытираю лицо.
– Всё в порядке, – говорю я: – Это просто случайность. Никто не виноват.
Тощий улыбается. А я ухожу, прежде чем он понимает, что у Балетины в её возрасте уже никогда не будет месячных. А потом долго бегу по тёмным улицам и смеюсь, как искренний человек.

–90– Деградация –
Я давно тут не был. Так странно видеть это место снова. Столько воспоминаний. Всё моё сознательное детство прошло здесь. Моё и Святого. Здесь мы выросли и окрепли.
Двухэтажный многоквартирный дом. Букашка, окружённая со всех сторон громадами небоскрёбов. Мрачный старый дом. Дом, увитый зарослями дикого винограда от основания до крыши. Побеги скрывают трещины и уродство. Только тёмные провалы окон, перед которыми виноград обрезан, напоминают, что тут ещё кто–то живёт.
Все спят. Но мне придётся кое–кого разбудить. Я не виноват. Так надо. Кому–то.
Дом напоминает давно затонувший корабль, усеянный водорослями. Или здание на планете, где разумная жизнь вымерла много лет назад, оставив, как памятник свои убогие жилища. Где жизнь вымерла, доказав неразумность своей разумности.
Детские воспоминания окутывают меня. Приятные и добрые. Но я не могу туда вернуться, хоть и очень хочу. Слишком многое произошло после. Слишком много я узнал. Слишком часто чувствовал безысходный холод разочарования. Слишком наивно верил лжи.
Здесь Усатый помогает бездомным детям выжить. Как он помог и нам. Или это мы ему помогли. Или нет никакого Усатого. И дома нет. И меня нет. Не важно. Я должен предупредить его.
Проход на месте. Мой тайный проход. Я захожу сбоку. Прячусь в тени ближайшего высотного дома. Осматриваю окна. Но никто не наблюдает за мной. К сожалению.
Забираюсь на перила возле запасного выхода. Прыгаю, цепляюсь за балкон, подтягиваюсь. Дальше по верёвкам винограда я лезу вверх. Виноград предательски трещит, напоминая, что я уже не ребёнок. Но мне удаётся, и я забираюсь в круглое чердачное окно. Стекло в нём я выбил много лет назад. Никто его так и не вставил.
Зато я сейчас кое–кому кое–что кое–куда вставлю.
С чердака я спускаюсь на второй этаж. В коридоре много дверей. За каждой – спят минимум пять детей. Но они мне не нужны. Мне нужна последняя комната слева по коридору на первом этаже. Прямо напротив спальни–кабинета Усатого. Усатый мне тоже не нужен.
Самый слабый ребёнок. Самый тихий. Самый стеснительный. Самый добрый. Самый забитый. Самый любимый ребёнок Усатого – вот, кто мне нужен. Ведь Усатый не боится за свою жизнь. Но за жизнь этого ребёнка…
Каждый раз это разный ребёнок. При мне таких сменилось три. Ребёнок, который ввиду своей слабости не может найти общий язык с остальными и подвергается издевательствам. Я знаю. Я сам над ними издевался. Поэтому Усатый выделяет для такого ребёнка отдельную комнату, опасаясь оставлять его на ночь с другими. Ночью всем в голову приходят интересные мысли. Свободные мысли. Дикие мысли. Не всегда хорошие мысли.
И я надеюсь, что в нынешнем поколении воспитанников Усатого есть такой ребёнок. Через него я и оставлю предупреждение.
Крадусь, как тень тени. Когда я засну – я смою кровь с рук и отдохну. А слёзы принесут мне покой, но не сейчас. Я понимаю. Я всё понимаю. Вдруг я нахожу выход. Развитие бессмысленно. Больше возможностей, больше желаний, больше страданий. Мне это не надо. Слишком тяжело будет умирать. Слишком трудно всё отпускать. Но деградация… Ыхыыыыгыгыхыыг. Деградация сотрёт всё лишнее. И когда я дойду до дна – смерть станет не ужасом, а приятным избавлением.
Вскрываю замок ножом. Как раньше. И он послушно щёлкает и открывается. Как раньше. Я всегда любил навещать слабых по ночам. Любил заставлять их жаждать физической боли, причиняя им невыносимые психологические муки. Страдания, от которых они не могли сбежать даже, когда я уходил. Агония и невыразимое отчаянье, пропалившее дыры в их сознании, куда постепенно утекали их души.
Я вхожу в тесную комнатку. Синие и зелёные огни Энгельгарта мерцают за окном. Гуляют по стенам, как души существ, живших намного раньше людей.
А на кровати она. Девочка с короткими светлыми волосами. Лет одиннадцать. Или девятнадцать. Точно не могу сказать. Большие глаза на худом лице не спят. Словно она ждала меня. Будто хотела, чтобы я пришёл.
Я сразу называю её – Писечка.

–91– Транквилизатор –
– Закричит, – думаю я: – Она сейчас закричит, и всё будет кончено.
Но она не кричит. И я не ухожу. Я глубже ныряю в полумрак комнаты. Прикрываю дверь.
Она смотрит на меня с интересом. И я иду к ней. Сажусь рядом на кровать. И Писечка не пугается. Не отдёргивает ноги в ужасе. Просто лежит и смотрит. Одеяло натянуто до груди. Под ним я вижу её мягкую кожу и маечку. Нежно–розовую маечку, с голубыми крапинками. И я представляю, как там тепло. У неё под одеялом. И под маечкой.
– Как тебя зовут? – спрашиваю.
– Нами, – отвечает она. Голос, как свежий летний дождь:
– А тебя?
– Бесесс.
– Странное имя.
– Не страннее этой жизни.
Мы молчим. И это много значит.
Я чувствую запах Нами. Вернее Писечки. Тёплый, слегка вонючий, сладкий запах. Чувствую, как её органы жарятся внутри под гнётом температуры 37 и 3 градуса. Точнее не скажу.
– Во что ты веришь? – спрашивает Писечка.
– Я верю… Я очень сильно верю… Верю в то, что есть нечто, что мы не можем опознать… Что мы не можем вырвать из тьмы неизвестности своими чувствами… Но что это я не знаю, и наверно никогда не узнаю.
– Это так грустно… А я верю, что всё однажды станет хорошо, что всё не напрасно.
Улыбаюсь.
– Всё правильно девочка моя. Ты совершенно права – так и будет. Когда–нибудь так и будет.
Послание. Я должен оставить послание. Предупреждение. С помощью Нами. С помощью Писечки. Предупреждение Усатому. Но я не спешу. Не хочу уходить. Мне так хорошо здесь. В тесноте и темноте с беззащитной Нами.
– Хочешь историю?
Писечка кивает. Удобнее устраивается в кровати. Внимательные глаза следят за мной. Но она не видит, что внутри. Что внутри, комнаты обшитой кожей моих прошлых личностей. Кожей бесполезных кукол, изживших своё мировоззрение и никчёмные тела.
– Моя мама, – вкрадчиво говорю я: – Моя мама была хорошим человеком. Всегда. Она никогда никому не делала зла. У неё не было ни одной вредной привычки. Она была человеком с несокрушимыми моральными принципами, которых она сама не понимала. Поэтому нам было тяжело. Отец нас бросил. Мама работала поваром на кухне в ресторане и получала гроши. Но мы справлялись. Отец пытался вернуться к нам, но я купил ему билет на поезд, и он уехал…
– Куда? – вздыхает Писечка.
– Туда, где всё у всех хорошо…
– В Скайклауд?
– Нет… Не туда… Но возможно однажды ветер протащит его части и над этим городом тоже, – отвечаю я: – Так вот… У мамы на работе была начальница – Главная Повариха, ну или сокращённо – Главпо.
Писечка хихикает.
– Что смешного?
– Да нет ничего, просто вспомнила кое–что. Продолжай.
– Главпо ненавидела маму и постоянно к ней придиралась. И когда мама жарила мясо – Главпо пробовала его и орала, что оно слишком сухое и жёсткое. Она выбрасывала мясо и заставляла маму жарить снова. Это было ужасно несправедливо, потому что мама прекрасно готовила мясо. Это знали все работники кухни, но Главпо срала на их мнение. Маму это очень угнетало. Но она не могла уйти с работы – мы бы оказались на улице. А потом, когда мама снова жарила мясо – Главпо взяла кусок прямо со сковороды. Она надела перчатки – это был очень горячий кусок. Она попробовала и начала плеваться, и орать. А потом она начала пихать шмат, шипящего от жара, мяса маме в лицо, а после засунула кусок маме за шиворот. Поместила его между кожей и плотно облегающей поварской блузкой. У мамы остался ожог с пузырями. Но мама выдержала. Она не проронила ни звука.
– Это ужасно, – пищит Писечка: – Я ненавижу таких людей, как Главпо.
– Я тоже, – говорю: – Главпо всегда приходила на работу позже всех, но и уходила поздно. Она любила напиваться и издеваться над каким–нибудь сотрудником, не отпуская его домой. И в тот вечер мама сделала всё, чтобы стать этим сотрудником, чтобы остаться с Главпо наедине. Потому что у мамы был план. И когда все ушли, а Главпо отвернулась, откупоривая очередную бутылку, предвкушая садистские удовольствия – мама сделала ей укол. И Главпо упала. И бутылка разбилась. Жидкость была красной, как кровь. И маме это придало уверенности. И она сделала ещё несколько уколов. Она обколола Главпо транквилизаторами. И Главпо обсеклась к ***м и нихуяшеньки не чувствовала. Как я сейчас. А мама перевернула эту ****ую жирную Главпо на живот. И мама освежевала её ёбаную задницу. Но не полностью. Она сделала в коже задницы Главпо карманы и вырезала оттуда несколько полосок мяса. Жирного мяса. В освободившееся пространство мама напихала протухшего свиного мяса, которое копила с тех пор, как получила ожог. А потом мама зашила карманы на заднице Главпо. И начала жарить мясо. Мясо Главпо. Она жарила его всю ночь очень осторожно. На очень слабом огне. И к утру – оно было готово. Как раз пришли два парня – официанта и три девушки – посудомойки. Они всегда ходили вместе. И они замерли в дверях кухни. Потому что на полу в красной луже валялась обсёкшаяся  Главпо, а моя мама жарила мясо.
Писечка задерживает дыхание. Мне кажется, я чувствую трепет её сердца из–под одеяла. И из–под маечки. Такой маленькой коротенькой маечки.
– Главпо очнулась, – продолжаю я: – Она была немного не в себе. Но достаточно адекватна, чтобы наорать на официантов и посудомоек. Она всё ещё сидела на полу, когда мама предложила ей мясо. И Главпо открыла рот, как ребёнок. И начала жевать мясо со своей жопы. Мясо, которое готовилось всю ночь. И она проглотила. И попросила добавки. И снова прожевала и проглотила с аппетитом. А потом она вскочила и стала ходить туда–сюда. И она кричала, что это самое нежное мясо, которое она когда–либо ела. А потом по её ногам потекла кровь. А потом швы на заднице порвались, и свиное мясо вывалилось наружу и стало хлюпать под ногами. Моя мама была хорошим поваром, но плохим портным. Главпо застонала. Официанты убежали. А посудомойки блеванули. Главпо поскользнулась на красной жидкости и упала лицом в гниль. А моя мама уволилась, и нашла себя другую работу ещё лучше. В магазине детских игрушек. Так что – всё закончилось хорошо.
– А твою маму посадили в тюрьму? – спрашивает Писечка.
– Нет… – отвечаю: – Нет, конечно.
– Я не понимаю то, что она сделала… – мямлит Писечка: – Но почему?
– Потому что у меня нет мамы.

–92– Послание –
Моё лицо начинает трястись. Писечка это замечает.
– Что с тобой? – шепчет она: – Ты какой–то нервный.
– Правильно, – улыбаюсь: – Правильно Писечка, так меня и зовут – Нервный.
– Но меня зовут Нами, – говорит она.
– Я так и сказал.
Какая разница, какой набор букв и звуков использовать, чтобы обозначить временную бессмысленную оболочку.
Она начинает понимать. Писечка начинает понимать. И Нами тоже. Они начинают понимать, что всё это не прекрасный сон, где ночью к ним пришёл красивый, добрый парень, который лишит их девственности и будет любить их до кончины. Писечка понимает, что она одна взаперти с неизвестным. С неизвестным, но вероятно ****утым на всю голову человеком.
Наедине со мной.
Но прежде. Прежде, чем это понимание заставляет её закричать – я затыкаю ей рот подушкой. Я наваливаюсь на неё телом. Придавливаю к кровати. Она такая хрупкая. Теперь не шелохнётся. Глаза Писечки лезут из орбит. Зачем так стараться? Зачем дёргаться если исход один?
Я показываю ей нож, меняю цвет лезвия.
– Выбирай, – говорю.
Но она не может выбирать. И я делаю это за неё. Нежно–нежно голубой цвет. Подойдёт к её коже.
И я оставляю предупреждение Усатому. Оставляю его прямо на маленькой упругой попке Писечки. Вырезаю. Пишу ранами:
НЕ ЗВОНИ НАМ БОЛЬШЕ – на левой булочке.
ПОЖАЛУЙСТА – на правой.
Потом я думаю, что Усатый может и не заметить послания, если Писечка ему сама не покажет, или если он не решит узнать её глубже. И я режу стрелку. По всей спине. От шеи к сладкой попке. А потом я ласково целую Писечку в губы и сдавливаю ей горло, пока она не засыпает. На прощание целую в носик. Ещё дышит.
И когда я бреду по ночным улицам домой. По улицам, светящимся мёртвым электронным светом, лишённым надежды. Я вижу очень сексуальных шлюх. В облегающих кожаных нарядах. Но я не хочу их ****ь. Как будто я уже кончил недавно. И сделал это несколько раз. Будто спустил семя поверх девственной писечки, а потом по узеньким каналам сфинктера. Брызнул немного в тёплый влажный ротик, помазав головкой по нежным губам. Смазал пространство между маленькими сисечками и наградил сосочки каплей на каждый.
Наполнил ли я пупок до краёв? Склеил ли я ресницы? Забил ли я уши? Испачкал ли волосы?
Слава Пустоте – я дома. Уже рядом с многоэтажным бетонным строением, где тысячи, таких как я, находят пристанище, прежде чем отправиться в вечность. Все многоэтажки Энгельгарта похожи, но все отличаются. Отличаются степенью разрушения, оплесневения, уродства.
Но свою высотку я нахожу безошибочно. Она прямо напротив новомодного здания кладбища. Оно тоже многоэтажное, но выполнено в виде перевёрнутой пирамиды, вершина которой словно вонзается в асфальт и подземные провода, и трубы. В городе слишком мало места, чтобы хоронить людей в земле. Теперь это дорогое удовольствие. Сейчас очень популярны многоэтажные кладбища. Люди живут, а потом гниют в практически идентичных зданиях. И площадь в пространстве до и после сна под названием «ЖИЗНЬ» – они занимают почти одинаковую.



–93– Трусики –
****а Солнышка. Я вижу её. Вижу в темноте. Вернее не всю, но краешек. Розовый краешек её вульвы за лиловыми трусиками. Она спит со Святым. В тёплой постели. Но одеяло отдёрнуто. И поэтому я вижу то – что вижу. И не могу оторваться. Любуюсь долго и фантазирую. Почему нечто запрещённое – всегда так заманчиво.
Мой взгляд скользит выше. Натыкаюсь на её глаза. Как лёд на огонь. Она не спит. Она видит меня. Знает, куда я смотрю. И она улыбается. А потом она раздвигает ноги ещё шире. Трусики отъезжают сильнее. И я вижу аккуратно постриженные белые волоски в виде треугольника. А потом она укрывается. Отворачивается. Засыпает.
А я иду на балкон. Очень долго курю. Дышу. Я замерзаю, но я рад холоду. Он помогает не думать. Но…
(ЛИЦО СВЯТОГО)
Курю одну за одной и дрожу.
(УЛЫБАЮЩЕЕСЯ ДОБРОЕ ЛИЦО СВЯТОГО)
Я ничего не сделал – я только смотрел.
(НО О ЧЁМ ТЫ ДУМАЛ?)
Дрожу сильнее.
(ГЛАЗА СВЯТОГО ПОЛНЫ ДОВЕРИЯ)
Каким же уёбком я стал.
(КОСЫЕ ГЛАЗА СВЕТЯТСЯ, СВЯТОЙ СМЕЁТСЯ И ОБНИМАЕТ МЕНЯ)
Опускаюсь на ледяной бетон балкона. Котёнок Святого. Наш котёнок трётся о мой бок и мурлычет. А я плачу. Рыдаю навзрыд. До крика, до воя.
И разъебашиваю себе лицо кулаками.

–94– Суть –
Надо принять, что всё предрешено. Но жить, будто у тебя есть выбор.
Я просыпаюсь и мне плохо. Мне тревожно. На голове словно мешок с цементом. Если я выпью – мне станет легче. Если я покурю – мне станет легче. Но я не делаю этого. Хочу взглянуть на реальность. О нет…
Я смотрю и… ****ый в рот – какая же это боль. Я смотрю в окно на огромный город, где суетятся миллионы людей, сами не зная зачем. Им нет дела до меня. Мне нет дела до них. Столько огней, столько построек, столько проектов. Но почему я не могу увидеть в этом хоть крупицу смысла, хоть каплю надежды. Почему я не могу зацепиться за какую–то мысль и сказать:
– Вот оно… Вот ради чего это всё… Всё не напрасно… Всё будет хорошо… Вот ради чего я жил, и я ни о чём не жалею…
Но я не могу. Тяжело жить, зная, что ты умрёшь. Тяжело не знать правды. А знать правду – ещё тяжелее. А проживать этот короткий непонятный сон, осознавая, что ты поддался чужим иллюзиям и занимаешься тошнотворным для тебя делом – невыносимо. Но я не знаю, чему посвятить жизнь. Для чего я был создан. Кем? Когда? Зачем? Где? Создан ли я?
Реальность режет мои глаза, словно лезвиями. Мне просто нужно выпить.
Но мы со Святым едем на Склад и ебашим там целый день.
Святой спрашивает меня про следы побоев на лице. И я вру. А он молча покупает специальную мазь и обрабатывает ушибы, синяки и ссадины.
Телу становится легче, но на душе от этой заботы только ***вей.
А вечером к нам в гости приезжает Солнышко. Ускользаю от её взгляда, как сон после пробуждения. Я глажу котёнка. Мой Пушок. Хороший котик. Успокаивает меня.
Святой и Солнышко болтают, смеются. Я держусь в стороне. Они любят друг друга. Это видно и слышно. Их души через глаза обмениваются какими–то сигналами, доступными только им двоим. И они тонут друг в друге.
К сожалению, не могу передать тебе палитру их чувств. Ведь я внутри…
Я внутри, а кто–то изображает меня снаружи. Внутри. Внутри вертится это слово. Это страшное слово. Моё настоящее имя. Но я не скажу. Оно одето в белое. Я не скажу его даже себе. Мне страшно.
Но если у Святого и Солнышко всё так хорошо то, что это было ночью? Её обнажённая женская суть, так вульгарно мне продемонстрированная.
Или всё было не так? Вероятно, моё больное воображение, перевозбуждённое ночными приключениями, приняло сонные конвульсии Солнышка за попытку сексуального домогательства.
Хорошо если так. Но это не отменяет гнусность моих озабоченных мыслей по этому поводу. Самонаказание было справедливым.

–95– Успех –
Солнышко приглашает нас на очередную выставку искусства. Теперь музыкального. Но я отказываюсь, ссылаясь на головную боль. Как хорошо, что разбитое лицо подтверждает отговорку.
Святой  расстраивается. Но я киваю ему. Говорю, что всё в порядке. Что мне не будет одиноко. Улыбаюсь. На Солнышко я не смотрю.
Святой верит мне. И они уходят.
– Теперь можно спокойно вздохнуть и позаниматься телекинезом, – бодро говорю я Пушку. Он мяукает в ответ.
Но что–то меня настораживает в Солнышке. Что–то с ней не так. Хотя, люди, которые думают, что разбираются в неких высших материях, существующих лишь на уровне воображения – всегда очень странные.
Обычная паранойя – не более. Надеюсь.
Успех – это проклятие. Если преуспеешь в своём деле – все тебя возненавидят. Потому что ты исполнил их мечту. Ты занял их место. Победа одного – не общее благо, а проигрыш всех остальных.
Ты никогда не узнаешь, что сошёл с ума.
Я полечу в Скайклауд только ради Святого. Я туда уже не хочу. Куда бы я ни поехал – я буду одинок, как сейчас. Причины бороться исчезают. Я поддаюсь и уплываю. Святой заслуживает спасения в Скайклауде. Я – нет.
Ты уверен, что голоса в твоей голове – твои? Если да, то почему они иногда говорят тебе делать то, что ты не хочешь?
Если они действительно твои – почему они делают тебе больно?

–96– Порнотеатр –
Подрочу. Я решаю подрочить, прежде чем заняться телекинезом. Выхожу в Сеть через голографическую панель на потолке. Разваливаюсь на кровати вместе с Пушком. А весь потолок – это экран. Мой личный порнотеатр.
Правой рукой начинаю разогреваться. Левой листаю бесконечные каталоги с порнухой.
Сегодня я хочу групповушку, с привкусом инцеста. Выбираю нужную категорию. Кликаю на седьмое видео слева.
Красивая гостиная. Открывается дверь, входят две женщины. Молодая и по–старше. Очевидно мать и дочь. Они в трауре. Одежда в чёрных тонах. Чёрные длинные перчатки, чёрные вуали, чёрные шляпки, чёрные чулки с подтяжками. Примитивный закос под доисторическое ретро.
Они рыдают. Очень ***вая актёрская игра. Садятся за красивый стол из зелёного дерева. Ставят на стол погребальную урну рубинового цвета. Там внутри – в этой ****ой вазе лежит то, что осталось от мужа для одной, от отца для другой.
Прах – к праху. ***х – к хуяху. Или типа того.
Но недолго длятся мгновения скорби. В гостиную врываются двое парней. Возраст нельзя определить – потому что они в масках. Один – в маске ангела, другой – в маске змея. Маски на лицах, серебристые пистолеты в руках и два огромных железобетонных стояка – вот и вся одежда.
Девушки кричат от ужаса. Снова ***вая актёрская игра. Но пистолеты быстро заставляют их заткнуться. Ангел и Змей угрожают девушкам смертью и вежливо просят, чтобы они занялись любовью. Сначала друг с другом.
Мать и дочь соглашаются. Слишком охотно. И какая удача! Под их тонкой траурной одеждой нет ничего кроме всё тех же чулков с подтяжками и тончайших кружевных кожаных трусиков. Они раздеваются, но шляпки с вуалью и длинные перчатки не снимают. И моё возбуждённое сознание благодарит режиссёра за эту эротичную находку.
Мать и дочь вылизывают друг друга везде, где можно. И где нельзя. Они так сладко стонут и причмокивают, лаская друг друга. Трутся ****ами об урну с прахом. Потом дочка вырывает у Змея пистолет. Но не убивает парней. Женщины уже слишком возбуждены. И насилие, совершаемое над ними – им по вкусу.
Дочь неистово начинает пропихивать серебристый ствол в анал матери. Та благодарно стонет, закусывает губу, высовывает язык, как собака. И насаживается, нанизывается, напрыгивает…
Ангел решает присоединиться. Он отдаёт пистолет Змею, который медленно надрачивает хер. Ангел подходит к девочкам. Он просит мать помочиться ему на член. И она ссыт, опираясь руками на стол, выгнув ****у вперёд, задрав влагалищную кожу пальцами. Ангел открывает рубиновую урну. Макает обоссанный *** в прах. Пепел прилипает к моче. Длинная толстая конфетка с уриновой глазурью, покрытая погребальной крошкой.
И дочь сосёт эту конфетку. Сосёт, закатив глаза от удовольствия. Давится, содрогается от рвотных спазмов, когда член проникает глубоко в глотку, задевая маленький язычок. Но сосёт.
Её слюни смешиваются с мочой матери, с прахом отца. А потом и её влагалищные соки растворяются в коктейле некрофильного разврата. Когда Ангел начинает бешено её ****ь. Она испытывает прекрасные в своей новизне чувства, проглатывая своими отверстиями огромный хер незнакомца. Хер, обмазанный пеплом отца, что зачал её, а после умер и был сожжён дотла. Хер, покрытый мочой её матери.
Подобное будоражит даже в воображении. А если сделать реально…
И дочка больше не в силах выдерживать ураган смешанных чувств. Отвращение и вожделение, печаль и похоть, самоненависть и радость, страх и отчаянное желание жить.
И дочка кончает. Выпуская из ****ы прерывистую струю. Но я к этому моменту кончаю уже в третий раз. И выключаю видео. Оно мне больше не интересно.
Глажу Пушка. Он с аппетитом смотрит на мою обвисшую коричневую сосиску. И я прячу хер. Ну его нахуй.

–97– Аннигиляция –
Всё в этом мире происходит ради тебя. Чтобы наградить тебя опытом. Некоторые люди даже умирают лишь для того – чтобы преподать тебе урок. Чтобы чему–то тебя научить. Чтобы ты что–то понял(а).
ТЫ ТАКОЕ ВАЖНОЕ СОЗДАНИЕ, ЧТО ПРОСТО ****ЕЦ. МИР БЕЗ ТВОИХ УМНЫХ МЫСЛЕЙ И УНИКАЛЬНЫХ ДЕЙСТВИЙ, БЕЗ ТЕБЯ ТАКОГО(ОЙ) ОХУЕННОГО(ОЙ) НЕ ОБОЙДЁТСЯ.
Ага…
Ты что, ****ь, действительно так думаешь?
Исключительно из любопытства. Я захожу в раздел «ИСКУССТВО». Искусство в порно – это может быть интересно.
Снова думаю об искусстве. Но я был не прав. Смерть – это не искусство. Я вообще не знаю, что такое искусство. Я никогда его не встречал. Просто ****ый набор букв и звуков, который каждый понимает, как хочет. Но на самом деле никто нихуя не знает. Прекрасно.
Истина должна быть абсолютной. Если истину можно оспорить – это не истина.
Саморазвитие – та же наркомания. Только вместо химии – чувство собственной уникальности и превосходства.
Я говорил это в начале. Я повторяю снова – слова нихуя не значат. Набор букв. Музыка нихуя не значит. Набор звуков. Картины нихуя не значат. Набор образов. Жизнь нихуя не значит. Набор тягостных минут перед вечным БОЛЬШЕНИКОГДА.
Я уже устал повторять. Но я повторю. Если будет надо.
Энтропия в замкнутой системе не убывает. Мы замкнутая система. Противоречия и разногласия не исчезнут. Их станет больше. Спасения не будет. По крайней мере в этой жизни. Люди не найдут ответ, как сделать всех счастливыми и жить в мире. А потом – полная аннигиляция.
Мы – неудавшийся эксперимент.
Мы – бракованные мясные куклы.
Мы плачем рядом плечом к плечу, но разобщённые. Одни на заброшенном космоскладе.
Мы пытаемся найти решение больным рассудком, который априори не может узнать правду.
И если ты всё ещё воспринимаешь мои слова всерьёз. Если ты прислушиваешься к словам. Если ты ищешь за словами ответы и смысл, то ты так ничего и не понял(а).
Но не волнуйся. Я повторю ещё раз, если будет надо.
Всё – ничего не значит.
Так что я лучше просто посмотрю порно в категории «ИСКУССТВО».

 –98– Инфантильные низы –
Порно запрещено. Поэтому возведено в культ. А если запрет снять – ты быстро обнаружишь, что в ебле нет ничего особенного. Ни в твоей, ни в чужой. Всё надоедает. Всё приедается. Везде одно и тоже. ****ая скука.
Я знаю, что Святой теперь пишет меньше. Это Солнышко виновата.
Но мне похуй. Если бы я писал книгу. То написал бы такую, что после, мне бы не хотелось больше нихуя писать. Ни одного злоебучего словечка. Ни одной ссаной закорючки. Я бы всё сказал и успокоился. А если тебе хочется ещё и ещё. Если то, что ты делаешь, не удовлетворяет тебя сразу. Значит ты где–то наебался(ась). И так и сдохнешь несчастным и уставшим от погони за ничем. За поносновздрюченной выдумкой.
Иллюзии – хуже ничего нет. От них не избавиться. А если ты думаешь, что освободился(ась) от иллюзий – то это ещё одна иллюзия.
Люди боятся правды. Настолько, что даже не хотят её искать. Они будут драться, защищая сказки, которые они сами себе рассказывают, чтобы не усраться от страха ночью в одиночестве.
Я устал настраиваться на хорошее. Устал пытаться мыслить позитивно. Я хочу действительно чувствовать себя хорошо, а не притворяться. Заебал этот ***в самообман.
Я – писатель инфантильных низов. Я не хочу делать ничего хорошего. Я  хочу ныть о том, как всё ***во.

–99– Левша –
Перед порно я решаю прочесть несколько строк из моего сборника ужасов.
Читаю и понимаю. Не важно, что писатель хотел сказать. Не важно, что он чувствовал. Не важно, какой посыл хотел передать. Важно то, что я там увидел. Важно то, что я там нашёл. Откопал.
Только там это не в книге. Там – это в себе.
Книга – это лопата, которой ты копаешься у себя в душе. И иногда это охуенный механизированный ковш, который прорывается в такие глубины, о которых ты даже мечтать не мог. А иногда это ссаная тростинка с куском вялой залупы на конце.
Вернёмся к порно. Начало скучное – я сразу переключаю на середину.
И охуеваю. Нет, правда, я немею, холодею, трясусь. То, что происходит у меня на потолке. В моём личном порнотеатре. Это уже слишком.
Я алкаю уродств души человеческой.
Я буду несчастен, а потом умру. И снова буду несчастен.
Я ненавижу каждую секунду своего существования.
Святой – левша. Я ненавижу левшей. Всех, кроме Святого.
Левши – особенные ****ь с рождения. Им ничего не нужно делать, чтобы доказать уникальность. И это меня ****ец как бесит.


–100– Идиллия –
Я ничего не придумываю. Всё это происходит в твоей голове прямо сейчас.
Я злой. Я злой человек. Все умрут. Иногда – это единственная мысль, что меня радует. Я интеллектуально нетерпимый. Каждый должен проходить тест на определение уровня интеллекта после рождения. Люди должны быть поставлены на места, соответствующие их способностям. Такой, как Святой не должен таскать ящики. Он должен сидеть в просторном кабинете, с прекрасным видом. Из глубины мягкого кресла он должен раздавать бесценные идеи, как сделать мир лучше. Ну, а я…
Я на своём месте. Я никчёмный алкоголик. Эротоман. Прожигатель жизни. Гений саморазрушения. Если я не буду заёбываться на тяжёлой работе каждый день – то упьюсь до смерти. Если мои ноги не будут отказывать от усталости к вечеру – я сгнию от какой–нибудь жёсткой венерической болезни.
Мне всегда мало. Сначала. Я думал, что стану счастливым, когда отец перестанет бить мать. Это произошло. Но мне было мало. Я думал, что стану счастливым, когда моя семья обретёт богатство. А потом. Я сидел в тринадцатиэтажном особняке и смотрел на километры Энгельгартского заповедного леса. Всё это наше. По документам. Отец выкупил территорию у города. Это всё моё – юридически. Но не физически. И я понял.
Ни одна вещь, ни один человек – не может принадлежать тебе по–настоящему. И не важно сколько бумаги ты испортишь никчёмными договорами и печатями. Неважно сколько виртуальных денег лежит у тебя в виртуальном банке.
Ты не можешь ничем и никем владеть. Никто не может. Никто и никогда. Это всё иллюзия.
Я думал, что буду счастлив, когда мне даст моя младшая сестрёнка по имени – Дэффс. Я лишил её девственности. Она была рада. Я нет. Эта ****ая идиллия. У папы с мамой всё хорошо. Мир, покой, любовь и взаимопонимание. Я дрючю Дэффс по несколько раз каждый день. И она счастлива. А мне скучно. И я ушёл. И я нашёл Святого. Я возжелал бессмертие. Я познал отчаянье.
Я могу продолжать рассказывать бесконечно. Про свою семью. Но ты так ждёшь. Ты так хочешь, чтобы я описал порно, разворачивающееся на потолке. И я сделаю это. Ради тебя. Но предупреждаю.
Когда завышаешь ожидания – скорее всего разочаруешься.


–101– Кисть –
Так вот. Я на кровати. Поглаживаю Снежка. А на потолке порно из категории «ИСКУССТВО». Мой член стоит колом. Но не от порно. Воспоминания о Дэффс. Её тёплая, влажная, малолетняя ****ёнка. Это она виновата.
Парень из порно. Он художник. Но рисует он танцем. Обнажённый. Посреди пустого заброшенного ангара. Ржавые стены. Высокие потолки. Переплетение металлически балок. Мы со Святым работаем в таком же. Только там – на видео, пол белоснежный.
Холст. И художник это исправляет. Он пишет. Только вместо кисти – девушка. Ногами она обхватывает парня, будто от этого зависит жизнь. Если сорвётся – упадёт в кипящую краску. ****а плотно насажена на хер. Как рана на нож. Она откидывается. Головой вниз. Держится только ногами. Парень жадно сжимает розовые булки её задницы. Красные от недавней порки. Она стискивает свои сиськи, напоминающие большие яблоки. Вцепляется когтями в кожу. Пуговки сосков направлены вверх. Будто она пытается сиськами поймать сигнал, посланный иной расой. Он окунает её длинные волосы в тазы с краской, расставленные вокруг. Пёстрая палитра цветов. Алогичные оттенки. Он пишет её волосами на полу. Картину нельзя понять. Это только начало. Но результат будет, как минимум – будоражащим. Он пишет картину её волосами и ****. А она стонет и стонет. Царапает кожу на сиськах.
Ничего невероятного – скажешь ты. Верно. Но ты не понимаешь главное. Я узнаю эту девушку. Это Солнышко. Да. Та самая Солнышко. Любовь Святого. Я вижу виртуальное отражение её прошлого. Прошлого, где она ****ая кисть. Буквально. И знаешь что?
Мне похуй. Я устал. Я не собираюсь убивать её и спасать Святого. Я не проткну её своим охуенным ножом с сенсорной регулировкой выдвижения лезвия. Может Святой не знает, что Солнышко – актриса. И я не собираюсь разбивать ему сердце.
Говорят – лучше горькая правда, чем сладкая ложь. И это нихуя не так.
А может это и не Солнышко. Я могу ошибаться. Зачем трепать нервы Святому. Я спрошу у неё. Спрошу у Солнышка. Она это или нет. А может и не спрошу. Как настроение будет. Я не картонный персонаж из древних фильмов. Я не живу в границах шаблона. Каждый день – я меняюсь. Каждую секунду – я разный.
Так что, я выключаю порно. Глажу Пушка. Он кусает мне палец. До крови. Я сбрасываю его с кровати. Он ударяется головой об пол. Недовольно мяукает.
За окном мерзкие сырые сумерки. Сине–серый туманный гнёт. Я тренирую телекинез. Мой сборник рассказов ужасов на столе. Я пытаюсь его сдвинуть.
И я… Я что–то чувствую. Толчок в голове. Словно в затылок изнутри врезается поезд. Сознание туманится. Всё кружится. Тошнит. Шерсть Снежка встаёт дыбом. Он шипит. Но я не могу остановиться. Книга не двигается. Но нечто шевелится в голове. Обрывки образов и мыслей. Не мои…
Это не мои мысли.

–102– Чужой –
Я попадаю в комнату, где кто–то чужой жил всю жизнь. Стены облиты старыми фотографиями. Чужие запахи. Чужая одежда. Всё чужое. И даже отклик сознания на окружающую обстановку – чужой. Чужие чувства. Чужое самоощущение. Чужая душа.
Моё тело падает на кровать. Но я всё ещё сижу. Я сдвигаюсь. Выхожу за пределы трёхмерной реальности. Захожу за воздух. Проникаю в суть цвета. Щупаю звуки. Я остаюсь на месте. А мир вращается сквозь меня. Так я перемещаюсь. Вернее не весь я. А только главная моя часть. Я останавливаюсь.
Я внутри другого человека. Он толстый, но не весь. А только в одном месте. У него огромный живот, а сам он худой. Твёрдый, круглый живот. Обжигающая боль. Я смотрю из его глаз вместе с ним. Мы теперь едины. Только я не могу шевелить его телом (нашим). Способен лишь наблюдать и чувствовать, как в иллюзотеатре.
Промозглый воздух хлещет нам по лицу, как мокрой тряпкой. Мы у распахнутого окна на восемнадцатом этаже. Слёзы катятся у нас из глаз. Такой бури эмоций я никогда не испытывал. Это отчаянье человека, обречённого на одинокую безрадостную жизнь где–то далеко–далеко от всего. Это ненависть человека, которого предали самые близкие люди. Это разрывающая боль от воспоминаний, когда ты мечтал, что всё будет хорошо. Когда ты представлял, что жертвуешь для человека всем самым дорогим, а потом тебе говорят – спасибо. Все всё понимают. И вы смеётесь, обнимаетесь и живёте бесконечно долго и непозволительно счастливо. Это мечты маленького мальчика, который думал, что если будет добрым и честным по отношению к другим, то всё будет хорошо. Это злость до скрипа зубов и яростный безумный смех разочарования. Всё оказалось не так.
Родные убили его душу (нашу). Остальные люди – безликие равнодушные статуи. Это радостное чувство, когда ты больше не боишься смерти. Когда ты ненавидишь жизнь. Когда в жизни для тебя больше ничего не осталось. Прошлое – болезненная пелена воспоминаний о том, как ты наивно надеялся на хорошее. Безрадостное будущее без единого лучика интереса. Тягостное настоящее. Просто секунда за секундой, приближающие конец. И нет смысла мучиться дальше. Терять нечего. Но есть одно маленькое весёлое дельце.
–103– Весёлое дельце –
Они выжгли в моей (нашей) душе всё светлое. Так почему я (мы) не могу (можем) сделать одно маленькое весёлое дельце прежде, чем раствориться в вечности. Просто так. Без определённого смысла. Физически выразить внутреннее состояние. Окунуть их в мои страдания. Искупать их в нашей боли.
Нас зовут Нолан. Мы очень хотим срать. Температура нашего тела 39 и 1 градус. Нас колотит озноб. По дороге в школу мы проходили справа от дерева, на котором росли груши. Это была хорошая примета. А летом переспевшие груши падали и гнили. Они создавали смрадный дух, как в морге с неисправным холодильным оборудованием. Мама покупала нам сладости по выходным. Перед сном мы любовались трещиной на потолке. Она напоминала лицо не очень красивой, но по–своему особенной девушки.
Нет ничего глупее, чем выживать из страха смерти, а в итоге всё равно сдохнуть. Нашу жену зовут Клара. Мы видели Клару разной. Не такой, какая она у всех на виду. Ухоженная, красивая. Нет. Людской мир – это угнетательная система. С рождения ты вынужден вкалывать на монстроподобные денежные корпорации. Под гнётом страха смерти. С профессионально промытым подсознанием. Проявишь свободу – сгниёшь в тюрьме или в психушке. Мания величия – мы так любим тебя. Апельсины имеют оранжевый кислый вкус, как лепестки…
Мы видели Клару больной, удручённой. Мы видели, как она падает духом. Как она поступает низко. Что меня мотивирует? В основном – ненависть к роду человеческому. Мы знаем запах Клары. Её настоящий запах. Натуральный. То, как она пахнет, когда просыпается. До того, как помоется. До того, как впрыснет духи под кожу. Запах её дерьма. Её несдержанный смех. Все наши болезни – наследственные. Всё решено уже давно. Всё, что будет – уже известно. Сладкий аромат дома.
Нашего сына зовут Роби. У Роби была родинка, размером с вишню возле левого соска. Он боялся, что случайно сорвёт её и умрёт. Когда мы оплатили удаление родинки в дорогом хирургическом центре – Роби плакал от радости. Он обнимал нас крепко. Прижимал смеющееся лицо к нашему животу. Мы были счастливы.
Нашу дочь зовут Руби. Когда она лишилась девственности в четырнадцать лет по пьяни, с одноклассником, которого ненавидела – она хотела расстаться с жизнью. Мы утешили её. Мы помогли ей забыть. Помогли смело смотреть в будущее. Объяснили, что её страдания – не вечны. Всё пройдёт. И всё изменится. И Руби успокоилась. Она нашла действительно хорошего парня, который полюбил её. Они вместе и сейчас.
Роби, Руби и Клара. Все они предали меня (нас). Я зарабатывал немного, но достаточно. Я не мог разбогатеть, вынужденный работать в сфере, к которой не питал интереса. Воняющие машинным маслом бездушные механизмы. Ты никогда ничего не добьёшься в месте, которое не подпитывает твой внутренний огонь.
Они предали нас! Клаааараааа! Робиииииии! Руууууууби! Клара мне изменяла. НАМ! Она трахалась с богачом. Так банально. Так правдиво. Материально он мог дать им значительно больше. И они оставили нас. Клару мы можем понять. Но не детей. Они забыли про нас. Оборвали все связи. А сегодня Клара и её новый муж, вместе с НАШИМИ детьми, празднуют годовщину свадьбы. Здесь. Сейчас. Прямо в этом здании, где мы стоим на покинутом восемнадцатом этаже. Бывший офис. Мы стоим у окна. Мы очень напряжены. Мы на должны пропустить момент, когда они выйдут из ресторана. Сытые и весёлые. Я (мы) постоянно поправляю(ем) электронный монокль с функцией охуенного приближения. Нам холодно. И мы сильно хотим срать.
Мы не срали шесть месяцев и двадцать один день. Нам так грустно. Такая ненависть внутри. И впереди ничего не ждёт. Мы ничего не хотим. Только завершить одно маленькое весёлое дельце.

–104– Фарш –
Только эмоции. Так мы чувствуем.
Мы на крутом склоне горы. Мы толкаем дом вверх. Деревянный дом. Бедный, но уютный. Свой. На вершине горы Клара, Роби и Руби. Их лица требовательны. Их взгляды давят. А у нас больше нет сил. Ноги скользят, угрожая сорваться. Кожа на ладонях стёрта в кровь. Но мы толкаем. Мы так стараемся. Мы смотрим на семью. Мы их любим. Мы за них в ответе. Мы должны наплевать на собственную жизнь. Существовать мыслить и действовать только ради них. И я (мы) толкаю(ем).
Но вдруг. Прилетает межпланетный корабль. И забирает мою семью Клару, Роби и Руби. Забирает всех. В неведомые миры. Миры, которых мне не увидеть и не достигнуть даже в мечтах. Мы остаёмся одни. И наши старания никому не нужны. Не нужен наш уютный дом. Толкать вверх уже бессмысленно. Можно скатиться вниз… Но зачем? Что же нам делать? Что…
Они выходят. Мы видим, через монокль. И на мгновение мы мешкаемся. Замираем. Мы думаем:
– Так не могло случиться. Всё не по–настоящему. Я был ребёнком, полным радостных надежд. Я предвкушал жизнь. Любил её. Моё большое весёлое приключение. А теперь…
Мы прыгаем. Срываемся из окна навстречу ветру. Наше тело. Наше худое тело, с болезненной зелёно–жёлтой кожей. Наше тело с огромным твёрдым животом. Наше горящее изнутри тело. Оно устремляется вниз. Я вижу в монокль их лица. Роби и Руби. Мы видим. Клара и её богатый ёбырь – Патрик.
Когда мы кричим – они задирают лица. Их ****ые сытые улыбки тают. Мы падаем прямо перед ними. Рядом с дорогим рестораном. Ноги на тротуар. Голова на дорогу. Живот на бордюр. Мы взрываемся вихрем крови, костей и дерьма. Клара и Патрик. Роби и Руби. Все они покрыты нашей кровью. Нашим дерьмом. Мы копили. Шесть месяцев и двадцать один день.
Возможно теперь, глядя на искорёженный фарш, остывающий на асфальте. Теперь, выплёвывая мою кровь и дерьмо. Наверно теперь они поймут, как поступили с моей душой.
Я покидаю Нолана. Он мёртв. Но я чувствую, что он свободен. Мир снова вращается сквозь меня. Я возвращаюсь домой.
Пусть этот ебучий людской мир владеет моим телом. Но душу мою – он не получит. Человек уродлив во всём. Уродлив в слабостях. Уродлив в могуществе. В слабостях он мерзок, ибо жаждет подчинения. Не выносит свободы. Спрашивает и ждёт разрешения, чтобы сделать, что хочет. В могуществе он тошнотворен, ибо обретя силу алкает властвовать над другими. Унижать, подавлять, уничтожать.

–105– Телепатия –
Я возвращаюсь в своё пропитое тело. Мир больше не вращается. Абсурдные цвета отступают. Сменяются тьмой. Я ослеп. Нет. Уже темно. Начало ночи. Я слышу лай и вой собак. Снежок смотрит на меня жуткими глазами. Две монеты тускло отражающие свет. Я пытаюсь погладить котёнка. Но тот шипит. Убегает.
Дрожу. Я тренировал телекинез. Но обрёл нечто, похожее на телепатию. Только что. Человек, по имени – Нолан, самодисквалифицировался из жизни. Он сделал это на глазах семьи, что предала его. Он оросил их кровью и фекалиями. Своей? Нашими?
Уже нет. Но я был с ним. Я был им. В последние минуты. Всё видел. Всё чувствовал. Всю глубину отчаянья, разочарования и ненависти.
Я помню детство. Много страха. Но я был рад. Каждый раз, когда меня настигало бессмысленное зло – я получал освобождение. Я получал разрешение сделать зло миру в ответ.
Я колебался вместе с ним. Вместе с ним я падал. И это было так ярко. Так живо. Так пробуждающе. Что я хочу ещё. Святого больше нет. Солнышка нет. Сейчас мне срать на них. Я хочу ещё. Я протягиваю руку. Я уже не вижу книгу в темноте. Но ощущаю. Надо повторить. Попытаться сдвинуть. И у меня получается. Только не сдвинуть сборник ужасов, а выйти из себя. Теперь уже легче. Как член с каждым разом всё легче проскальзывает в ****у благодаря увлажнению. Но мир вращается как–то не так неистово.
Холодный красно–фиолетовый ветер я чувствую изнутри. Я не могу это описать. Изнанку моей наизнанки выворачивает наизнанку. Я не вижу, но чувствую. Моё тело – там, где я его оставил, бьётся в конвульсиях. Я выдыхаю весь воздух. Я сдуваюсь. Я проваливаюсь в ничего. Я не хочу это описывать. Мне страшно. Я попадаю в тело младенца.
Мы лежим в кроватке. Мы – тёплый комочек. Жизнь ощущается так остро. Нашу задницу и бёдра жжёт наша моча. Это невыносимо и мы кричим. И рыдаем.
Перед глазами расплывается эманирующий калейдоскоп. Руки матери поднимают нас.
Нечто сильное выбрасывает ребёнка из меня. Мир двигается. С неистовой скоростью сквозь меня проходят переплетения ветхих стен. Я проношусь над улицами. Вверх к дирижаблям и вниз – к мрачным переулкам, кишащим человеческими отбросами.
Я внедряюсь в тело девушки. Она (мы) мастурбируем пупырчатым огурцом. Мы – в горячей воде. В ванне. В пене, пахнущей хвоей. Мы закрываем глаза и пропихиваем огурец глубже в задницу. Мы вдыхаем хвою и представляем, как нас **** огромный медведь посреди девственного леса. Стволы деревьев толщиной превышают диаметр среднего бассейна. Макушки теряются в небесах. И такой плотный, равномерный, успокаивающий шелест ветвей. И рёв медведя над нашим ухом. Так мы соединяемся с природой. Синтезируемся с чем–то настоящим. Глубже и глубже. От искусственной пластмассовой человеческой жизни нас уже тошнит. Мы жаждем объединиться с чем–то естественным и вечным. С чем–то честным, истинным. Именно поэтому мы пропихиваем огурец себе в зад. Лёжа в хвойной пене, представляя, как нас ебёт медведь под тенью воображаемого леса.
– Сильнее, мишка, сильнее! – яростно шепчем мы и гладим ворсистую мочалку. Представляем, что это грубая медвежья шерсть на спине, в которую мы страстно впиваемся когтями.
Вот и весь человек. Он может жить в тесном каменном гробу. Главное, чтобы была возможность представлять себя кем–то великим. Воображать, что твоя жизнь полна приключений. Что твоя жизнь значима не только для человечества, но и для всего мира. Фантазировать, что ты, как тот парень из фильма, или персонаж из книги. Человеку жизненно необходимо представлять, что его страдания и радости важны. Что он (она) несёт в себе какую–то великую цель. Выполняет значимую миссию. Нет. Человеку необходимо воображать, что он – нечто большее, чем он есть на самом деле.
Анальный оргазм. Огурец проваливается за сфинктр. Мы тужимся. Краешек огурца высовывается, как любопытный нос. Тут же ныряет обратно.
Но что происходит дальше – я не чувствую. Меня выбрасывает из развратницы. Мир проворачивается всего на несколько этажей выше. Я попадаю в тело мужчины. Я сливаюсь с ним. Мгновенно меня накрывает пелена беспросветного одиночества. Я одинок, но такого я ещё не испытывал. Гробовое безмолвие космоса. Гнетущая чернота. Обжигающий холод. Мы – маленькая, обособленная, безжизненная планетка. Мы вращаемся по спирали. С каждым оборотом – мы приближаемся к звезде. Она горит пульсирующим голубым светом. И мы сгорим. Но нам всё равно. Воспоминания не материальны. Только обрывки чувств.
Наша мать – нечто большое, чёрное, вязкое, пассивно–агрессивное. Сверстники – стая бешеных собак. Ощетинившиеся. Зубы клацают, разбрасывая слюни. Тупые и злые. Девушки – нечто прекрасное и недостижимое. Красивые силуэты, источающие божественный свет.
Нас зовут – Кинэлл. И мы бреемся. Мы думаем, что этот свет – всё, что у нас есть. А там – ничего нет. Страшные слова.
ТАМ. НИЧЕГО. НЕТ.

–106– Не случайно –
Чем дольше ты продержишься прежде, чем научишься тому, что тебе не нравится – тем лучше. Жизнь заставит. Однажды. Но сопротивляйся. Ио всех сил. Пока можешь.
А тем временем – мы бреемся. Когда ты находишься в месте, которое ненавидишь.  В месте, где скучно и неприятно. Тогда ты хочешь, чтобы время шло быстрее. Чтобы минуты твоей жизни утекали огромными пачками. Ты не осознаёшь… Но подгоняя время – ты хочешь быстрее состарить организм. Вывести из работоспособного состояния. То есть – ты хочешь умереть. Находясь в ненавистном месте – ты желаешь смерти. Буквально.
Если ты часто смотришь на часы. А время застывает и двигается в обратном направлении. Беги оттуда. Спасайся. Не убивай себя дальше.
Мы бреемся. Я и Кинэлл. Аккуратно, не торопясь, с наслаждением. Ночь только начинается. На макушке волос уже нет. Прекрасно. Вдруг… Мы бросаем бритву. Голышом – мы устремляемся к окну. Мы жаждем увидеть её. Ту, ради которой всё происходит. Мы прижимаемся к стеклу. Оно холодное. По нашей спине гуляют пальцы мертвецов.
Дом напротив. Он так близко. Всего метра три. У нас в квартире нет света. Нас не видно. А в её квартире светятся тёплые огоньки. Нежные и уютные, как свет лампы. Её окно напротив. Чуть левее и чуть ниже. Полупрозрачная тюль. В школе мы были лучшим учеником из потока.
Её силуэт. Такой желанный. Выпуклости сисек и задницы. Она опять без лифчика.
В детстве – мы научились говорить раньше всех.
Мы так хотим её потрогать. Обнять её. Сказать, что всё не случайно. Не случайно мы остались совершенно одни. Ни друзей, ни любимой, ни родственников. Не зря мы не добились ничего в жизни. Ни карьеры, ни детей, ни хобби, ни счастья. Не случайно ты раздевалась перед окном, не задёрнув шторы. Я торгую стильным мышлением. Ещё одна иллюзия, которую ты можешь напялить, чтобы почувствовать себя живым. Не случайно я увидел пещерку в укромном перевёрнутом треугольнике между твоих бёдер. Мы хотим её. Мы хотим тебя. Наша мама верила, что мы станем богатыми и успешными.
Искусство – это подражание. Когда ты рисуешь – ты подражаешь образам. Когда ты музицируешь – ты подражаешь первородному гулу. Когда ты пишешь книгу – ты подражаешь смыслу происходящего. Когда лепишь скульптуру – ты подражаешь форме.
Не случайно мы заставили жильцов над её квартирой съехать. Не случайно травили их вонючим газом через вентиляцию. Не зря размазывали дерьмо им по двери. Не зря ссали на коврик. Не зря подбрасывали записки с угрозами. Не зря слали жуткие психоделические видео и вирусы для виртуальных модуляций в Сети. Не зря мы сняли освободившуюся квартиру. Над ней. Не зря мы всё ещё живём напротив. Нужно наблюдать. Следить. Нельзя привлекать внимание. Всё пройдёт идеально. Оно обязано так пройти. Мы прокляты. Мы просто прокляты. Наш папа хотел, чтобы мы подарили ему внуков.
Сегодня идеальный день. Это не случайно. Сегодня идеальная ночь. Она любит смотреть фильмы допоздна. Ты любишь. Моя любимая. Но мы подождём. Мы привыкли ждать. Не зря ты сегодня не едешь в гости к родителям. Мы знаем. Не зря не встречаешься с друзьями. Мы знаем. Не зря у тебя выходной. Мы знаем. У тебя в квартире полно еды. Мы знаем. Ты сегодня никуда не пойдёшь. А если пойдёшь – мы подождём. А потом будем знать и это. Мы пойдём к ней в гости. К тебе. И скажем, что всё не случайно.
Слова пахнут обманов внутри обмана. Мы так и не поняли, чего хотим от себя. Мы должны быть чистыми. С утра наш кишечник промывался клизмой. Шесть раз. Мы выдрочились. Двенадцать раз. Пока член не сдулся. Пока оргазм не стал бесчувственным пшиком. Мы выссались. Больше не ели и не пили. Остаётся только побриться. Волос на голове уже нет. Щёки, усы, брови, ресницы – они исчезают. Ноги и руки – они гладкие. Бреем грудь. Спину побрили в салоне. Задницу обстригаем сами. Снаружи потом внутри. Проводим острой новой бритвой по нежной коже между полушариями. Несколько капель крови – это ничего. И вот мы чистые. Мы окунаем голову в банку с тёмно–зелёной краской.
Лысый череп и лицо. Всё в краске. Она заливается нам в рот и в ноздри. Склеивает веки. Ничего страшного. Мы продираем глаза. Ждём, пока краска застынет. Прямо, как труп. Мы смотрим в зеркало. Там кто–то, как труп. Сапоги, штаны, длинное пальто с глубоким капюшоном – наш свадебный наряд. Мы берём ключ от квартиры, над её (над твоей) квартирой. Мы берём лопату и нож декоратора. Мы набрасываем капюшон на зелёную голову. Мы уходим в ночь. Дверь не запираем. Нет смысла.

–107– Некрофил –
Влажный воздух хлещет нам в зелёное лицо, как паутина, обваленная в соплях. В левом кармане пальто – ключи, в правом – нож декоратора. Лопата бодряще и освежающе холодит кожу. Короткая металлическая лопата висит в петле под пальто с левой стороны.
Мы улыбаемся. Люди странно смотрят на нас. Но не видят странностей внутри себя. Мы в космическом городе на планете, без атмосферы. Все эти огни и провал бездны в небе. Все эти странные люди. Причудливые одежды. Вызывающий макияж. Кибернетические модификации тела – у тех, кто богаче.
Но мы уже на месте. Парк рядом с нашим домом. Рядом с ней (тобой). Мы чистые. Мы сняли в парке участок земли. Два метра на один. Прямоугольник. Вот оно. Моё место. Чтобы войти в парк мы показываем сканеру наш глаз. Там электронная линза. Наше удостоверение личности. Вся информация о нас в компактном удобном корпусе. Массивные ворота отворяются. Хруст механизмов. Потом я выбрасываю линзу (мы это делаем). МЫ должны быть чистыми. Камеры поворачиваются, отслеживая наши движения. Сейчас нигде не побудешь наедине с собой. Везде за тобой следят. Они смотрят. Это нас очень бесит. Но нам не страшно. Мы не собираемся совершать ничего противозаконного. Просто используем участок по назначению.
Некрофил – это не тот, кто **** трупы. Не только тот. Некрофилия – это любовь к мёртвому. Она не ограничивается трупами людей и животных. Это радость от созерцания видов увядшей природы. Это счастье от любования картинами разрушенных, заброшенных городов. Это непреодолимое влечение (их ментальное одушевление) к неживым объектам. Любовь к механизмам, приборам, гаджетам и другим продуктам технического прогресса. Большинство людей в современном обществе – некрофилы. И они даже не знают об этом. Но мы знаем.
Мой участок. Прямоугольник. Он отмечен неоновой верёвкой. Светящаяся розовая дверь под землю. Мы сбрасываем капюшон. Лысая зелёная голова. Ни единого волоска. Волосы в носу и ушах – мы выжгли. Свет фонарей отражается от гладкой крашеной макушки. Лучи теряются в наших глазах. Кому–то они могут показаться безумными. До конца нашей жизни. До самого ****ого окончания этого абсурдного существования – мы будем пребывать в мечтах. И пусть другие страдают от нашего эскапизма. Нам всё равно. Того требует наша душа. А иначе незачем и жить. Если не слушать шёпот духа.
Мы улыбаемся луне. Она на мгновение выныривает из–за гор облаков. Наше трупное зелёное лицо улыбается. Мы копаем. Вырываем неглубокую яму. Метр на два. Землю приходится бросать за пределы арендованного участка. Извини владелец парка. Но когда ты захочешь предъявить нам счёт – платить будет некому.
Мы залезаем в яму. Прямо в пальто. Мы садимся, вытянув ноги. Розовые блики неоновой верёвки играют в прятки на нашем болотном лице. Мы закапываемся. Сначала ноги. Потом живот. Грудь. Шею. Лицо. Руки мы просовываем под землю, как под одеяло. Холодное, сырое, изумительно пахнущее жизнью одеяло. Мы не засыпаем только глаза. Два шарообразных белка таращатся из–под земли. Со дна свежей могилы.
Мы чистые. Некрофил – это не только тот, кто **** трупы. Это и тот, кто любит закапывать себя. Мы смотрим на её дом (на твой). Из могилы. Мы должны пропитаться. Очиститься ещё сильнее. Сквозь стены мы не видим её (твоей) квартиры. Но мы представляем, как она (ты) смотрит(ишь) фильмы. И будет(ешь) смотреть до утра. Моя любовь. Мы подождём. Пока ты (она) не уснёшь(ёт).
Мы должны быть чистыми перед переходом. Максимально. Перед жизнью вечной. И мы ждём и пропитываемся. Семь часов и шесть минут. Мы ни разу не смыкаем глаз. А под утро. Мы встаём. МЫ в земле. Влажные комья обволакивают лицо. Застревают в пальто, штанах и сапогах. Просачивается в организм через естественные отверстия.
Но мы чистые.
И мы идём к ней… …тебе.

–108– Каша наших тел –
Правила – ***вила. ****ь. Всю жизнь мы пытались приспосабливаться к другим. К чужим желаниям. К чужому настроению. А когда угождать было больше некому – мы остались ни с чем.
Утро. Мы думаем, что ты уже досмотрела фильмы. И теперь крепко и сладко спишь. Ты тёплая беззащитная. И это прекрасно. Ведь мы – чистые. И не важно, что мы в краске и в земле. Внутри мы чистые. Сознание девственно блестит. Отражает мир чётко и радостно. Ты уже спишь, и я разбужу тебя лишь на секунду. Чтобы познакомиться. Чтобы сказать, что всё не случайно. Сказать, как мы любим её (тебя). И мы с тобой будем вместе вечно.
Знаешь почему? Мы пропитаем друг друга. Мы расскажем, как это будет. Я делаю музыку только для себя. Я снимаю фильмы только для себя. Я пишу книги только для себя. Мы обездвижим тебя. Сделаем так, чтобы она (ты) замолчала. Мы будем отрезать от тебя маленькие кусочки ножом декоратора. Мы разрежем тебя на части. А части разрежем на части. И ещё раз. Мы раскроем тебя, как раскрывает коробку с подарком нетерпеливый избалованный ребёнок.
Только вместо разорванного скотча – твоя кожа. Вместо исковерканной обёртки – твои мышцы. Вместо развороченных створок – твоя грудная клетка. А вместо подарка – твоя жизнь. Наша жизнь вечная. Наш рай на двоих. А когда ты будешь готова и раскрыта – мы займёмся собой. Я буду (мы будем) лежать внутри тебя. И раскрывать себя. Настолько, насколько смогу (сможем). А когда воздух перестанет циркулировать внутри нас – мы обнимем тебя и затихнем. А природа сделает всё остальное. Она смешает наши жидкости, сотрёт наши кости. Соединит нас. Наш персональный рай. Каша наших тел дарует нам жизнь вечную в химическом синтезе элементов. Другого выхода нет.
Любовь моя – мы идём.
Некрофил – это тот, кто хочет окунаться в трупа. Переход от ночи к утру. Этот неповторимый вкус обновления. Новое начало. Новая надежда. Редкие прохожие, что встречаются нам – переходят на другую сторону улицы. А пожилой мужик даже хватает телефон и куда–то судорожно звонит. Но мне (нам) всё равно. Мы входим в её (твой) дом. И когда двери лифта закрываются перед нашим грязным зелёным лицом – мы исчезаем.
Мы открываем дверь квартиры. Отсюда мы выжили людей. Мы не можем больше ждать. Больше никаких остановок. Мы проходим на балкон. Открываем пожарный люк в полу. Снимаем сапоги. Легко, словно кот, мы приземляемся у неё на балконе (у тебя). Ты так любишь свежий воздух. Ты всегда оставляешь дверь на балконе слегка приоткрытой. Как и сегодня. Мы просовываем руку. Отпираем. Входим. Пугаемся.
У тебя в квартире много людей. Тёмные причудливые силуэты в гнетущем сумраке. Люди и нелюди. Мерзкие создания, напоминающие макробактерии. Они ждали нас. Они нам помешают!
Нет. Я улыбаюсь. (МЫ). Зелёные губы расползаются, как гноящаяся рана. Это плакаты. Всего лишь большие плакаты, покрывающие все стены. Ты так любишь древние фантастические фильмы про космических путешественников и невероятных пришельцев. Старинные плакаты из глянцевой бумаги. Сейчас такие стоят дорого. Остались одни голограммы. И виртуальная реальность. Нет ничего настоящего.
Мы проходим к тебе в комнату. Ты спишь на спине. Волосы. Прекрасные белоснежные волосы разбросаны по подушке, как поломанные лапы гигантского паука. Ты тревожно дышишь. Под веками шевелятся глаза, как жуки под натянутым целлофаном. Ты укрыта одеялом, с чёрно–белым абстрактным узором, по пояс. Твой тёмный правый сосок на спелой груди выглядывает из–под шелковой ночнушки базальтового цвета. Неистовое, безумное, мрачное ликование охватывает нас. Судорога предвкушения передёргивает лицо. Любовь наша – скоро мы будем вместе.
Психика Кинэлла становится нестабильной, как здание, основание которого взорвали. Я вылетаю из него. Вернее он из меня. Мир проворачивается. Я попадаю в девушку – любительницу фильмов. И она открывает глаза, когда я оказываюсь в ней. И я не вижу её имени. Не вижу её прошлого.
Только одно чувство заполняет сознание. Наше. Ужас. Мы видим страшного человека. Чужого. Бледная, восковая кожа выглядывает из–под пальто. Жуткое трупно–зелёное лицо, облепленное грязью, как струпьями неизлечимой болезни. Чудовищные белые зубы. Поток образов о мерзких инопланетных тварях проносится перед мысленным взором. Всё, что мы видели в фильмах. И я начинаю кричать. А она начинает орать. И мы вопим. А потом я соскальзываю. Мир вращается.
Я снова на кровати. Рядом нет зеленолицего психопата. Только Святой. Он спит. Обнимает Снежка.
Я курю на балконе. Дрожу, но не от холода. Я смотрю, как там – на горизонте, за серыми домами и трубами зарождается серое утро. Оно покрывает влажной мглой монстроподобные каменнометаллические переплетения зданий Энгельгарта. Уродливый мёртвый город. Фонари ещё горят. Тусклые огоньки, как свечи в руках покойников.
Я курю. И я знаю. Знаю, что где–то там – среди бездушных строений кричит и стонет девушка, любительница фантастики. Кричит в неумолимое зелёное лицо. Стонет, пока нож декоратора ласкает изгибы её тела.

–109– Бизнес –
Святой срёт, а я спрашиваю Солнышко про порно из категории «Искусство». Поставь свои сиськи на превью – и я тебе их отрублю.
Мне надоело, что мою природную и эстетическую любовь к красоте женского тела используют в качестве инструмента манипуляций. Меня заставляют чувствовать постоянную настойчивую сексуальную неудовлетворённость. Они пичкают моё сознание возбуждающими образами со всех визуализаторов масс–медиа. Практически всегда образ эротически привязан к товару или к образу жизни, ориентированному на растраты и затуманивание мышления.
Чтобы акт покупки приравнять к половому акту.
Чтобы покупку приравнять к бессмертию.
Глаза открываются болезненно.
Всё, что ты знаешь – иллюзии, придуманные другими, чтобы управлять тобой. Ты живёшь, связанный с рождения. Язык и правила. Традиции и праздники. Свет ослепляет. Мне жаль тебя. То, что я узнал – не забудешь. И это будет мучить тебя вечно. Вернее не вечно, а пока не умрёшь. Мы перестали искать ответы. Деятельность заменяет нам смысл. Поэтому, если ты что–то делаешь – перестань. Отложи всё. Запрись в уединённом месте. Сделай так, чтобы ничего не отвлекало. И просто ляг и ничего не делай. Тебе будет страшно. Тебе будет грустно. Но подави это. Потерпи. Побудь с собой. И может быть…
Я повторяю – может быть. Очень может быть. Маловероятно, но всё же – ты узнаешь, зачем ты здесь, и что на самом деле происходит вокруг.
Я ненавижу и презираю пьющих алкоголь людей. Я один из них. Это удручает. Весь день я создаю иллюзию изобилия в абсолютно пустом мире. Нет ничего настоящего. Больше нет. Возможно, было. Я не застал.
Разложи мысли по полочкам. Причеши мировоззрение. Чтобы всё было чётко, ясно, логично и последовательно. Чтобы обмануть себя. Чтобы поверить, что всё это не просто так. Нет никакой важности, кроме надуманной. Нет смысла, кроме настоящего смысла.
Торгаши захватили власть в сфере искусства. Произведение создаётся не для того, чтобы человек узнал что–то новое. А для того, чтобы преумножить финансы, затраченные на создание «шедевра».
Ничего личного – ****ый бизнес. Штамп на штампе. Клише на клише. Всё по проверенной рабочей схеме. Зритель заманивается пустыми обещаниями и ложью. И остаётся обманутым.

–110– Хаос –
Женщина – грязное и мерзкое создание. Я всё сказал.
Что? Тебе ещё нужны пояснения? Ты в своём уме? Или в моём… Ну ладно. Раз ты так просишь – я поясню. Но прежде. Я повторю. Слова ничего не значат.
Понял(а)?
Надеюсь. Женщина держится одухотворённо и возвышено в поведении и мыслях. Такими они себя мнят. Одухотворёнными, прекрасными и возвышенными. Трансцендентными. Но покорить женщину можно лишь силой и низостью. Это их влечёт. Это их возбуждает. Сила и низость. Это факт. Но женщины никогда этого не признают. Они будут продолжать вылизывать свою воображаемую чистоту и невинность, но не смогут устоять перед грязными лапами, которые возьмут их без разрешения. Поэтому – женщина грязное, порочное создание.
Или не так всё?
Хых.
Ты всё ещё не понимаешь. Я просто хочу, чтобы все люди в один миг сдохли. Разве я много прошу?
Когда у художника не получается картина – он рвёт холст и начинает новую. Нам тоже пора. Хватит жить по инерции. Пора разрушить систему, которая не работает. Пора порвать холст и начать всё заново.
Эти мысли. Эти глупые бессмысленные мысли в голове проносятся, пока Солнышко моргает четыре с половиной раза. А я всё ещё жду ответа. Порно в категории «Искусство». А пока сладкие губы Солнышка открываются – я думаю, что испытываю омерзение к исполнению и обсуждению бытовых дел.
Простые никчёмные дела. Мы строим муравейники. Переживаем из–за каждой песчинки. Всю жизнь тратим, чтобы заслужить место в тесной норе. Мы – насекомые, сосредоточенные на окружающей ***не. Печально, ведь нам дан разум, способный заглянуть гораздо глубже. Мы строим муравейник. Стараемся, воображаем и планируем. И вся суть нашего существования лишь в муравейнике и в том, что там происходит. ****ые бытовые дела, замыкающиеся сами на себе. А потом пробегает собака. И одной ссаной лапой разъёбывает к хуям весь муравейник. И муравьи расстраиваются. Ведь они так старались. Так надеялись. Но всем срать на твои старания и надежды.
Это хаос. Это природа. Это жизнь. Это *** пойми что. В любой момент может произойти событие по масштабам больше и значительней, чем вся вселенная. Событие непредсказуемое и неконтролируемое. И оно разрушит всё, что ты знаешь. И ты ничего не сможешь сделать. Люди даже не могут навести порядок в своей сраной голове и в своей ****ой норе. Про остальной мир я лучше ****ь просто промолчу. Ага. Типа того. Хых.
Какая же это всё ***ня. У меня нет ни сил, ни причин, ни желания жить. Но я живу. Просто из страха. Хоть и знаю, что всё равно умру. А Солнышко говорит. Сладкими губками. Говорит, что я прав. Что она – Солнышко играла роль кисти в порнофильме из категории «Искусство». Но не всё так просто.
Первое. Это не кино с монтажом и сценарием. Это перформанс, снятый одним дублем.
Второе. Это единственный акт, в котором участвовала Солнышко. Невинная девушка просто хотела провести эксперимент. Хотела расширить сознание, обнажить восприятие, как настоящий художник.
Третье. Хоть это и единовременный перформанс – не обходится без колдовства. Солнышко действительно обхватывала того парня ногами. Но она с ним не ****ась. Она была в специальном костюме. А гениталии парня и Солнышка, а так же её сиськи – это всё компьютерная графика. Обман. Она была кистью. Больше ничего.
Она говорит: – Я думаю, что мы падаем. Мы все падаем и некому нас поймать.

–111– Паттерн –
Я представляю, как солнце исчезает. Нет больше гравитационного поля, чтобы удерживать нашу жалкую, хлипкую планетку. И мы падаем. Всей планетой. В тёмную пропасть. Только не совсем падаем, а летим. Потому что нельзя падать там, где нет верха и низа. Летим из ниоткуда в никуда. А там на поверхности, где находится всё, что я когда–нибудь любил – там холодно. ****ец, как холодно. Без солнечного тепла – всё мгновенно превращается в лёд. Всё трескается и раздирается от мороза. Глаза и веки детей, ****а твоей бывшей, грудь твоей матери, руки твоего отца, кошачьи уши, собачьи зубы, реки, горы и леса. Города. Всё.
И я хочу рассказать об этом Солнышку. Хочу рассказать, что видео уже не имеет значения. Что я не буду её за это убивать, чтобы спасти Святого. Что всё есть так, как есть и нихуя тут не поделаешь. Но входит Святой. Он посрал. И он говорит, что знает про видео.
А потом он начинает плакать. Солнышко пытается его утешить, но он отстраняется. Он говорит, что хочет побыть один. Солнышко опускает плечи. Глаза медленно поднимаются на меня. Это мольба. Но, что я могу сделать? Я сам первый раз вижу Святого таким. Развожу руки в стороны – устойчивый человеческий паттерн выражения бессилия.
– Всё хорошо, – говорит Святой срывающимся голосом. Он нежно целует Солнышко в губы.
– Давай увидимся завтра, – всхлипывает он. Солнышко уходит. Святой смотрит в пол, свесив голову. Спина беззвучно трясётся.
– Я так устал! – вдруг кричит он, срывая связки: – Так сильно устал!
Он поднимает опухшее лицо. Косые глаза залиты кровью.
– Когда я просыпаюсь – я хочу кричать! – говорит Святой: – Почему люди такие уродливые внутри? Почему они поступают с другими так, как не хотели, чтобы поступили с ними? Почему они делают то, от чего сами страдают? Почему? Всё так… Так плохо и несправедливо…
Я обнимаю Святого. И он вцепляется в меня, как сын, давно похоронивший отца, но вновь его встретивший. И я вру Святому. Я говорю то, во что сам не верю. Яд скользит с моих уст прямо ему в уши. Я говорю ему, что он хороший. Что он – лучший человек. И это правда. Но дальше…
Я лгу. Я говорю, что это не напрасно. Говорю, что он старается не зря. Говорю, что ему зачтётся. Говорю, что его добрые дела облагородят людей. Говорю, что его добрая, умная, честная книга изменит всемирное человеческое сознание к лучшему. Что мы (я, он и Солнышко) будем счастливо жить в Скайклауде. Уже очень скоро. Но меня прерывают…
И я благодарен судьбе за это. Я люблю врать. Но не Святому.
Это Солнышко. Она в ужасе. Волосы растрёпаны. Дыхание сбивается. Она держится за правый бок. Белая блузка под чёрной кожаной курткой. Я вижу там что–то красное. Но Солнышко не успевает ничего объяснить. Она бросается запирать дверь. Как только замок щёлкает – в дверь кто–то начинает ломиться. Барабанят мощно и настойчиво. И молча. Кто–то преследовал Солнышко. Кто–то ранил её. Она издаёт едва слышный сдавленный всхлип и падает. Но Святой успевает её подхватить. Нежно обнимает. Приводит в чувство. Лицо Святого сосредоточено. Ни следа истерики.
Я преобразователь ужасов. Ты можешь мне не верить. Мне срать. Моя история будет рассказана. Кровь пропитает буквы. Я просто хочу съебаться отсюда. Съебаться хоть куда–нибудь.
Нож в моей руке. Лезвие вылетает полностью. Белый цвет. Стандартный. Мне некогда менять. Солнышко испуганно смотрит на нож. Глаза расширяются. Она качает головой.
– Их много… – говорит она: – И они вооружены.

–112– Оружие –
Я вспоминаю Кинэлла. То, как он пришёл в гости к возлюбленной. Пришёл, чтобы разложить её организм на составляющие. Чтобы разрезать своё тело. Чтобы соединиться в вечной любви. Останки пропитывают друг друга и смешиваются. Мёртво–живой коктейль. Вместе навсегда. Мы сделали это вместе. Я уже знаю, что завтра мы со Святым не пойдём на работу. Мы будем трупами. Или ещё хуже.
Да мы можем себе позволить не ходить на работу. Мы можем работать столько часов, сколько нам нужно. И нас не уволят. Мы просто получим, сколько заработали. Если на твоей работе не так – ты раб(ыня).
К нам в квартиру пытаются ворваться вооружённые уёбки. Пытаются вынести нашу дверь к ****ым ебеням. Но мне не страшно. До этого я не чувствовал ничего. А теперь я взбудоражен, возбужден. Я жив. И мне интересно. А если убьют Солнышко. Или Святого. Или меня. Если кого–то из нас убьют – будет ещё интересней.
За дверью стихает. Мне это не нравится. Хватаю Святого. Святой хватает Солнышко. Мы несёмся на балкон. Люк в полу. Надеюсь, он открыт.
Да! Первый спускается Святой. Он принимает Солнышко из рук моих. Берёт сначала ноги. Потом задницу. Стискивает и ставит на пол. Как ребёнка. Я спрыгиваю, в воздухе захлопываю крышку. Охуенное чувство. Вот для чего я был рождён. Для удивительных приключений. А не проёбывать жизнь грузчиком и ****ым алкашом.
Но я не слышу хлопка металлической крышки. Всё пространство заполняется громоподобным грохотом. Пластиковые стёкла дребезжат, но не разбиваются. Это выстрел мощного дробовика. Дверь разлетается в щепки. Топот ног и голоса в нашей квартире. Древнее оружие. Металлические жуки, несущие на крыльях мучительную, грязную, кровавую смерть.
Современное оружие не такое. В основном, оно делится на два типа. Первый тип – обездвиживает человека. Безопасно нейтрализует. Второй тип – убивает. Просто и безболезненно. Можно даже сказать – гуманно. Если уничтожение человека можно считать человечным.
Лучевой или волновой заряд попадает в любую точку твоего тела. Поздравляю! Теперь ты в коматозе или сдох. Древнее оружие не такое. Оно может убить тебя сейчас. Может убить тебя попозже. А может заставить страдать неделями. Может заставить тебя желать смерти, как алчет воды потерянный в пустыне. В наше время древнее оружие (дробовики, пистолеты и прочий огнестрел) применяют только к ***м поехавшие психопаты. Неизлечимо сдвинутые по фазе. Именно такие люди нас сейчас преследуют.

–113– Не время плакать! –
И меня это ****ец, как радует.
Всё это может не иметь никакого ****ого смысла. Может, я не спасаю жизнь Святого, а он не спасает меня от бездушия. Может мы не геройствуем, превозмогая себя, чтобы выбраться из дерьма, в котором все погрязли. Ради мечты. Ради красивой выдумки. Может наши мысли и поступки, которые мы считаем важными – ничего не значат. Может свет, что горит в нас, померкнет, не оставив следа. Может всё, что я знаю в жизни – ложь. Может, я сейчас не прыгаю со Святым и Солнышком с балкона на балкон, сквозь люки. Может, я галлюцинирую, бьюсь головой об пол и пускаю слюни где–нибудь в подвале ЭПДД. Это не важно. Главное – я чувствую себя живым. И нет разницы реальность это или фантазия.
Так странно. Мы все проживаем жизни от начала и до конца, но моментов, когда мы живём – так мало.
Если бы ты знал, что к вечеру тебя убьют. Разве это не ад. Всё это. Разве это не ад делать каждый день одно и то же. Смерть имеет удивительное свойство сбрасывать спесь со всех, кто на неё посмотрит.
А мы всё прыгаем вниз. С балкона на балкон. И выхода нет. Все двери, ведущие в квартиры – заперты. А мы всё ещё на этаже из трёх цифр. Неужели нам прыгать до самого низа? До второго этажа? Нет.
Мы спрыгиваем. Нас встречает толпа. Ожидаю выстрелы. Грохот древнего оружия. Предвкушаю, как внутренности размотаются, как розовые верёвки. Но нет.
Смех, радостные визги и улюлюканье.
– Ууууу! Даааа! Воооот таааак! Нихуяяяя себеее! Я больше не пью! – беснуется толпа. Мы попадаем на молодёжную тусовку. Нас обступают со всех сторон. Какая–то бешеная тёлка, с фиолетовыми волосами, бросается вылизывать Святому лицо. Гул одобрения от разгорячённой толпы. Одержимая падает на колени. Лезет Святому в промежность. Тянет за штаны. Жаждет сосать его хер. Я ***ю с этих подростков. Опарыши будут умнее, чем они.
Солнышко разрезает воздух когтями. Воздух и щёку фиолетововолосой. Та кричит. Толпа в экстазе. Хватаю Святого и Солнышко и уёбываю.
В квартире темно. Обморочные тела. Шлепки и томные стоны ебли. Музыка. Дым, как при пожаре, создаёт ощутимое препятствие движению. Много людей. Одетые и полуголые. Мешают пройти. Взял бы нож и прорезал путь в их ****ых телах. Но руки заняты. Сука!
Чудом – мы выбираемся. Топот ног по лестнице. Крики боли из тусовочной квартиры. Выстрелы. Наши преследователи. Они ещё на балконе. Солнышко плачет. Святой легонько хлопает её ладонью по лбу:
– Не время плакать!
И мы бежим дальше. Вниз по лестнице. В переход, соединяющий здания. Потом вниз. Лифт. И снова переход. На промозглой вечерней улице Энгельгарта – мы за пару улиц от дома, где снимали квартиру. Горят огни. Прогуливаются люди. Текут. Таинственная атмосфера вечернего города. Всей жизни. Но некогда наслаждаться фантазиями, мельтешащими в сумерках.
Ныряем в метро. Выдохлись, но не прекращаем бег. Головы кружатся. Мышцы плавятся. В груди скребёт когтями и визжит ведьма. Поезд подъезжает быстро. Едва протискиваемся в вагон. Жуткая давка. Хочу вздохнуть, но не могу. Двери закрываются.
Сквозь стёкла я вижу их. Крепкие парни с одинаковыми солидными стрижками. Все в серых костюмах. Квадратные очки. Прозрачные линзы. Суровые лица. Кроме одного. Злорадная ухмылка. Чёрный дробовик в руках.
Наши преследователи. Кто они? Что им нужно?
          Поезд трогается. И люди в сером, кто бы они ни были – могут идти на ***.

–114– Давка –
Я так люблю давку. Так близко к незнакомым людям. В их личном пространстве. При обычных обстоятельствах они тебя туда не пустят. Вдыхаю запах кожи женщин и духи. И то, что под одеждой. То, что под маской. Касаюсь их телом. Касаюсь членом. Ток бежит между нами. Дыхания прерываются. Никто не возражает. Всем одиноко. Перемещаюсь по вагону. Задерживаюсь возле нескольких. Чтобы потереться. Мой личный одноразовый гарем.
У неё чёрный костюм. Она стоит спиной. Маленькая круглая попка. Прижимаюсь вплотную. Только одежда сдерживает нас. Она едва заметно оттопыривает и приподнимает задницу мне навстречу. Трётся. Наше домашнее порно. У всех на виду. Никто не знает, что мы делаем. Наверно. Аккуратно просовываю ладонь ей под юбку. Провожу сверху вниз между тёплых булочек. Чувствую шёлк трусиков через нейлон колготок. Проковыриваю дырку. Мои пальцы внутри. Так жарко и влажно. Под нами плавится пол. Трахаю её пальцами. Она не возражает. Тихонько постанывает.
Она выходит через две остановки. Не оборачивается. Не хочет знать моё лицо. Я тоже.
Мы выходим на конечной. Не могу перестать нюхать указательный и средний палец. Но вкуснее всего пахнет мизинец.


–115– Ачеловечные –
Пальцы у носа. Я вдыхаю терпкий запах незнакомки. Закатываю глаза, а когда раскатываю – вижу их. Люди в сером. Стоят неподвижно в лоне бурлящей толпы. Глаза под стёклами квадратных очков. Они высматривают. Нас.
Я показываю их Святому. Я показываю их Солнышку. Я прикладываю палец к губам.
Тихо!
Мы идём вдоль поезда. Толпа – наше укрытие. Спокойно и ровно. Не подавать вида. Не пригибаться. Не ускоряться. Не замедляться. Не бояться.
Я нестабилен вашу мать. Нет причин, чтобы стараться. По–настоящему о жизни могу говорить только с мёртвыми.
Мы входим в тоннель. Идём по узкой бетонной тропинке вдоль стены. Люди в сером нас не замечают. Только вот…
Куда теперь идти? Люди ни о чём не мечтают. Дай им возможность питаться и ****ься – и они будут предельно счастливы. Остальное – выдумки. Сублимация. Извращения культуры.
Мы идём в темноте. Жёлтые габаритные огни. Красные и зелёные огни светофоров. Синие искры играют с контактным рельсом. Я впереди. Солнышко в центре. Святой замыкает. Святой падает. Вскрикивает. Глухой удар затылка о бетон. Он без сознания. Но дорога ровная. Что заставило его упасть?
Я бросаюсь на помощь и замечаю её. Эту ****ую уродливую тварь. Солнышко визжит. Мои руки горят. Эта бледная тварь. Белая полупрозрачная кожа, как целлофан обтягивает мерзкие ачеловечные кости. Неимоверно длинные ноги с двумя парами колен, выгнутые в сторону обратную привычной тебе.
Я втыкаю ручку себе в горло. Закончились чернила.
У этой бледной твари две пары рук. Эта тварь – гротескное подобие человека. Как тебе это чувство? Осознание, что ты слаб. Ты видишь, как твою самку ебут более сильные особи. Они ебут её и ей нравится. Она стонет и смотрит на тебя. Что там? Что в этом взгляде? Жалость. А ещё сожаление. И извинение. Она будто говорит:
– Я люблю тебя, мне это не нравится, но такова природа.

–116– Телепорт –
И это правда. Сильный забирает всё.
А эта ****ая тварь упирается в пол парой уёбищных рук, растущих из рёбер. Другой парой клешней мразь хватает бесчувственное тело Святого. Рот похож на воронку. Похож на грязную вонючую канализационную трубу.
Если ты боишься что–то потерять – ты это теряешь. Если ты бережно относишься к чему–то – оно уходит.
Глаза твари похожи на плавленый сыр. Они будто были разрезаны, а потом зашиты. Они срослись, но не до конца. Когда швы распустили. Раны остались, но кромки соединились нитками мяса. Морщинистый лоб, как ****а старухи. Три ноздри изрыгают слизь, как гноящаяся печень. Несколько странных насекомоподобных усиков на месте волос. Они похожи на ленточных червей и постоянно прислушиваются к свету.
Эта мерзота тащит Святого. Тащит быстро. Неистово перебирает жуткими конечностями. Я кидаюсь следом. Что–то кричу. На языке злости, обиды и страха. Они исчезают. Святой и тварь. Внезапно. Словно телепортируются.

–117– Половины –
Дыра в стене. Тёмный провал. Проход в нору. Путь в логово. Я лезу туда. Похоже на кишечник. Труба ведёт вверх. Проплавленная, прорванная внутри стен и потолков. Внутри проводов. Тоннель, сотканный из мусора и слюны. Тут пахнет истлевшей одеждой новобрачных. Ползу вверх. Преодолеваю полметра. Соскальзываю. ****ь! Здесь не пройти. Вылезаю весь в ****ой слизи. Смотрю на Солнышко. Она напугана. Хочет что–то сказать. Распахивает сладкие губки. Делает шаг назад, чтобы стать по–удобней.
Но позади поверхность отсутствует. Солнышко падает на контактный рельс. Её горло клокочет. Она не успевает ничего понять. Солнышко умирает от тока…
Да шучу я ****ь. Ей неебательски везёт. Она больно ударяется позвоночником, но не сгорает в электрическом огне.
Спрыгиваю к ней. Она уже приходит в себя. Помогаю ей подняться. Но она не может. Левая нога застревает между шпалами. Яркий свет прожектора, прямо на нас. Спасительная бетонная дорожка так близко, но мы не можем… Хотя я–то могу. Хых. Дёргаю Солнышко за ебучую ляжку. И в последний момент (люблю вторичность от вторичности) её нога выскальзывает.
Перекатываемся на дорожку. Над нами проносятся вагоны, простреленные фосфорицирующими окнами. Становится темно. Я всё ещё лежу на ней. Она дрожит. Прижимает лицо к моей щеке. А я прижимаюсь к ней. Ничего не видим и не слышим. Даже друг друга. Так вкусно пахнет. Она. Только чувствуем. Тепло и свобода. Мы одни во всём мире. Мы лежим в темноте и прижимаемся друг к другу. Без имён, без прошлого и без будущего. Мы оба понимаем, что это ненормально. Но не прекращаем. Лежим и обнимаемся без какого–либо эротического подтекста. И я даже не вспоминаю задницу Солнышка под одеялом и сцену из порнофильма с её участием. Почти.
Проходит ещё четыре поезда прежде, чем мы поднимаемся. Половины наших лиц освещаются красными, зелёными и синими огнями. Другие половины – во тьме. С душой ситуация идентична.
Солнышко упирается спиной о стену. Вскрикивает. Что–то впивается ей в рёбра. В моём воспалённом мозгу мелькает уродливая, безобразная мразь. Но это дверная ручка. Дверь. Дверь рядом с дырой в стене. Это наш единственный путь к Святому.

–118– Слизь –
Не открывается. Эта злоебучая дверь не открывается. Я бью по ней ногой. Шестой удар и она неуверенно с тоскливым скрипом проваливается внутрь. Вынимаю нож. Мой палец на сенсоре. Белый цвет лезвия. Я буду использовать нож, как фонарик. Я смотрю на Солнышко – она кивает.
Мы входим. Темно и мрачно. Запах затхлости. Свет ножа едва пробивается сквозь лохмотья пыли. Похоже на вулканический пепел. Нора ведёт вверх – значит надо искать лестницу. Идём по коридору. Пол скрипит. Беру Солнышко за руку. Она не возражает. Её ладонь влажная. И я не буду шутить про кое–что ещё влажное.
Пол усеян жёлтыми старыми документами. Манипуляторы, экраны, панели ввода – всё покрыто паутиной. Краска отслаивается кусками, как кожа варёного хомячка, обнажая болезненные серые стены. Стулья, столы и диваны покрыты плесенью. Они всё ещё ждут людей. Это заброшенный диспетчерский пост. Проходим его насквозь – приближаемся к окнам. Они растягиваются, как рваные раны на теле стены. Окна выходят на станцию. Сквозь мутные, грязные стёкла уныло пробиваются зелёно–жёлтые лучи.
Лестница. Поднимаемся. На втором этаже сразу вижу знакомую дыру. Окончание прохода. Пыль на полу размазана. Покрыта следами и слизью. Кого–то тут тащили. Святого. Мерзкие следы ведут в помещение за открытой дверью. Массивное чёрное дерево с резными абстрактными узорами. Крепче сжимаю нож. Иду первый. Солнышко прячется за меня. Мы входим. Одна стена – огромный глаз, покрытый лопнувшими капиллярами. Нет – это схема метро. Окна заколочены досками. Техника, гаджеты, мебель – всё поломано и разбросано по углам.
Слизь везде.
Больше не успеваю ничего разглядеть – вижу тварь. Она выливает слизь на ноги Святого. Жутко выпучивает глаза сшитые нитками мышц. Страшно мычит. Влажно выдавливает и выплёвывает желеобразную субстанцию. Святой без сознания.
Кидаюсь вперёд. Тварь на меня. Её верхние руки сцепляются с моими пальцами. Мы похожи на влюблённую парочку, возбуждённую страстным танцем. И тут я понимаю, что всё будет заебись.
Тварь – слабая. Ущербное питание, подземный образ жизни, постоянное воздействие токсичных миазмов.  Она полудохлая. Я слегка напрягаюсь – ломаю твари руки. Сразу обе. Выгибаю локти в обратную сторону. Тварь тошнотворно стенает, как больная на голову девочка, принимающая *** не по размеру. Я вонзаю нож в грудь мрази по рукоять. Впалые рёбра окрашиваются практически прозрачной кровью. Но завершить дело я не успеваю.
Подлетает Солнышко. В руках у красотки какая–то ебучая арматурина. Она истерично вопит и ебашит тварь по голове. Твари настаёт кромешная ****а очень быстро. Лицо вминается внутрь. Ха! Лицо… ****ая пародия на перепонку с лапы летающей лягушки.
Лицо и руки Солнышка забрызганы полупрозрачной, полуголубоватой, полухуйпоймикакой кровью. Волосы мокрые от пота и не только прилипают к щекам и лбу. Она безумно улыбается. Опускает влажную арматуру на тело остывающей мрази. Плюёт. Слюна пролетает сквозь разорванную кожу прямо в проломленный к ***м свинячим череп.
– Вы мои любимые друзья! – выходит из комы Святой. Он ещё немного не в себе. И мы (я, Святой и Солнышко). МЫ стоим посреди заброшенного диспетчерского поста. В темноте, затхлости и слизи. Внутри картины, отображающей представление об одиноком аде. Рядом с трупом неведомой твари. Среди зелёно–жёлтых лучей, проскальзывающих сквозь доски на окнах. Как кровь протекает под дверь.
Мы стоим там. И мы смеёмся. Совсем, как ****утые.



–119– Улыбки –
Быть в бегах лучше – когда ты при деньгах. Мы снимаем номер класса Люкс–Х. Я сразу начинаю опустошать макси–бар. Солнышко присоединяется. И даже Святой делает один глоток. А потом полчаса морщится и плюётся. Мы пьём и дурачимся две трети ночи. Вспоминаем наше приключение в метро. Я вспоминаю, как лежал на Солнышке. Не вслух, а про себя. Когда смотрю на неё – мне кажется воспоминания наши обоюдны. Мы рассуждаем – кто такие люди в сером. А потом – мы засыпаем.
Просыпаюсь от удушья. Но ненадолго. Наш номер заволакивает зеленоватый дым. Всё двоится и расплывается. Но я вижу улыбки под квадратными очками. Улыбки людей в сером. Улыбки, которые не могут скрыть даже противогазы.
А потом – темнота.

–120– Люди в сером –
– Дрэй! – низкий голос, тюнированный компьютером.
– Дрэй! Смотри на меня, когда я тебе говорю! Смотри в камеру.
Я думал, что это конец.
– Что я тебе говорил по поводу оружия Дрэй?
– Никакого оружия, босс, – холодный самодовольный голос.
Я хотел, чтобы это был конец. Заброшенный серый город, покрытый пеленой тумана и старыми мыслями, а перед моими глазами… Плакаты на стенах выдавливают бледные улыбки. Больше никого. Так странно. Так спокойно.
– Тогда, почему ты применил оружие, Дрэй? – глухой утробный голос.
– Это было необходимо, – пассивная злорадная агрессия. Я чувствую, что человек улыбается.
– Ты мог убить их Дрэй! А они нужны мне живыми, особенно…
– Не хочу прерывать вас босс, но они вас слышат.
– Ёб твою мать Дрэй! Не играй со мной, слышишь? Ещё раз – и больше ни разу. Смотри в камеру! Понимаешь?
– Вы, как всегда правы босс.
Я так хотел, чтобы это был конец. Я жив – это расстраивает.
Кляп во рту пахнет машинным маслом. Дышу через нос. Часто, боюсь задохнуться. Голова кружится – надеюсь это инсульт. Но нет. Дышу глубоко и прерывисто. Медленно. Мои глаза завязаны. Мои руки связаны за спиной стула, что впивается мне в жопу. Кожа под пластиковыми шнурами горит. Она красная – натёртая. Обжигающая холодом боль – там, где кожи нет. Кисти немеют. Тонкие, как волос иглы впиваются изнутри. Слышу, как мычит и всхлипывает Солнышко. Святой отплёвывается и прочищает горло. Он уже без кляпа.
– Дрэй, они готовы? – жуткий голос отражается от стен, как в пещере. Ледяной ствол пистолета расчёсывает мне волосы. Потом целует кожу. Испуганно постанывает Солнышко. У её головы тоже появляется новый друг.
– Убери это от неё! – кричит Святой.
– Да босс, они готовы.
Дерьмо. Лицемерие. Вечный двигатель. Тяжёлая, неблагодарная судьба. Драма.
А теперь – подробнее.
Люди впаривают друг другу дерьмо, чтобы окупить затраты на его производство.
Вечный двигатель изобретён – это ****ое людское лицемерие.
Каждый думает, что его работа – самая неблагодарная. Каждый думает, что его судьба – самая тяжёлая. Каждый хочет драмы, потому что она окрашивает жизни в стойкую иллюзию смысла.
Ведь не могут же такие невыносимые страдания быть напрасными?
Правда, ведь не могут?
Хых.
– Прекрасно, – низкий голос – глас небытия: – Сатори, я обойдусь без прелюдий. Перед тобой твой лучший друг и твоя любимая девушка. Ты должен выбрать, кто из них умрёт сейчас. Если не выберешь – умрёшь сам.
Святой смеётся. Смех в замкнутом помещении звучит безумно. И я знаю, что Святой ответит, прежде, чем тот раскрывает рот.
– Убейте меня, – говорит он: – Убейте быстрей и не смейте трогать моих друзей. Отпустите их, чтобы я видел. А меня оставьте здесь и убейте.
– Мы не шутим, и это не розыгрыш. Ты сейчас умрёшь. Ты понима…
– Я всё прекрасно понимаю. Отпустите их, а меня убейте.
–121– Нет сигнала –
– Дрэй!
Я слышу, как с неумолимым металлическим вскриком лязгает затвор дробовика. Сейчас Святой умрёт. Впитается в водоворот частиц. Вернётся домой. А потом примет иную форму. Всё, как он говорил. Умрёт Святой, а жизнь проносится перед моими глазами. Слышу частое дыхание Солнышка слева. Слышу спокойное хихиканье Святого сзади. Слышу, как перешёптываются люди в сером. Я не чувствую кистей, но меня это не волнует. Запах кирпичей и земли. Мы в подвале.
Вспоминаю, как жил на плоской горе. Я жил внутри прозрачной пирамиды. Так тепло и спокойно. Перевёрнутая пирамида. Моей матерью была земля. Моим отцом было небо. Моей сестрой была смерть. И я с удовольствием **** во все её ёбаные щели. Она кричала. Она просила ещё. Земля была наркоманкой – она заразилась паразитами. Небо было алкоголиком – оно потеряло душу и разложилось.
Я пойду за огоньком тьмы в море света, я…
СВЯТОГО УБЬЮТ! Я вырываюсь. Руки привязаны к стулу. Я размахиваю ногами. Падаю со стулом. Повязка съезжает с глаз. Слегка. Я вижу несколько пар ног. Начищенные туфли. Ненавистные серые брюки.
– Дрэй! Развяжи их, я выхожу…
Ничего не понимаю. Меня поднимают. Снимают повязку. Вынимают кляп. Освобождают руки. Человек в сером – он протягивает мне нож. Мой нож с сенсорной регулировкой выдвижения лезвия и возможностью смены цвета клинка. Возвращает.
Слева другой человек в сером проделывает те же манипуляции с Солнышком. Когда руки девушки освобождаются – одна из них залепляет звонкую сухую пощёчину человеку в сером. Он ухмыляется. За спиной дробовик, сверкающий хромом. Это его я видел в метро. Это он стрелял в нашу дверь и убил кого–то на вечеринке. Его зовут – Дрэй.
Сильный забирает всё. Тот, кто не боится – забирает всё. Мёртвый забирает всё. Когда–нибудь мои глаза будут показывать только помехи и надпись «НЕТ СИГНАЛА». Я не человек, а пособие по психическим расстройствам.
У Дрэя уродливое родимое пятно прямо на кадыке. Я оборачиваюсь. Представляю, как щёлкает позвонок в моей шее. Я парализован. Бросьте меня в этом подвале. Я буду лежать недвижимый. Я погружусь в мечты и воспоминания. Я останусь там до конца. А потом сдохну, как собака. Я – истинный пёс. Святой улыбается мне. Косые глаза искрятся. Он шепчет беззвучно, одними губами:
– Всё хорошо.
Радость вызывает у меня печаль. Зло – ликование. Я обречён творить зло и страдать. Я обречён пасть и стать счастливым. Если ты всё ещё стараешься – мне тебя жаль.

–122– Аналогично –
Мы в подвале. В глаза бьют настойчивые потоки света, изрыгаемые прожекторами. Стен я не вижу. Нет стен. И преград. И ограничений нет. Только на потолке несколько камер вращают цифровыми глазами.
Тут Дрэй. Человек в сером №1 и человек в сером №2. Больше никого. Нет. Ты не достоин (достойна) того, о чём мечтаешь. Где–то за прожекторами скрипит металлическая дверь. Сегодня тринадцатое число. Месяц я не знаю. Сутулая тень проходит сквозь стену. Это мужик в простом костюме. Измождённый не по возрасту. Его низкий тюнированный голос разговаривал с Дрэем.
– Папа!? – вскрикивает Солнышко. Это её отец. Правда. Глава компании «Счастье Бесценно». Тот, кого я назвал 667.
Солнышко набрасывается на папочку с вопросами. А тот отвечает. Он говорит.
Во–первых – нам  не угрожала никакая опасность.
Во–вторых – он извиняется за предоставленные неудобства.
В–третьих. Да, это была проверка.
667 привык, что к Солнышку подкатывают яйца всякие ****ые жигало, которых интересуют только деньги. Его деньги. А он хочет, чтобы его дочь была в достойных руках. В руках человека, готового отдать жизнь за неё. Чтобы этот человек заботился о Солнышке, как папаня. А лучше – больше.
В–четвёртых – 667 очень удивлён. Он не ожидал такого результата. Он никогда не встречал такого, как Святой. Теперь он покоен за будущее доченьки.
А я думаю, что он ****утый. 667. Ебал я в рот такие проверки. Но будь у меня дочь и возможности – я поступил бы аналогично.
Солнышко в истерике. Она колотит отца. Неразборчиво кричит. 667 улыбается.
– Когда–нибудь ты меня поймёшь, – говорит он: – И вот ещё, чуть не забыл… Я знаю, что вы собираетесь в Скайклауд. Я должен вам сказать, чт…
Договорить он не успевает. Дрэй стреляет. Всё происходит ****ец, как быстро. Но одновременно и неебически медленно.
Голова 667 испаряется. Кровавый пар. Верхняя челюсть падает на пол. Нижняя касается груди. Лоскуты ушей свисают на плечи.
– Вы как всегда правы, босс! Ещё раз и больше ни разу, – бешено хохочет Дрэй. Родимое пятно на кадыке прыгает вверх вниз. Дрэй наводит ствол на мужика в сером №2. Тот успевает выхватить пистолет. Они стреляют одновременно. Левый глаз Дрэя превращается в чёрно–багровый тоннель. На груди мужика в сером №2 распускается букет красных роз. №2 успевает выстрелить ещё раз. Прямо в *** №1. Случайно. Выражение лица №1, когда его яйца стекают по внутренней поверхности серых брюк – испуг, отрешённость, непонимание, отчаянье. №1 успевает выстрелить.
Пуля попадает в живот Святому.

–123– Жизнь банальна –
Могла попасть. Я видел, куда направлено дуло и оттолкнул друга. Пуля пробивает моё правое предплечье насквозь. Недалеко от кисти. Выстрелы стихают. Но эхо ещё беснуется между стенами.
Солнышко выплёвывает осколок черепа отца. Её лицо в крови. В её бело–розовых волосах запутались ошмётки мозгов 667. Она визжит.
Святой хватает её. А я падаю на дно глубокого, вязкого, чёрного озера. Жизнь банальна.

–124– Невыразимое –
Бывают дни подобные смерти. Когда повторяется то, что повторялось много раз. Всё, что ты уже знаешь наизусть. Когда кровь замирает в жилах. Отказывается течь. Когда серость застит глаза. Когда скука апатирует мозг. Моя рука заживает – спасибо Святому. Я боюсь своего лица. Жизнь надо прожить так, чтобы день, когда ты умрёшь, был самым радостным праздником для тех, кто тебя когда либо встречал. Когда придёт тот, кто был здесь до тебя – всё изменится. Я так благодарен тебе, но ты этого никогда не узнаешь.
Я люблю всё кривое. Всё поломанное. Всё неправильное. Я разрешаю тебе не делать это идеально. Я разрешаю тебе допустить небрежность. Я разрешаю тебе ошибаться. Я разрешаю тебе всё, что хочешь. Я разрешаю отпустить все мечты.
Я больше не хожу на работу. Больше я не заперт в тёмном грязном Складе с кучей ****ых ублюдков. Я больше не надрываюсь, таская ёбаные коробки с *** пойми чем внутри. Целыми днями я… (****ь, я не могу в это поверить.)
Целыми днями я лежу, читаю сборник ужасов, пью вино. И больше нихуя. Очень много дешёвого вина. Хотя, нет. Я пизжу. Я тебя наёбываю. Но ты не обижайся. Ты же знаешь – больше всего на свете я люблю лгать. Ещё я выхожу покурить на балкон каждый час. Когда живёшь и радуешься – время пролетает так быстро. Как твоя планета над бездонной пустотой.
На Складе – я смотрел на часы. Каждую минуту. И она не менялась. Невыносимая минута, растянутая по вектору вечных страданий. Время летит так быстро, когда не следишь за ним. Я больше не высмаркиваюсь металлическими опилками с кровью. Я больше не отхаркиваю ядовитую вязкую желчь, обжигающую нёбо. Я читаю.
Книги обладают лучшей проникающей способностью, в сравнении с другими видами образного творчества. Древние фильмы и нынешние виртуальные визуализаторы просто сосут. Книга ближе всех подходит к невыразимому. Касается его. Легче всего идентифицировать себя с книжным персонажем. Ведь ты его не видишь. А представляешь. Его одежда может оказаться твоей. Его мама и папа могут обрести лица твоих родителей. Его дом может выглядеть, как твой. И он так сильно и безвозмездно старается. А мир так несправедлив к нему. Это всё про тебя. Правда?

–125– Поток несуразного бреда –
Каждое произведение – это непрожитая жизнь. Это подавленные эмоции. Забитые желания. Если утром у меня хорошее настроение – к вечеру оно испортится. Если плохое – улучшится. Третьего не дано.
Я вижу, как город просыпается. Как бодрствует. Как кипит, пенится и изгаляется. Я вижу, как город засыпает. Один и тот же бессмысленный цикл каждый день. Я вырван из этого злоебучего круговорота – я ощущаю это особенно остро. Болезненная абсурдность происходящего. Гонка без призов и финиша. Я даже объяснять не хочу.
Во–первых – мне похуй. Это главное.
Во–вторых – это ничего не изменит.
Вся жизнь от рождения до смерти – поток несуразного бреда. Ничего больше. Кто–то приходит. Кто–то уходит. Объём общей массы сильно не меняется. И этот орущий, стонущий, смеющийся клубок мяса катится *** проссышь куда. Ползёт, ведомый бессознательными инстинктами и осознаваемыми тупыми желаниями. Из ниоткуда – в никуда. Это самое главное.
А я лежу на обочине. Для них – я безумец. Но я никогда не устану смеяться над их серьёзными ёблами, мнящими невыразимую важность себя и происходящего.

–126– Аритмия –
Каждый день к вечеру – я пьян. Но не от этого моё сердце начинает выколачивать аритмию. Я не считаю, что нужно как–то по особенному манипулировать людьми, чтобы обратить их ко злу. По вечерам я жду Святого. И я ****ец, как боюсь. Боюсь, что он не вернётся. Боюсь, что в назначенное время – я не увижу уставшее, грязное лицо Святого за дверью. Его искрящиеся косые глаза. Я буду звонить, но мне ответят только безразличные гудки. Я смотрю в окно. Красно–фиолетовое небо. Закат. Падает снег. Так красиво. Огни домов, фонарей, машин. Уютная пелена, размывающая изображение. Однажды я умру и больше никогда этого не увижу. Лицо отражается в стекле. Глубокие тени под глазами. Впалые щёки. Однажды, я перестану дышать.
Открываю окно. Закуриваю. Бокал в левой руке отражает хлопья снега. Белки глаз в красном месиве. Я выдыхаю дым. Святой будет ругаться. Но я пьян и мне всё равно. Я стерплю любые упрёки. Главное, чтобы он вернулся. Мимо пролетает бело–розовый голубь. Как волосы Солнышка. Он пытается сесть на карниз, но лапки скользят по мокрому металлу. Он пытается найти точку опоры, но тщетно. Гладкие бездушные стены небоскрёбов. Крылья бьются всё отчаянней. Он приземляется, соскальзывает. Приземляется, соскальзывает. И только моё окно открыто.
Просыпаешься и ничего не понимаешь. То, что видишь, напоминает кошмар, наделённый жутким смыслом, который ты забыл.
– Лети сюда! Лети быстрей! – кричу я голубю. И он слышит. Он понимает. Птица летит ко мне. Из последних сил. Не надо трусливо ждать конца – возьми всё в свои руки. Голубь – он издаёт клокочущие звуки. Жажда жизни рвётся из ****ой птичьей глотки. Я мог бы ему позавидовать. Остаётся два метра…
– Давай же… – шепчу я. Пар и сигаретный дым из моего рта струёй отправляется на небеса. Надеюсь, у бога будет рак лёгких по моей вине из–за пассивного курения.
– Ну же давай…
Но он не даёт. Уставшие крылья дрожат. Опускаются. Прилипают к телу. Голубь падает. Когти отрывисто брякают по металлическому проводу. Но не цепляются. Звонкий стук. Голова голубя становится мягче после встречи с кондиционером. Голубь исчезает в тёмной туманной пелене.

–127– Эвтаназия –
Только огни, мрак, снег и я. Бросаю окурок голубю вслед. Покойся с миром брат или типа того. Я делаю глоток. Так приятно кружится голова. Мягкое тепло внутри.
Я вспоминаю мои детские фотографии. Мама любила смотреть на них. Сосредоточенно, не мигая. Она вглядывалась в них, пока ночь томно стонала за окном. Она изучала их, пока отец беззвучно плакал под одеялом. А утром она шла на работу. Она делала эвтаназию крайне небезопасным преступникам. Она была палачом. Она кончала тех, кого не могли исправить ни тюрьма, ни психушка (по мнению всезнающего и никогда не ошибающегося суда). Мама любовалась фотографиями, где я улыбался, где я надеялся. На этих поблекших клочках бумаги – я был жив. Я был счастлив. Она смотрела на мои фотографии, а потом отправлялась сепарировать души от тел. И до сих пор я не понимаю – зачем она это делала.

–128– Кишка –
Щелчок замка. Святой вернулся. Я смеюсь. Бросаюсь его обнимать. Ему не нравится, что я пьян. Что в квартире воняет сигаретным дымом, как в пепельнице проститутки. Он отстраняется. Смотрит на меня сверху вниз. Я так рад, что он вернулся. Что он жив и здоров.
– Иногда, ты мне омерзителен, – говорит Святой. Лицо – каменная маска. Я вскрикиваю – Снежок протыкает когтями мою икру. Я дочитываю сборник ужасов. Беру в руки книгу Святого. Она почти закончена. Но я не могу удержаться. Открываю объёмный блокнот. Желтовато–зеленоватые страницы. Кожаная обложка цвета кости. А внутри бесконечная кишка строчек. Аккуратные чёрные буквы. Каллиграфический почерк Святого. Первые буквы касаются моих глаз. А потом я читаю двое суток без перерыва и сна. Не могу оторваться, пока не дочитываю.
Внутренности горят. Глаза горят. Мозг горит. Но я счастлив. На душе так легко. Я хочу поделиться этим прекрасным чувством со всеми. Освобождение. Отрешение. Безумие. Я могу летать. Всё так просто. Всё всегда было так просто. Умирают твои знакомые, друзья и родственники. Ты один среди чужих людей. Среди чужого времени. И ты понимаешь – скоро твоя очередь. А дети и молодёжь. Эти новые современные люди вокруг. Они ещё не знают, что их очередь тоже придёт.
Мои руки всегда в крови. Я уже наполовину прозрел, а ты ещё спишь с зашитыми глазами. Книга Святого прекрасна. Она действительно может помочь человечеству. Не спасти, но помочь.
– А что будет в конце? – спрашиваю у Святого.
– Всему своё время, – улыбается он. ****ый ответ ни о чём.
– Я могу раскрыть тебе секрет, – вдруг произносит Святой.
– Я слушаю.
– Цена – смерть.
– Не понял.
Мне становится холодно.

–129– Тесты ДНК –
– Цена – смерть, – повторяет Святой: – Ты не сможешь творить, пока не умрёшь. Пока не будешь смотреть на жизнь глазами мертвеца. Ты будешь нести людям знания и чувства. Но сам не будешь чувствовать ничего.
Святой не улыбается. Вижу в его глазах то, чего не было раньше. Безразличная пустота, одиночество и скука. Книга Святого доказывает, что всё едино. Мы никуда не исчезнем. Книга позволяет мне больше не пить. Она освобождает меня. Но я всё равно пью. Иногда, я сам себе омерзителен.
Мы теперь редко видим Солнышко. Она вступает в наследство. Она вступает во владение богатой прибыльной компанией. Компанией «Счастье Бесценно». Компанией по производству лицемерных, пустых, конвеерных творческих произведений. Бесполезные высеры, не дающие даже намёка на просветление. Солнышко теперь глава всего этого. Все эти бюрократические заморочки. Бумажная волокита. Электронные переводы. Тесты ДНК. Сверка виртуально–визуализаторских слепков. Ну, ты знаешь, как это бывает. Когда в одно мгновение ты становишься обладателем миллиардного значения электронных денег на твоём счёте. Когда миллионы человеческих душ переходят в твоё подчинение. Просто, я не знаю, как это. Я думал, ты знаешь.

–130– Помолвка –
На помолвку Солнышка и Святого я покупаю механических электронных птиц. Белые вороны. Их уменьшенные копии.
Зимой на крыше девяносто девяти этажного дома довольно холодно. Но мы здесь. Хорошо, что ветра нет. Нет соблазна, расправить куртку, подпрыгнуть и улететь. Прямо туда – за металлические ограждения. В место, от которого не сбежать.
Раннее утро. Мягкий по виду тёплый снег медленно падает. Рассвет. Полоска горизонта, как картинка с чужой планеты. Ни облачка. Фиолетовый переходит в зеленовато–бирюзовый. Снизу–вверх. Потом в розово–красный. И в конце горчично–жёлтый. Морозно. Столбы белого дыма пронзают небо. Город начинает мерцать и подмигивать зарождающимися огнями. Так тихо. Только плотный гул тишины и огромных механизмов, ворочающихся под землёй. Заунывные гудки далёких поездов.
Святой и Солнышко обнимаются целуются. Вставляют друг другу обручальные линзы. Святому в левый глаз. Солнышку в правый. Такова традиция. Теперь вокруг их зрачков сверкают золотые обручи. Они клянутся друг другу в вечной любви. Снова целуются. Я включаю птиц. Пятнадцать белых ворон взмывают в воздух.
Ой. Четырнадцать ворон. Одна оказывается бракованной. Она пролетает приблизительно три метра девяносто семь сантиметров. И начинает неебически искрить. Эта ссаная птаха дымится и падает. Надеюсь, она ёбнется кому–нибудь на голову. Прожжёт волосы и вплавится в череп. Будет забавно и занятно. Пахнет палёной резиной и гидропластиком. Но Солнышко и Святого это не обескураживает. Они счастливы. Ну, я так думаю. Просто они выполняют действия, которые в книгах ассоциируются со счастьем. А там – *** его знает. Я не был счастливым. Поэтому, к сожалению, не могу помочь в этом вопросе, вам.
Но почему улыбки Солнышка и Святого так похожи на оскал, что я проклят наблюдать в зеркале. Откуда столько фальши? Почему я чувствую натянутость и недосказанность. Неужели эта помолвка – просто дань их морально–этическим представлениям о правильности. Неужели они делают это для успокоения совести? А сами не чувствуют ничего. Нет. Святой всё тот же. Это Солнышко изменилась. Смерть отца и неимоверная власть. Подобное искушение развязывает руки и не таким, как она. Подобное может обнажить в тебе всё самое тёмное. Или нет. Хых. Может, это пароксизм паранойи.

–131– Зерштырэн –
Я не знаю. Я же – Нервный. Ты не забывай. Я Нервный, ёб мою мать. Что я и делал знаешь ли. Она лежала абсолютно голая, раскинув ноги. ****а, как рот на приёме у дантиста. Круглый натянутый живот. Она была на седьмом месяце. Там – внутри лежала моя маленькая сестрёнка Дэффс. Отец держал маму, чтобы та сильно не волновалась. А если та начинала сильно волноваться – бил её. А я ****. Я был ещё таким маленьким мальчиком. Или мне всё это приснилось. Я не знаю. Вдруг, я тебя просто наёбываю. Всё, как я люблю. И это самое приятное. Самое прекрасное. То, что ты никогда не узнаешь правды. Но не переживай.
Люди проживают поколение за поколением. И никто так и не узнал правду о том, кто мы есть, что это за мир, и есть ли в нём нечто близкое абстрактному, никчёмному человеческому понятию – «смысл».
Люди нихуя не знают. Утешаются иллюзиями. Так что и ты не переживай. Та появился(ась) на свет, поживёшь, а потом сдохнешь. Так ничего и не узнав. Не поняв. Ты ничего с собой не заберёшь, кроме разлага тела. Да шучу, ты и его тут оставишь. Ни вещички, ни мысли, ни воспоминания. Так что ничего страшного. Всё пройдёт. И это тоже.
Если дом ***во построен. Если он грязный и разваливается – перестановка мебели не поможет. Я разрушитель. Я зерштырэн. Разрушать – моя работа. Без вопросов. Без ответов. А когда место освободится – кто–то будет строить. Но уже не я.

–132– Абсолютно –
Когда я просыпаюсь – я хочу кричать. Рана на моей руке зарастает мясом. Но ещё кровоточит. В любой момент я могу подрезать инфекцию и сдохнуть. Это так воодушевляет.
Помолвка проходит. Электронные птицы растворяются в рассвете. Святой и Солнышко счастливы. Мне спокойно и легко. Скоро мы улетим в Скайклауд. С Солнышком или без неё. Я заберу Святого в город, где добродетель, альтруизм и позитивные мысли не считаются слабостью и глупостью. Я заберу Святого из этой ****ой дыры.
Я так люблю Добро. Только настоящее, а не эту зажатую, ссыкливую копию. ****ая подделка, прикрывающая пустоту с оттенком зла. Есть только зло, прикидывающееся добром и зло, которое с этим борется. Какая сторона благородней – решать тебе. Зло абсолютно, но это не навсегда. Я знаю точно – именно ТЫ всё изменишь к лучшему. Если не будешь ебланить, конечно.

–133– Бардак –
Я засыпаю в радостной пьяной неразберихе. Я просыпаюсь с похмельем, которое мне роднее молока матери. Серый заснеженный город. Середина дня. Ненавижу эту тягостную дурманящую дневную зыбкость. Днём – всё ложь. Утро, потом ночь. Утро и ночь – мне больше ничего не надо. На душе бардак. Будто я упускаю нечто очевидное. Я чувствую – Святой в беде.
Я лечу на Склад. Врываюсь туда. Эти шестеро ублюдков. Эти мерзкие рожи. Я бы выцарапал себе глаза, но досадно, что они мне ещё пригодятся.
Поллица. Жирный. Скользкий. Красивый. Забитый. Робот. Они скалятся, но глаза их холодны, как труп моей мертворождённой сестрёнки Дэффс. Ищу Святого. Сердце колошматит. Недовольный уёбок. Какой–то недовольный красномордый уёбок стоит напротив Святого. Святой улыбается. В руках коробка. Мышцы под кожей вздуты. Тяжёлая.
– Кто ты такой, чтобы смотреть на меня! – орёт Недовольный: – Кто тебе дал право улыбаться мне в лицо!
Святой улыбается. Недовольный прёт на Святого. Святой беззащитен. В руках коробка. Я не замечаю, как несусь вперёд. Я сшибаю Недовольного с ног и начинаю неистово ебашить.
Не смотри на меня. Когда ты это делаешь – моя жизнь обретает смысл. А мне это не надо. Я хочу, чтобы всё было плохо. Я хочу жалеть себя. Хочу быть слабым. Хочу ныть. Хочу чувствовать обречённость, безнадёжность, вседозволенность. Я всегда убегал от жизни. И от себя. И снова убегу. Потому что, как бы я ни старался – я не могу увидеть во всём этом правду и смысл. Поэтому мне похуй. На всё.
А знаешь, что я сейчас делаю? Хых. Ыхыыыыыы… Я ебашу Недовольного. Ебашу, пока рука Святого не останавливает мою руку. Наша общая рука. С внутренней стороны внешности. Мы больше, чем братья. Мы – один человек или типа того.
– Мы просто разговаривали, – произносит Святой. Недовольный недовольно недовольничает своим недовольным кровавым ****ьничком.
– Уходи, – говорит Святой. И я ухожу.

–134– Воля –
Где–то в туманном конце Склада маячит Лицемер.
– Подожди, – говорит он: – Нервный, подожди!
Но я не жду. И мне похуй, что он спас меня от смерти. Тогда в подвале. Когда я был заперт между водой и металлом. Мне похуй. Я не жаждал спасения. Я хотел отдыхать под мягким ковром сырой земли. Я хотел вскармливать почву своей плотью. Лежать в полусгоревшем Энгельгартском лесу.
Жизнь – это воля. Только преобразуя мир согласно своей воле – можно почувствовать себя живым. Это навязчивое желание быть осознанным в момент смерти. Этот страх, что ты умрёшь и даже не поймёшь, что умер(ла). Но большинство из нас (на самом деле – все) не помнят, как рождались на свет. Так что я думаю – это справедливо. Умереть, ничего не поняв. Будто и не было вовсе. Так честно. Так прекрасно. Твоё появление. Твоё исчезновение. Ничего не поменяет. Ничего не… Ничего не значит. Всё исчезнет навсегда. Больше, больше никогда. Никогда ничего не было. Всё это сон.
Я сделал в жизни много дерьма. Но никогда не думал, что разочарую Святого. Если даже он больше в меня не верит. Если я больше ему не нужен. Если мы больше не один человек. Если я не спасаю Святого – то кто я? Я никто, я никогда…
Когда я был там – я пытался, я защищал. Разве я… Хм… Всё это очень странно. Я витал в воздухе словно ветер. Свободный, но бессмысленный. Я всем мешал. Я говорил тебе, что стараться бесполезно. Я лицемерил. Всё это время я старался быть хорошим. Спасти Святого и дальше следовать извращённой цепочке нравственных убеждений. С самого начала я был не тем, кем хотел…

–135– Мусор –
Сопли. ****ые, вязкие, никчёмные сопли. Вся моя жизнь – сплошные сопли. Но не теперь. Я уйду от Солнышка. Уйду от Святого. Я не буду портить им жизнь. Может завтра. Или через неделю.
Как много мусора у нас дома. За окном. Да – за окном. На небе. Прямоугольники голографических экранов. Показывают лица и анкеты молодых ребят. Как я. Они сражаются друг с другом, чтобы выиграть у жюри право официально «серьёзно» заниматься танцами, музыкой и литературой. А я думаю, что мы потеряли суть. Ведь песни и книги существуют не ради того, чтобы быть качественными. Не ради того, чтобы приносить доход. Сами по себе – они ничего не значат. Даже самая идеальная песня и безукоризненно свёрстанный роман – будут лишь пустышками. Если не станут формой для выражения вопросов к человечеству и миру. Кто мы? Что это вокруг и зачем?
Я открываю крышку люка. Вонь падает мне на лицо. Мусоропровод. Я бросаю два пакета. Когда они падают – разбиваются бутылки. Дрожь пробегает по спине. Я слышу стон из темноты. Там  – внизу кто–то дышит. Сопит в вонючем вязком мусоре. Достаю нож. Белый цвет лезвия. С помощью сенсора – я увеличиваю яркость.
Там внизу человек. Окутан мусором по грудь. Некоторые в Энгельгарте зарабатывают неплохие деньги, копаясь в мусоре. Но ему не повезло. Перед моим лицом болтается конец оборванного троса. Так он сюда попал. Охотник за сокровищами. На дне мусоропроводного озера. Окружён ржавым, склизким цилиндром трубы. Один в темноте. Потухшие глаза. Трепещущая трещина рта. Забитые ноздри. Он почти уже не сопротивляется. Я свечу ножом прямо в зрачки, но он не реагирует. Но там – под одеялом мусора ещё копошатся руки и ноги. Он держится на плаву. И я стою там и свечу – ещё целый час, прежде чем он тонет. Тёмные волосы, как у меня, скрываются под пластиком, целлофаном, обёртками и объедками.
А я иду домой. Когда Святой возвращается с работы – я пью и читаю.

–136– Рошель –
Я робко улыбаюсь Святому. Надежда – ****ая сука. Её так сложно убить. Губы Святого широко разъезжаются мне в ответ. Какая бы опухоль ни точила его сознание – она растворилась.
– А ты всё вредничаешь, – строго говорит он. Но косые глаза весело сверкают. Как раньше.
– Ну, а как? – смеюсь: – Я не могу иначе.
За окном проносится поезд. Череда сверкающих огней. Стёкла дребезжат. Мы на семьдесят шестом этаже.
– Ты намного ближе к правде, чем многие, – говорит Святой: – Потому что не отрицаешь свои плохие черты.
– Плохое, хорошее… – ворчу я, делаю глоток, переворачиваю страницу:
– Всё относительно.
Книга у меня в руках называется «Рошель». Карандаш сказала, что это единственный экземпляр. Автор погиб по нелепой случайности сразу, как передал ей книгу для редактирования и критики.
– Можешь не возвращать, – сказала она тогда: – Меня тошнит от этой книги.
И вот я сижу, пью и читаю.
И меня не тянет блевать. Мне весело. Я вижу, как автор верил, мечтал и старался, когда создавал «Рошель». Он столько вложил в книгу, а потом сдох, как животное по воле хаоса. И наверно не понял, что произошло. А теперь я держу в руках всю его жизнь. И очень забавно читать о его фантазиях и душевных терзаниях, зная, что он покойник.
– Где мои блокноты? – спрашивает Святой. Он стоит надо мной. Над всеми вами.
Я показываю. Святой раскладывает блокноты по порядку. Небрежно пробегает глазами по тексту. Открывает последний. Пишет. Я никогда не рассказывал тебе, как пишет Святой?
–137– Архетип –
Хых. Странно. Нет, он не сидит по четыре часа над пустым листом, в ожидании вдохновения. Нет, он не ждёт момента, когда всё будет идеально, удобно, приятно и ничто не будет отвлекать. И он не вырывает, не комкает и не выбрасывает лист – если ему не нравится какое–то слово. Эти никчёмные иллюзии о писательстве, которые внушают тебе ещё со времён древних фильмов. Эти конченые идеи, превратившиеся в архетип.
Он просто берёт и пишет. Неожиданно, правда? Идеи и образы рождаются в голове в течение дня. Они преобразуются в слова. Выстраиваются в очередь. И болезненным давлением на череп требуют выхода. И он выпускает их. Будто вскрывает гноящийся нарыв. Он очень измотан. С трудом подавляет сон. Рука дрожит, когда он пишет, от тяжестей, что он таскал. Но он не останавливается. Он дописывает всё, что надо на сегодня. Потому что если не справится – оно никуда не денется. Не исчезнет. И будет накапливаться в сознании, пока не сведёт с ума.
– Знаешь, что я чувствую, когда пишу? – спрашивает Святой, не отрываясь от работы.
– Нет.
Он читает мои мысли.
– Когда у тебя возникает идея, – хихикает Святой: – Это будто дерьмо заполняет твой кишечник. Когда ты пишешь первую строчку – кончик каловой змеи высовывается у тебя из задницы. И всё. А потом пишешь ты или нет – дерьмо никуда не девается. Так и торчит. Мешает повседневным делам. А потом проходят месяцы и годы, пока ты толкаешь эту сраную колбасу. Миллиметр за миллиметром. И не можешь от этого сбежать. Так что надеюсь, когда я допишу последнюю строчку – меня будет ждать космическое облегчение.
– Подожди, подожди, Святой, – говорю я серьёзно: – Так зачем ты вообще пишешь книгу, если знаешь заранее, что она – сплошное дерьмо?
Святой ржёт. Заливает слюнями и слезами блокнот. Но не останавливается. А я хохочу так, что едва не выблёвываю всё вино. Но продолжаю пить. Я уже не понимаю, что читаю. Не замечаю, как засыпаю.

–138– Нетронутые –
Во сне за мной гоняется Святой по Складу. Я говорю, что не хотел использовать его книгу в качестве туалетной бумаги – просто ничего другого под рукой не оказалось. Но Святой неумолим. Он ловит меня. Валит на пол. Вспарывает  живот кусачками. Вместо внутренностей у меня пустые винные бутылки. Вместо глаз у Святого зелёные осколки. Я просыпаюсь, когда хлопает дверь. Трижды щёлкает замок. Гулкие шаги в пустынном коридоре. Святой уходит на работу. Я тоже одеваюсь. Пора за вином.
Целый день я читаю «Рошель», смеюсь и пью. Святой больше не держит на меня зла – поэтому я наебениваюсь в два раза больше. Я просыпаюсь в серых сумерках. Вечер или утро? Подхожу к окну. Закуриваю. Долго смотрю на тёмный город. Мягкие огоньки поблёскивают в парке среди высоких тёмно–зелёных елей, укутанных снегом. На улицах никого. Город вымер от эпидемии. Никого – значит утро.
– Святой ушёл на работу, – думаю я. Но мысль не проскальзывает дальше. Не уходит. Не успокаивает. Она застревает. Святой ушёл на работу. Всё правильно. Сейчас утро, и он уш… Нет. Что–то не так. Смотрю на часы. Время – семь часов и шесть минут. Святой всегда выходил из дома после восьми. Что–то дрожит и обрывается у меня внутри. Бросаюсь к столу. Блокноты Святого лежат там, куда я их вчера положил.
Нетронутые. Святой не ушёл на работу. Он оттуда не возвращался. Я хочу проснуться, но это не сон. Я не дождался Святого. Хватаю телефон. Один пропущенный вызов. Святой звонил мне без одной минуты полночь. Он звонил мне, а я спал, как пьяный труп.
Звоню короткие гудки. Скуриваю сигарету до фильтра. Одну за одной. Я хочу умереть. Снова звоню. И снова. Короткие гудки. Святой пропал. Я не верю. Не верю. Это моя вина. Моя…






ЧАСТЬ 2 – РАЗОЧАРОВАНИЕ
+–––––––––––––––––––––––+
–139– Амбре –
Темнеет в глазах. Нет! Я одеваюсь, хватаю нож, выскакиваю из квартиры.
Святой – я найду тебя!
Люди ждут смертельного приговора, чтобы начать жить, как хотят. Они не понимают, что приговор вынесен с рождения. И ничто… Ничто не может его изменить. Если что–то радует тебя – не пытайся это понять и объяснить. Ты всё испортишь.
Заткнись и подавись своей злостью и завистью. ТЫ всё ещё держишься – поэтому ничего не получишь.
Я сру, сидя на корточках. Моя тёплая зимняя куртка мне мешает. Общественный туалет – я бы тут жил, если бы был долбаёбом. Слева – в кабинке кто–то дрищет термоядерным поносом. Вонь, как от моей жизни. Справа мужику сосёт мужик. Причмокивания и вздохи. Я чувствую кислый запах слюней одного и амбре солёных яиц другого. Да, у меня неебически охуенное обоняние.
Уже посрать спокойно нельзя. С утра всё настроение испоганят. Я придерживаю штаны и куртку, чтобы не загадить. Со мной разговаривает пустота. И я сделаю всё, что она скажет. Выебу твою слабую никчёмную душу. Побеждает сильнейший – так тебя учили. Только это не ты. Как печально. Надо же, мне приспичило срать в такой ответственный момент. Как досадно. Но ничего. Подожди немного Святой – я спасу тебя.
Только вот жопу вытру.

–140– Белосмертные –
Я разматываю уже половину рулона, а дерьмо и не думает кончаться. Боги прямой кишки сегодня отвернулись от меня. Натягиваю штаны и выбегаю. Не смываю – нахуй надо.
Всё это конечно смешно, но Святой пропал. И мне ****ец, как страшно. Я еду в метро. Звоню снова и снова. Короткие ****ь их не переебать гудки. Где же ты Святой? Что с тобой случилось? Надеюсь – ты просто спасаешь очередного котёнка или типа того. Пожалуйста, пусть будет так.
Не приведённое в надлежащий порядок очко пощипывает и зудит. Приходится постоянно почёсывать задницу, делая вид, что поправляю штаны.
Я уже на улице. Ноги несут меня к Складу. Вы только гляньте, какая на улице прекрасная погода. Солнце. Медленно планирующий искрящийся снег. Белосмертные сугробы. Нарядные деревья. Яркие слепящие блики от небоскрёбов, как праздничный салют. Весёлые разговоры, смешки. Гудки машин складываются в мажорный аккорд. И один из десяти человек даже улыбается.
В Энгельгарте. Человек. Улыбается. Вы что совсем поохуели? Мир будто издевается надо мной. Злорадствует над моим горем, показывает всё светлое, чего я лишился навсегда.
Но мне некогда обращать на это внимание. Да и ты не зацикливайся. Лучше иди и потрахайся с кем–нибудь за деньги. Не забудь записать на видео (дополнительный заработок) и прислать мне.
Эстакады образуют девятиконечную звезду. Трёхэтажное готическое административное здание. Охранная контора Седого. Рельсы, вагоны, локомотивы, грузовики. Шум и лязг. Запах металлической пыли, машинного масла и душевной смерти. Всё это здесь.
Я на Складе. Вхожу. Вижу их.

–141– Помехи –
Поллица. Жирный. Скользкий. Забитый. Робот. Они останавливают процесс разгрузки. Смотрят на меня. Святого нет. Его нигде. Нет. Слёзы размывают картинку на мониторе. Я хочу лечь и уснуть навсегда. Руки дрожат. И голос дрожит, когда я спрашиваю:
– Где Святой?
Моя жизнь – затянувшееся похмелье. Эти помехи. Информационный шум в моих кишках. Сирены. Пар из труб. Гудок. Воющий гудок. И снова. Скрип.
Поллица улыбается мне.
– Он улетел, – говорит он: – Он улетел в Скайклауд. Твой недоразвитый дружок бросил тебя. Только не плачь.
Из их ртов выдавливается смердящий смех. Нож в моей руке. Лезвие на полную. Белый – стандартный. Простреленная рука клитерально дрожит. Рана ещё свежа. Я не справлюсь с ними. Моим нервам ****а. Пол уходит из–под ног. Я едва держусь, чтобы не ****ануться и не пустить слюни. Лицо Святого в голове. Он улыбается. Где он? Они просто шутят? Может Святой опять убирается в подвале или… Какой нахуй подвал! Его не было дома!
Тихо… Они наёбывают меня, но скорее всего – я преувеличиваю. Как обычно. Моё ****ое больное воображение. Святой уже ждёт меня дома или…
Поллица достаёт пистолет. Древнее оружие. Дуло играет в гляделки с моим левым зрачком. Поллица больше не улыбается. Ни одной из своих половин.
– Сделай шаг… – говорит он.

–142– Херотень –
И я хочу. Да, хочу. Не ради Святого. Нет. Я хочу сделать шаг. Я хочу кричать и бежать на них с ножом. Я хочу, чтобы пуля лопнула мне глаз. Я хочу, чтобы всё закончилось.
Рука у меня на плече.
– Убери эту херотень, если хочешь и дальше получать тут деньги.
Это Лицемер. Слова адресованы не мне. Поллица убирает оружие. Скользкий ****ит с Забитым. Они курят.
– Твой друг ушёл вчера, как всегда, – говорит Лицемер: – Сегодня его не было. Всё в порядке?
Я не слушаю. Я представляю сеть. А внутри уродливые существа, вступающий друг с другом в связь. Связь, напоминающую потребление пищи и еблю одновременно. Они все связаны. Они что–то знают. Но так – я ничего не добьюсь. В лучшем случае – меня отхуярят.
– Мы не знаем, где он, – говорит Робот как–то неуверенно. Жирный злобно шипит на него.
Я ухожу. Их слишком много. Они сильнее. Но есть ещё один рот, который может мне помочь.
Красивый. Его нет, как и Святого. Я знаю, где он живёт. Мы спасали его. Надеюсь, он не переехал. Он мне всё расскажет.
Как же болит голова. Я весь мокрый. Я весь дрожу. Моим нервам ****а. Мне ****а. Не страшно. Когда я найду Святого, всё будет хорошо, как прежде.



–143– Фатализм –
Я добираюсь до дома Красивого бесконечно долго. Проходит полчаса буквально. Святой не берёт трубку. Я стоял на коленях – там на грязном Складе. Я рыдал и просил сказать, где Святой. Они не ответили. Что теперь делать? Огромный город. Он может быть где угодно.
Я дам старым ужасам новую жизнь. Как же всё ничтожно, зыбко и скользко. Как всё ненадёжно. Вчера мы со Святым смеялись, разговаривали, строили планы. Сегодня – я совершенно один. Один, как психи в чьи головы я попадал, когда тренировал телекинез. И некому вытащить меня из ямы. Никто не скажет мне ни слова. Мне некуда идти. Нет. Пока ещё есть. Пока ещё. Это всё нервы. Им ****а. Я – Нервный. Я сам придумываю плохое. На самом деле – всё не так страшно. Паранойя. Эти тёмные коридоры меня доканают. Этот спёртый воздух. Обезличенные люди.
Я уже в доме Красивого. Гораздо легче расстаться с чем–то материальным, чем с мыслью о том, что нечто материальное когда–нибудь ещё сможет принести тебе радость. Я должен переживать. А учитывая, что я – Нервный, я должен биться в истерической панике. Но я не чувствую…
Если я скажу «ничего» – это будет лишь бледная тень моей апатии. Слово «ничего» не передаст глубины бестелесности моей невесомости. Оно не отразит необъятность моего фатализма. Я ненавижу моего создателя. Ненавижу того, кто смотрит на меня. Того, кто играет со мной, убеждая, что у меня есть выбор. Я ненавижу того, кто мучает меня, чтобы оправдать своё пустое никчёмное существование. Я ненавижу того, кто создаёт иллюзию внутри иллюзий – ведь он отдаляет себя и других от истины. И если бы я мог вырваться из этого мрачного мира, нарисованного больным безруким художником – я бы убил его.

–144– Эволюция –
Вспоминаю время, проведённое со Святым и Солнышком. Бесконечные, беспечные, ночные гулянки, выставки искусства, болтовню о философии, мечты о Скайклауде.
Всё в прошлом. Словно сон. Это было так реально, но теперь – всё иначе. Эволюция ещё идёт. Ничего не окончено. Мы стали осознанны ничтожно недавно. Можно сказать – мы ещё в начале пути. Всё продолжается. Но я не верю, что мы сможем пройти этот путь до конца. Я не верю, что сверхлюди через миллионы лет будут жить в обширных городах в бездне покорённого космоса. И сверхчеловек папа будет рассказывать сверхчеловеку сыну о маленькой, давно разрушенной планетке – колыбели человечества. На данный момент – это колыбель грязи. И папа будет рассказывать сыну, что жизнь, попавшая на планету, или порождённая там (сверхлюди будут это точно знать, в отличие от нас) преобразовывалась. Развивалась. И вот появились люди, которые жили, как животные. А потом появился разумный человек, который обладал абстрактным мышлением. Разумный человек умел думать, поэтому он думал, что он – разумный. Но жил всё равно, как животное (это я и ты сейчас).
– А потом появились новые и новые виды людей, и всё это привело к нам, – скажет сверхчеловек отец сверхчеловеку сыну, а тот задумчиво раскроет сверхглаза.
– Но и мы – не последний тип человека, – продолжит сверхотец: – Всё движется, всё развивается. Будут ещё люди. И они будут лучше нас во всём.

–145– Тупик –
Но я пизжу. Он так не скажет. Знаешь почему? Потому что люди ****ь тупые – вот почему. Потому что люди лучше напридумают себе ссаных великих и благородных иллюзий и будут гоняться за ними всю жизнь. Они будут страдать, убивать и калечить друг друга, потому что выдумки в их головах не будут идентичны. Они создадут империю бездумных развлечений с подтекстом в виде ебли. И оно будет работать. Оно будет популярно.
Потому что какими бы красивыми мыслями человек ни прикрывал свою уродливую природу – он всё ещё животное. Это факт, который человек так настойчиво отрицает, при этом, не делая ничего, чтобы реально изменить ситуацию. Он будто живёт с трупом в доме. И думает, что если накроет его умной книгой и не будет замечать – тот исчезнет. Но нет.
И мы снова и снова наступаем в эту смрадную, разлагающуюся плоть своей недоделанной души. Страдаем от самообмана вместо того, чтобы начать уборку внутри себя. Человек отрицает, но не меняет. И животные энергии находят другие извращённые выходы. Человек ещё животное. А единственный смысл жизни животного – это жрать и ****ься.
Человечеству ****а. Мы не венец эволюции. МЫ её тупик.
Хотя, что я тебе рассказываю. ТЫ и так всё прекрасно знаешь. К тебе же это не относится.




–146– Юмор –
Красивого нет дома. Заебись. Я стучу – никто не открывает. Это та самая квартира. Точно. Сюда мы принесли Красивого. Мой нервный мозг часто способен подробно запоминать совершенно ненужные факты. В чём разница между умиротворением м апатией. Между активностью и маниакальностью. Между любовью и смертью. Я очень хорошо разбираюсь в философии – поэтому мне трудно заставить себя что–либо делать.
Очень часто близкие люди, живущие в голове, спрашивают меня:
– Ты сумасшедший или просто притворяешься?
Этот вопрос не имеет смысла. Ведь оба ответа подразумевают моё психическое нездоровье. Потому что нормальный человек не станет притворяться психом. Это всё равно, что спрашивать: – ТЫ ****утый на всю голову или да?
Это очень забавно. Но не только здесь мы встречаемся с подобным юмором. Жизнь задаёт каждому вопрос: – Ты умрёшь или ДА?
И человек всю жизнь ищет ответ. Он надевает на сознание мировоззрения и убеждения, которые дают временный покой. И только в конце человек понимает, что вопроса не было вовсе. И вне зависимости от выбора – ответ будет один.

–147– Снег –
Некоторые всю жизнь платят за квартиру, купленную в кредит. Мерзостями, что я изливаю в мир, я оплачиваю комфортное место в аду. Ведь в мире людей я буду недолго, а в вечности прибуду навсегда. Просто бизнес. Я не духовный искатель. Я выбираю наиболее выгодное вложение для моих сил. И это не тот ад, о котором писали в древних книгах. Только я знаю свой ад наизусть.
Красивого нет дома. Святой не берёт трубку. И я бреду, не знаю куда. Я могу сказать тебе что–то неприятное. То, что знаем только ты и я. Тот самый мерзкий случай. Тот досадный инцидент, который приравнял тебя к животным. Да что я пизжу. Это сделало тебя гораздо хуже самого ****ого зверя. Ты ссаное ничтожество. И мир ещё неделю блевал после того, как изрыгнул твою душу на свет. Но я не буду ничего тебе говорить. Пусть это останется между нами. Только знай. Никто и никогда тебя за это не простит.
Какая прекрасная зима за окнами. Улицы в снегу. Снег очищает. Снег навевает уютную атмосферу чуда. Он такой чистый – снег. Но даже он не может скрыть гниль Энгельгарта. И гниль твоей души.
–148– Струна –
Я натыкаюсь на струну, когда думаю о Красивом. Будто цепляю туго натянутый волосок мозгом. Если бы мозгом было всё тело. Это струна такой же канал, куда я утекал, когда мир вращался. Канал в чужое сознание. Только теперь я не утекаю. Я следую на зов. Отключаю все чувства кроме этого. Меня едва не сбивает трамвай. Я толкаю прохожих. Они плюют мне вслед. Не важно. Только так я могу найти Святого.
Струна приводит меня к узкому высокому зданию. Как свеча. Окна во многих местах прерываются экранами. Они раскидываются на этажи. Нескончаемый поток красных иероглифов и цифр скользит по фиолетовым и голубым экранам. Всюду беспокойные красиво одетые люди. Внутри бурлит торговля. Пахнет едой, сексом и химией. Ядовитая едкая химия.
Я знаю – Красивый внутри. Вхожу. Когда девушка видит тебя с другой красивой девушкой, то она может тебе дать просто чтобы доказать себе, что она не хуже той. Не надо думать, что процесс макания *** в ****у – это таинство. Ты сэкономишь много времени и сил. Я не писатель. Не музыкант. Не человек. Я никто. Столько лиц. Облезлые стены. Мусор на полу. Какие–то странные запахи. Когда–то Красивый захлёбывался блевотиной возле бара «Влажная промежность девственницы».
Святой спас его. Я помню. А теперь я иду по струне, и она царапает мне мозг. Мою ****ую душу. И это так странно. Так забавно. Но струна не обманывает меня. Ведь я поднимаюсь в лифте. Тут много людей. Четыре человека, не считая меня. Какая–то обоссанная бабка. Невзрачный мужик. И самое главное – Дерзкиесиськи и Ебливаяжопа.
Струна мне больше не нужна. Девочки помогут мне добраться до Красивого. Честно говоря – я уже заебался до него добираться. Я иду за девочками. Не как маньяк, а постфактум. И когда они проходят за металлическую дверь в конце коридора. Когда они проходят за дверь – я не даю им её закрыть.

–149– Зависть –
Внутри Стройняшка, Таинственныеглаза, Лысаятатуха (новая) и Красивый. Ты в детстве мечтал о хорошем. Тебя научили, что нужно поступать «правильно». Но ты видел, что в реальности – всё не так. В реальности – сильный получает всё. И ты наблюдал, как сильные забирают твою жизнь. И ты научился ненавидеть. Тайно. Ты был окутан маской «добродетели», но в мечтах ты жестоко расправлялся с сильными. Ты убивал в воображении и считал это благом. Но правда в том, что ты всегда завидовал сильным и хотел быть на их месте. Но за столько лет притворства – ты окончательно потерял себя. Ты думаешь, что ты убийца или что–то типа праведного мстителя, призванного очистить этот мир от плохих людей. Но ты никогда не пойдёшь убивать. Просто потому, что знаешь – когда ты будешь убивать, ты будешь сомневаться.
– Действительно ли это я хочу делать или нет, – подумаешь ты: – Это я или нет. Или мне это внушили?
Но я тебе скажу, кто ты. И если у тебя есть ****а – то ты тоже можешь послушать, но вряд ли поймёшь. Ты никто. И самое смешное, что ты сам сделал себя никем. Затоптал, проебал себя. А ещё смешнее, что это нельзя исправить. И до конца своих скучных дней – ты будешь лишь отражением чужих жизней. Потому что у тебя не хватит смелости взять свою. Хых.

–150– Не старайся –
Здесь очень вкусно пахнет. Девочки. Тут живут пять девочек. Сладкие, вкусные. Но Красивый всё портит ароматами ебучего перегара. Девочки нервничают, когда я вхожу.
– Я ждал тебя! – кричит Красивый. Он безнадёжно пьян, но успокаивает девочек.
– Я знаю, зачем ты пришёл, – мямлит он и уёбищно, мерзки, по–пьяному смеётся.
Если ты богат – тебе многое простят и будут уважать. Если ты не зарабатываешь денег – тебя будут унижать даже самые близкие. И всем будет насрать хороший ты человек или нет. Всем будет похуй на твои старания и на твою душу. И не важно, являешься ты слабаком и плаксой или варишься в котле борьбы, как самец доминатор. Для других ты – лишь инструмент для достижения их счастья или помеха на пути к нему.
Я прошу тебя об одном – не старайся. Если у тебя появилась мечта, и ты видишь цепочку действий – забудь про это. Я уберегу тебя. Иначе ты сильно разочаруешься, узнав, что в конце пути ничего нет. Твои старания будут напрасными. Ты расстроишься ещё сильнее, когда увидишь, что те, кто не старался, пришли к идентичному концу. Они там же, где и ты, и не приложили для этого ни малейшего усилия. Тебе будет грустно и обидно. Ты будешь жалеть о потраченном впустую времени. Следовательно… Слушаешь? Я повторю.
НЕ СТАРАЙСЯ. Никогда и нигде. Освободись от всего лишнего и уйди в никуда. Окажи миру услугу. Лучше оставить книгу закрытой, чем прочитать и разочароваться. Ты сможешь – я знаю. Мне не дано. Моё сознание – помойка мыслей. Они убивают меня. Что? Банальна твоя жизнь, вот что. ***в сто.
–151– Фантастика –
Я хочу выебать их. Пять девушек Красивого. Но сейчас не до этого.
– Где Святой?
– Я знал, что ты придёшь. Я ждал.
– Где он?
– Я отведу тебя к нему.
– Он…
– Да не ссы ты Нервный, ёб твою мать, как ты меня заебал, он в полнейшем высока…выс… ****ь, высококачественном порядке. Понимаешь? На самом деле это ****ец какая смешная история, но я так и знал, что ты раздуешь драму и трагедию, как ты любишь.
Смех Красивого – металлические опилки в моих ушах.
– Где он? Где Святой? – кричу.
Если Красивый думает, что я его заебал, то он обескуражится. Ведь, я ещё не начинал. Красивый пускает слюни. Сопли хлюпают ему на щёки, когда он ржёт. Уродливая пьяная мразь.
– Я же сказал, что отведу тебя, что ты так волнуешься? – он встаёт и тут же падает обратно. Туда – в ебучее надувное оранжевое кресло. Снова встаёт. Девочки не хотят его отпускать. Фантастика? Все мы похожи на допущения, на исключения из правил. Ведь что может быть более фантастично в таком чистом, ровном, рациональном мире, чем такое бессмысленное, абсурдное, самокопируемое проявление, как жизнь. А ещё хуже, жизнь – осознающая себя в себе, как жизнь.

–152– Какойтохуй –
Всё просто. Добро – это созидание. Зло – это разрушение. ****ый бред. Я отвергаю объективную реальность. Никогда не существовало и не будет существовать ничего кроме фантазий, порождающих фантазии. Открывается дверь. В комнату врывается какой–то ***. Я сразу называю его Какойтохуй. И он говорит: – Сашка умер.
– Кто? – Красивый пьяно распахивает красивые глаза.
– Дед Сашка, вы вчера пили вместе весь вечер.
– Да и *** с ним, – говорит Красивый. Он улыбается мне. Пытается найти куртку среди хлама.
– Но как же… – мямлит Какойтохуй.
– Вот так! ВОТ ТАК! Он знал, что он старый, что у него здоровье не в ****у! Он знал это, но продолжал пить. Вот и сдох! И я говорю тебе – да и *** с ним! – взрывается Красивый.
Какойтохуй уходит. Я слышу шаги в коридоре. Будто он спускается по лестнице под водой.

–153– Живи назло –
– Пошли, – говорит мне Красивый. Он в длинной бурой куртке без капюшона, но с красивым высоким воротником. Пытается напялить ботинки. Девочки волнуются. Я бы давно убил себя, если бы хоть на секунду поверил, что это что–то изменит. Что кому–то будет до этого дело. Никому ничего не докажешь. Поэтому не надо. Живи назло.
Ебливаяжопа трясёт своей ебливой жопой перед Красивым. Она становится раком, упирается ****ом в пол. Раздвигает руками свои ебливые булки. И манит. Дерзкиесиськи пытается засунуть свои дерзкие сиськи Красивому в рот. Таинственныеглаза таинственно плачет своими таинственными глазами. Томно и эротично размазывает тушь. Стройняшка завлекает Красивого своей невероятной стройностью. А Лысаятатуха развешивает по всей комнате свои лысые татухи. Снимает прямо с кожей. Это просто немыслимо распроебимоюдушубогомать ****ь.
Но Красивый не ведётся на эту ***ню. Он охуевший самец, ебырь–доминатор. Он усаживает девчонок на колени одним лишь мимолётным движением межбровного пространства. Они смиренны и покорны. Красивый достаёт пьяный, вялый, примитивный вполне вероятно, что даже посредственный и солёный член. Девочки по очереди целуют орган.

–154– Извращенцы –
А через четыре минуты мы с Красивым уже на улице. Не отдадут гордые и жадные богатств своих во благо другим. Потому что жизнь свою убили, пытаясь материальным овладеть. И не отдадут времени потраченного. Ты появляешься в жизни людей, когда им что–то от тебя надо. Нет, я не плачу. Просто правда. На самом деле никто никому не нужен. Особенно я сам себе.
Солнце искрится в снегу. Раскладывается на спектр. Там – внутри льдинок милые дьяволоподобные лица водяных червячков. Такой свежий воздух. Металл, бетон и деревья – всё покрыто снегом. Именно поэтому всё кажется гораздо более настоящим. Но вся эта романтичная ***ня не для меня.
– Сати в порядке, – говорит Красивый: – Он в порядке, в порядке.
– Я тебя убью, – говорю: – Если ты не скажешь где он.
– Ты что совсем ёбнутый? Мы туда и едем.
– Куда?
– Назад на склад.
– Он там?
– Конечно. Где ещё он может быть?
– И что он там делает? – я хочу убить Красивого прямо сейчас. Убить его. Сделать его пять тёлок вдовами или типа того. Я хочу, чтобы он кричал и мучился, как я, когда отец **** настольной лампой мою сестру Дэффс, а мама кормила меня с ложки своими вагинальными выделениями. И мне срать найду я Святого или нет. Пусть сдохнет.
– С ним точно всё в порядке? – я так боюсь потерять Святого. Боюсь, что он умрёт. Я люблю его. Как друга, извращенцы вы ***вы. Всё бы вам к ебле свести. Или к защите чьей–то выебанной личности. Чьих–то потраханных чувств.
– Он в порядке, ****ь! – говорит Красивый: – Сати увидел кое–что, что нам нельзя было видеть. То, что было в ящиках… Мы держали рты на замке. Но он не стал и…
И Красивый рассказывает. Этот мир тебя пережуёт и выплюнет. А может он выебет тебя в жопу или типа того. Хотя я не исключаю весьма вероятной вероятности (бесконечность процентов), что тебе это понравится. Но не будем о весёлом.

–155– Поезд –
Красивый рассказывает, что Святой увидел нечто настолько ужасное, отвратительное, абсурдное и бессмысленное, что не смог молчать. Он узрел реальное зло. То, что было в коробках. Он пошёл за ответами к Лицемеру. Он рыдал. Он говорил, что всем расскажет об этой животной несправедливости. Лицемер не стал спорить. Он предложил Святому сначала сходить к Злому и к Зубам. Они ушли.
– Потом Лицемер позвал нас, – продолжает Красивый: – Он сказал отнести Святого в заброшенный ангар. Чтобы он «подумал» там пару дней. И мы отнесли. Вот и всё.
– Отнесли? Он что не мог идти?
Красивый не отвечает. И мы молчим всю дорогу до Склада. Разглядываем свои отражения в глазах окружающих и бесконечно жалеем о том, что сделали и чего не совершили. И всё, что мы выбирали в жизни – мы выбирали неправильно. И мы тоскуем по тем, кем могли бы стать. Пока поезд несётся вдаль.

–156– Кладбище правильных –
Здание сделанное из ржавчины. ****ый рыжий гроб. Прямо под центром нонаграммы, нарисованной эстакадами.
– Он там, – говорит Красивый. Бледная тень проскальзывает по симпотному еблицу. Мы подходим ближе. Всю жизнь я выдумывал ужасы и бесновался от страха. А теперь, когда реальный неоспоримый кошмар нависает над моей жизнью, как разорванный в клочья покойник, расклеенный вместо потолочных обоев в твоей комнате – я отстранён, я отрешён, я дереализован, я деперсонализован, я мёртв, я кончен, я не чувствую ничего, даже покоя.
Подходим ещё ближе. Над нами громоподобно вибрирует бетон и металл эстакад. По ним проносятся безумцы в капсулах на колёсах. Как примитивно. Хлопья ржавчины. Старая краска. Чёрные дыры и щели. Всё, как ты любишь. Старое одинокое здание. А на стене – кривая надпись. Яркий, весёлый, жизнеутверждающий, жёлтый цвет.
«КЛАДБИЩЕ ПРАВИЛЬНЫХ»
А над надписью – уёбищно изображённая улыбающаяся рожа. Простите не рожа, а ****О.

–157– Порвана –
– Он внутри… Он в порядке… – бормочет Красивый. Лицо перекошено судорогой. Глаза застывают, как мёртвая рыба во льду водопада. Голубое небо над нашими головами. Солнце. Ни облачка. Только дирижабли.
– Мы ненатили… – шепчет он: – Мы нифинафопы…
– ЧТО?! – я уже знаю. Уже знаю. Знаю, почему Святого несли. Почему он не мог идти.
– Мы не виноваты! – кричит Красивый и дышит часто–часто: – Нам сказали и мы сделали. Нам было страшно. Они бы сделали «это» с нами! Понимаешь?
Красивый бросается бежать. Но пьяные ноги не слушаются. Он падает.
– АааЙ!!! АаааайййййййблЯЯЯЯЯЯ!! – Красивый рассекает ладони о лёд, с вмёрзшими острыми камнями и осколками стекла. Кровь Красивого сверкает в лучах жизнерадостного света. Как вино. Он поднимается и бежит. Снова падает. Кричит. Бежит. Тяжело и неровно дышит. Бежит. Оборачивается.
– Почему ты не ответил, когда он звонил? – кричит Красивый.
– Потому что я был пьян, как новорождённый, – эту мысль моё сознание подавляет. Я больше не слушаю.
Струна. Струна Святого. Я её чувствую. Но когда я касаюсь её – она издаёт резкий атональный, безнадёжно тоскливый звук. С гулкой реверберацией, как в амфитеатре, накрытом куполом.
.Порвана. Струна Святого .Порвана.
Мои руки заставляют створки скрипучих ворот разъехаться. Свет сквозь дыры кромсает захламлённое пространство, как я людей ножом с сенсорной регулировкой выдвижения лезвия и возможностью смены цвета клинка.
– Ааааачагагахагааа!! Ааааааа!! УыыыГыхыыы!! Не–э–э–э–э–ээээт бляяяяяяяядь!! Нееееееааааахыыыгы… Ыыы… Ыгк… Ыгхы… Хы… Ы…

–158– Просветлённые мозги –
Я на коленях. Я разгребаю кости «правильных». Отбрасываю. Отшвыриваю выцветшие бумаги и отломки пластика. Я пытаюсь собрать и вернуть разорванный и размотанный кишечник. Заледеневший кишечник, с замороженными остатками дерьма, похожий на розово–красные сосульки.
Я пытаюсь найти кусок оторванной по колено ноги. Только лохмотья кожи. Я пытаюсь заполнить слезами пустую грудь, напоминающую колодец с лепестками гнилых цветов на дне.
Я пытаюсь собрать развороченные руки. Я пытаюсь вынуть нижнюю челюсть и подбородок, вмятые в шею. И мне так страшно смотреть в блестящий косой глаз. В нём больше не заиграет глубокая мысль и радость. Раскрытый рот с полуоторванными губами и оттого неестественно огромными торчащими зубами. Синие дёсны на лице, где отсутствует одна–четвёртая верхняя часть. Будто кто–то отрезал кусок пирога тупой пилой. А светлые волосы и просветлённые мозги разбросаны по полу.
–159– Парадокс –
И я рыдаю. Кричу. Но уже мычу. Потому что забиваю в рот ледяную сырую плоть моего мёртвого друга. Я плачу и пытаюсь сожрать. И мычу, и выплёвываю. И снова вгрызаюсь до искры боли в зубах. Чтобы сохранить. Чтобы попытаться сберечь то, что утрачено навсегда.
Жизнь. ****ая жизнь. Она полна парадоксов и противоречий. И чем больше логики и рационализма в произведении, тем оно менее реально. Ещё один парадокс. Парадокс Нервного. Так и запиши в своём гладком мозгу. Шучу. У тебя не гладкий мозг. У тебя его нет. Потому что тебя нет.
До того, как я узнал Святого – у меня было много друзей. Нам было весело, и мы никогда не скучали. Мы танцевали ночью под солнцем, которого не видно. Танцевали и смеялись. Танцевали на заброшках. Когда умерли. В моих снах.

–160– Не молчи –
– Возьмиии моюююю руку… – я рыдаю.
Я растираю деревянные холодные пальчики Святого своими грешными пальцами.
– Только не молчииииыы… Пожалуйста, не молчи! ЫыыыыГыыыыхыыууу…оооо…а…аа…ыы…ыыыыААААААААА!
Мои кулаки врезаются Святому в лицо. Я молочу его. Я ненавижу его. Ненавижу за то, что он бросил меня одного. Теперь навсегда. Теперь уже навсегда. Я один среди этого холодного лязга и эха далёких голосов. Один среди пустых башен и наполненных подземелий. Я избиваю его три четверти головы, но это всё равно, что долбить камень. Это тяжёлое чувство безвозвратного безумия. Гнетущее ощущение вечного одиночества. Сознание собственной малости, ничтожности, невежества и сверхмимолётности. Лезвие моего ножа красное. Но я не выбирал этот цвет. Просто я режу себе лицо. Сверху вниз. Снизу вверх. Лицу не больно. А вот сердце превращается в иглу. Она пронзает мою грудь и возвращается. А потом снова пронзает.
Двести двадцать два пронзания в минуту. Вся моя жизнь – иррациональный реализм. Моя кровь смешивается со слезами. Часть я проглатываю. Часть падает на Святого. Пей…


–161– Рой –
Красный расцветает на его бледно–синем лице. Так ярко. Сейчас он высунет язык через огромные зубы и порванные губы. Он слижет кровь со щеки и снова будет смеяться. Всё не может быть настолько безвозвратно и необратимо. Я не хочу этому верить. Должен быть выход. Косой глаз Святого смотрит на меня с удушающим безразличием.
Святой разлагается не как труп, а постфактум. Он обрёл свою любовь. Он был в шаге от своей мечты. Он – ****ый, вывороченный труп. Тело Святого – тошнотворное зрелище. Что не оторвано – то разорвано. А что не разорвано – прошито маленькими дырочками, будто сквозь него пролетел рой насекомых. Золотая обручальная линза всё ещё в глазу. Но он больше никогда не коснётся её губ… Её сладких…

–162– Святого нет –
Импульсный заряд проносится в шести сантиметрах от моей головы. Новое оружие. Вскакиваю, оборачиваюсь. Трое полицейских на сцене перед чутким зрителем в виде моего окровавленного, изрезанного лица. Один позади возится с импульсным пистолетом. Двое ближе летят на меня, как в бордель на распродажу.
– Идите сюда… – дёрганая улыбка на моём багровом лике. Я вонзаю нож в грудь тому, что слева и…
И мой нож ломается о защитный жилет. Осколки лезвия ранят мне руку. Тот, что справа направляет дубинку из металлического пластика мне в скулу. Она ломается. Моя скула. Я вижу огненно–белый свет, искрящийся жёлтыми звёздами. И падаю. Смех Святого. Его наивные глаза. Его неловкая улыбка. Его самоубийственное желание помогать другим. Всё это закончится здесь. В старом здании. На «Кладбище правильных». Здесь в грязи, неблагодарности и бесславии.
 Копы, которых наверно, вызвал Красивый, арестуют меня за убийство единственного дорогого мне человека. За преступление, которое я не совершал – я буду страдать, а Святого нет. Он будет холодеть и растекаться под проломленной старой крышей на пыльном полу. Ублюдки будут жить и наслаждаться насилием, властью и грязью, а Святого нет. За свою жизнь я не видел и не узнал ничего хорошего. И теперь точно не увижу и не узнаю, а Святого нет. Они будут дышать и отравлять мир, а Святого нет.
СВЯТОГО НЕТ!

–163– Копы –
Я падаю. Половина расстояния до сладкого небытия позади. Но не будет этого. Несправедливый мир почувствует мою боль. Всё замирает. Я стою на одной пятке. Моё тело застывает под углом 66 градусов от пола. Мои глаза наливаются кровью. Мои зубы скрипят. Моя злость сильнее смерти. Моя злость будет жить вечно. Злость – единственное честное ощущение в моей жизни. Кроме злости у меня ничего нет.
Копы врастают в пространство. Фотография в трёх измерениях. Тот, что с пистолетом – статуя с открытым ртом. Другой держится рукой за жилет, где сломался мой нож. Он – манекен из сгоревшего магазина. Третий падает по инерции следом за рукой с дубинкой, что сломала мне скулу. Он – ****ая, ссаная кукла без души.
Мои глаза наливаются кровью. Она заполняет белки. Она изливается за веки. Вверх и вниз. Стекает по щекам. Струится по лбу, впитывается в волосы. Мои красные глаза направлены на проломленную крышу. Но я вижу иное. Я вижу тысячи струн, привязанных к каждому предмету. И ещё миллиарды струн, извивающихся из частичек, составляющих предмет. Пока всё недвижимо – я поднимаюсь. Я уже твёрдо стою на ногах. Падаю на колени. Вскидываю алое лицо к небу. Мои руки раскрыты в попытке обнять бесконечность.
Снежинка проникает сквозь крышу. Красивая снежинка. Она медленно планирует. Падает, пока внутри меня происходит процесс ядерного распада моей злости. Злость на мир. На человеческих существ. На порядок вещей. Злость на бессмысленность и глупость. Злость на мою жизнь. Злость на жизнь и нелепую смерть Святого. Я никогда не знал ничего хорошего. И только теперь я понимаю, что хорошего и не было вовсе. И я держался, размышлял, винил себя, старался – напрасно. Всё – лишь иллюзии никчёмных созданий вечно обманывающих самих себя. А дверь всегда была рядом. Но я думал, что не имею право войти. Потому что другие так не делают. Но конец является концом. А начала не существует. Прочные узы союза распадаются под гнётом тараканьего металлообразующего удивительного свойства вечечеловского слова. Вечечеловского.

–164– Стартовая скорость –
И злость ныряет туда, где был мой дом, когда я заблудился и был найден счастливым от потери того, чем я не обладал даже в минуты ярких фантазий о никогда.
Снежинка падает мне на лицо. Впитывает тёплую кровь и тает. А я провожу кривым смычком моего уже не больного сознания сразу по всем струнам. И мелодия эта подобна грому тишины. И я кричу неистово и чисто, как кричал после рождения. И я взрываюсь не как бомба, а постфактум.
Я взрываюсь, но от разрушения становлюсь лишь более целым. Стены, потолок, ****ый мусор и копы, виновные лишь в выборе профессии, разлетаются вверх и в стороны на сотни метров. Быстро и яростно, с неистовой стартовой скоростью, как от ветряной волны размером с небосвод.
Я стою на коленях подле трупа Святого. Я всё ещё кричу. Солнца больше нет. На нас падают снежинки из огромных тугих, беспросветных серо–фиолетовых туч. Больше ничего не ограждает нас от глубин космоса над нашими головами.
Силы растворяются во мне. Я падаю на Святого. На холодную перину его некроза. Я засыпаю чистым сном праведника. Первый раз в жизни – меня ничего не волнует.
Я внутри меня умирает.















ЧАСТЬ 3 – ЖИЗНЬ
+–––––––––––––––––––––––+
–165– Мёртвый –
Ну как оно смертные? Меня зовут – Мёртвый.
Я всегда был Мёртвый, но боялся это признать – поэтому я был Нервный. Я больше не пью. Но курю в шесть раз больше. Не бойся – я не умру от рака лёгких. Я больше не работаю. Мне хватит денег с моего кольца. Мне хватит денег, с другого кольца, что я снял с мёртвого пальца Святого. Мне хватит денег на всё, что я задумал. Это так прекрасно. Деньги на билеты в Скайклауд.
Всё было так просто. Счастье было так близко. Но наши планы никак не влияют на реальность. Они не в силах изменить детерминированное. Но если ты думаешь, что это меня расстраивает – ты ошибаешься. Ведь я больше не Нервный.
Я – Мёртвый. И я бесконечно счастлив, что мне не нужно планировать жизнь надолго. Только одно дельце. Одно маленькое, грязное, весёлое дельце. Как у моего старого знакомого. Ты знаешь. Ты всё уже знаешь.

–166– Жидкость «Живой Труп» –
Святой со мной. Он всегда со мной. Нет, он не в моём сердце. Нет, он не в моём воображении. Он здесь. Всё, что от него осталось.
Не дух, но тело. Он живёт со мной. Он там – в ванне. Можешь посмотреть. Да, да. Всё правильно. Глубокая ванна. Видишь зелёно–синюю полупрозрачную жидкость до краёв. Она называется «Живой Труп». Очень грубый маркетинговый ход – ты не находишь? Теперь я могу разговаривать с тобой  спокойно. Жидкость такая вязкая, что Святой буквально придавлен ко дну ванны. Всё, что от него осталось. Это так смешно. Развалины храма души.
Прекрасная жидкость. Удивительная. Интенсивно замедляет разложение.



–167– Океан сознания –
По ночам я ставлю рядом с ванной стул. Зажигаю свечи. Электронные, а какие ещё. Голубые, красные, розовые. Я читаю Святому его книгу. Его жизнь, выдавленная по букве на страницы блокнотов. И когда я читаю – Святой улыбается мне со дна. Зловещая улыбка. Три четверти головы. И жидкость начинает рябить. А я читаю, что каждый важен, как и все. Я читаю, что никто не исчезает. Что не надо бояться. Что мы все вернёмся домой – в океан сознания. Что все мы будем счастливы. Что наш дух, проходя через существование в различных формах, будет эволюционировать.
Святой на дне облизывает обрывки ошмётков недооторванных губ. Я принёс тело Святого домой с «Кладбища правильных». Я не буду рассказывать как. Ведь тогда ты сойдёшь с ума гораздо глубже, чем может представить тот, кто никогда не слышал о вечности.
– Мы не исчезаем, – писал Святой.
Наверно, он не исчез.

–168– 9 телевизоров –
Я люблю смотреть древние телевизоры. У меня их девять. Во всех телевизорах одно и то же. Изображение за экраном разное, но суть – тождественна.
Размножение микроорганизмов. Так забавно. Они такие красивые, такие простые, такие идеальные. Нет. Они такие чуждые, такие уродливые, такие ужасные.
Спирохеты, грибы, бактерии, риккетсии, фаги, хламидии, вирусы.
Создатель(ница), что только они не вытворяют!
Конъюгация – это когда бактерия мальчик **** бактерию девочку и впрыскивает ей свои гены для последующего размножения. Прямо, как ты. Прямо, как тебе.
Трансдукция – ебля с помощью вируса. Так знакомо. Так приятно.
Шизогония. Бесполое размножение. Бинарное деление. Это всё так удивительно. Но это не любовь.
Любовь – это инволюционные формы. Это когда рост продолжается без размножения. Нитевидные построения больных бактерий, скреплённые слизью. Ветвящиеся леса развития направленного внутрь. Без цели. Искусственная питательная среда. Антибактериальная терапия. Ты знаешь о чём я. Ветвящиеся нити наших больных бессознательных жизней. Даже метафору подбирать не надо. И не надо объяснять. Не надо ничего. Всё и так красиво и понятно.

–169– Репликация –
Я смотрю девять телевизоров в девяти углах моей комнаты. Пока Святой отдыхает в ванне. Я смотрю, как бело–серые микроорганизмы размножаются на мутно–чёрном фоне с примесью зеленовато–небесного цвета.
В результате репликации молекулы ДНК в клетке удваиваются. Разница между микро и макро уровнями только в размерах.
Я не учёный и не биолог. И всё это просто ****ые слова без смысла. Но разве всё вокруг не похоже на слегка усложнённое размножение микроорганизмов? Самокопирование, самовоспроизведение начатое неизвестно кем, неизвестно зачем.
Плоть, корчащаяся по земле.
Всю Жизнь со Святым – мы страдали ради ничего. Он страдал, пытаясь осуществить несбыточные мечты. Я страдал, пытаясь его спасти. Всё ради того, чтобы внезапно наступил конец. Мы шли по узкой тропе, держась за руки. МЫ были в равновесии. Но я не справился. Возможно, если бы я не пил – у меня был бы шанс спасти его. Он меня просил. Он меня предупреждал. Я подвёл его. И Святой упал. Равновесие нарушилось. Теперь – мы оба летим в пропасть.
Я не рассказывал тебе, но однажды на Складе, мы со Святым и остальными разгружали не только безликие коробки. Это была туша. Чудовищно–огромная гора мяса. Рыба. Я думаю – это была рыба. Размером с дом. Её привезли в гигантском вагоне–холодильнике. И мы резали её и взвешивали, и раскладывали по коробкам. Мы были все в крови. И Святой потом рыдал всю ночь. Он очень похож на эту рыбу.
Теперь.
Ты не обязан(а) иметь устройство связи. Ты не обязан(а) подключаться к Сети. Многие забывают об этом. Многие уже не помнят, как были свободны. Как гуляли по звёздам. Как прыгали с неба на крыши и неистово ****ись с закрытыми в блаженстве глазами. Теперь каждый носит проволоку, за которую его может дёрнуть любой. Найти и достать везде. Мне она больше не нужна. Мне некому звонить. Телефон не спас Святого. Он звонил мне без одной минуты полночь. Так поздно. Почему? Откуда он звонил? Был ли он ещё жив? Случайно или намеренно? Создана жизнь. Случайно или намеренно?
–170– Разлаг –
Я убью их. Я убью Злого, Зубы и Лицемера. Они уже разлаг. ****ый постный разлаг. Я убил бы и шестерых ублюдков. Поллица. Жирный. Красивый. Скользкий. Забитый. Робот. Я бы убил их, но вина их косвенная. Они просто тупые ёбаные рабы. Ссыкливые коды гавносраной угнетательной системы. Святой спас их. Убить – значит осквернить память о моём друге. Не зря же он… А?
Я могу убить кого захочу. И мне не нужен повод. Мне не нужно ****овздрюченное оправдание. Потому что я – Мёртвый. Мне не нужны годы саморефлексии, чтобы превратить чью–то биомашину в труп. Я люблю, когда на деревьях нет листьев. Когда идёт дождь и пахнет сырой землёй. Когда скрежещет металл и воют сирены вдалеке.
Мой милый мальчик. Мой дорогой мальчик. Как ты там без меня. Я бы обнял тебя. Я бы тебя поцеловал. Я бы многое тебе сказал. Как ты там? Ты дождёшься меня. Я знаю. Ты дождёшься нас всех.
Я слышу, как колотится сердце Святого там в ванне. Под жидкостью «Живой Труп». Глухой равномерный стук. Стук из глубины. Стук из–под… Меня всегда интересовали всякие из–под. Там можно долго копать. Понимаешь? А потом вдруг дно и всё. Конец.
Когда я сплю – Святой гуляет. Я не видел, но знаю. Он отравляет мою еду. Он настраивает жидкостные фильтры так, что питьевая вода становится тухлой. Он подсыпает мне в постель песок и металлические опилки. Я не виню его. Он просил меня, а я не сделал. Всю жизнь я думал только о себе. И буду думать так дальше. Святой звонил мне. Телефон, могло разнести в клочья, когда я взорвался телекинезом на «Кладбище Правильных».
Я не владею телекинезом. Сука. Это был единичный случай. Эмоциональный всплеск. Последний. Это просто чудо, что я успел снять кольцо Святого. Или не чудо. Просто я злоебаный, бесчувственный, расчётливый психопат. Я знаю пароль. Несколько строк из его книги. Надёжный пароль. Наши деньги. Наши билеты в место, где мы будем счастливы. Они нам больше не нужны. Но они помогут мне.
Это будет весёлое кровавое представление. И я мечтаю об этом, когда смотрю на мрачные дома Энгельгарта. Они похожи на горы коробок криво и неумело поставленные друг на друга. У меня больше нет ножа. Но каждый день я отрезаю ровно одну волосинку с головы. Странная привычка. Я отрезаю волосинку.


–171– 2:22 и 3:33 –
Звонок в дверь. Открываю. Это Солнышко. Она выглядит сексуально и по–деловому. Я не узнаю её. Где небрежность. Где свободная весёлая художница? Где бело–красные волосы? Теперь она брюнетка. Обручальная линза на месте. Правый глаз. Моё изрезанное лицо тяжело заживает и гноится. На моей голове вырезаны клочья волос там и тут. Иногда я нарушаю собственные правила. Солнышко стоит на пороге. Она ничего не замечает. Моя внешность для неё не изменилась.
– Сато дома? Я не могу до него дозвониться.
Я молчу.
– Аааа… Он на работе, наверно. Передай ему, чтобы он позвонил мне… Сегодня вечером в… Хотя, нет. Сегодня я буду занята, у меня… Не важно. Пусть позвонит завтраааа… Где–тоооо между 2:22 и 3:33 дня. Передашь?
Я молчу. Солнышко даже не смотрит на меня. Голограммы из её нового визуализатора бегают перед её глазами. Буквы и столбики чисел. Она там что–то меняет, удаляет, добавляет.
– У вас же всё хорошо? Помощь не нужна?
Я молчу. Святой, что–то шепчет из ванны, но я не могу разобрать.
Трахни её? Это он говорит?
– Всё ладно мне пора. Пусть он позвонит мне. Ииии… Это важно.

–172– Информационное поле –
Солнышко уходит. Я закрываю дверь. Я знаю, что она больше не придёт. Как я мог так жить? Зачем я жил? Я просыпался каждый день всё в том же кошмарном сне. Каждую секунду я страдал. А когда не страдал – не чувствовал ничего. Кем я был? О чём я думал? Это всё было так смешно. Так иллюзорно. Всё ради этого момента. Там, где я сейчас – всё чисто. Всё ясно.
Раз в девять дней я меняю постель Святого. Его одеяло. Я откачиваю жидкость насосом. Сливаю в канализацию. А потом свежая жидкость окутывает Святого. Я заливая его. Но он уже не целый. Ещё менее целый, чем был на «Кладбище Правильных». Части Святого, молекулы тела, спускаются по трубе с жидкостью. Там плавает его веко с ресницами. Там плавает обручальная линза. Там плавают ошмётки кожи с груди, с короткими белыми волосками, которые продолжают расти. Так будут прорастать пучки червей сквозь мои глаза, как живые цветы, когда я буду отдыхать.
Багровые мышцы и жёлтые кости грудной клетки Святого там – под жидкостью. Великолепно. Трубки из ванны в канализацию. Трубки из баллонов в ванну. Кем бы мы были без прогресса? Без цивилизации?
Счастливыми людьми – я полагаю. Но это так – ***та. Я умру. И я хочу, чтобы этот мир умер со мной. Я не хочу быть там одиноким, как Святой. И эта мысль меня тревожит. Нет не эта, а другая.
У Святого не было выбора. Рождённый в бедности и одиночестве – он был вынужден заниматься тяжёлыми уродливыми делами или умереть. Он был вынужден стать рабом гигантских корпораций. Добро не спасло его. Любовь не спасла его. Я не спас его. Высокие и духовные устремления Святого раздавлены и безнадёжно потеряны в продажном болоте информационного поля.

–173– Тюрьма судьбы –
Вечерами я читаю Святому его книгу. Ночью – я выхожу гулять. У Святого не было выбора – он должен был умереть от своей доброты. Я гуляю ночью. Я в капюшоне. Он скрывает моё прекрасное гниющее лицо. Но к несчастью – оно постепенно заживает. И становится уродливым. Я хожу в капюшоне. Ничего не вижу и не слышу. Почти.
Я хочу, чтобы кто–нибудь подкрался ко мне сзади и ёбнул по затылку кривым обломком вонючей трубы. Пусть ночной охотник отправит меня на тёплое дно комы, что как сон, называется смертной жизнью.
Я наблюдаю решётки на окнах, поросшие холодом. Они прикрывают зубастые кости разбитых стёкол. Решётки. Святой с рождения был в тюрьме своей судьбы. Он никогда не мог жить красивой, комфортной, преуспевающей жизнью. Он должен был страдать. Он должен был очиститься. Он должен был попытаться помочь другим. Он должен был умереть. Другие могли это исправить. Не только для Святого. Не только для меня. Но они не стали.
Выбор есть у недостойных. Ведь само наличие выбора делает их недостойными. Если у тебя есть выбор – ты никогда не выберешь страдание. А значит – не очистишься. Поэтому ты недостоин(а) Святого.
Я смотрю на решётки и улыбаюсь. Мне больно. Раны раскрываются. Кровь и гной. Они узнают. Они почувствуют. Они поймут меня и Святого. Поймут, как чувствует себя тот, у кого нет выбора. Поймут, что значит родиться за решёткой. Поймут, что значит – там умереть.


–174– Линзы –
Я иду по эстакаде. По узкому тротуару под мягким зелёным светом фонарей. Ночью машин чуть меньше. Ночью правды чуть больше. Любая даже самая прекрасная история может разрезаться о бесчувственность и пустоту слов. Я смотрю на Склад. Там мы со Святым тратили время наших жизней, для осуществления мечты. Мечты, до которой мы не дожили.
Не забывай – я Мёртвый. Умереть можно не только физически. Поезда и грузовики приходят и уходят. Тысячи таких, как я копошатся там, чтобы оплатить своё временное, бессмысленное существование в этом бесконечном, грязном городе.
Мои новые линзы сверкают трепещущим розовым светом из темноты под капюшоном, где должно находиться моё лицо. Я высматриваю. Я анализирую. Я записываю. Мои новые линзы с неебически охуенным зумом. Я всё вижу. Я наблюдаю. И я приду сюда снова. Мне нужны закономерности. Мне нужен план. Они отняли у Святого выбор. Я заберу выбор у них.

–175– Стыд и страх –
По дороге домой я обычно оплачиваю самую дешёвую и соответственно уродливую спутницу. Шлюху. Когда мы идём по улицам в огнях – я беру её за руку. Как будто – мы любим друг друга.
А потом – в квартире я заставляю её раздеться. Она садиться на кровать. Расставляет ноги. Дрочит, не снимая трусиков. Дрочит левой рукой – моя просьба. Моё условие. Потому что Святой – левша. Правой она может делать, что угодно. Теребить свои неидентичные друг другу сиськи. Или засовывать пальцы себе в рот и с животным наслаждением обсасывать. Но дрочить она должна левой.
Просто сижу и смотрю. Сижу в ванной комнате. Стул прямо на пороге. Моё тело в ванной. Его не видно. Моя голова, откинутая назад через спинку стула, находится в комнате со шлюхой. Моя правая рука держит блокноты Святого. Моя левая рука в жидкости «Живой Труп». Моя левая рука касается трёх четвертей головы Святого. Шлюха думает, что я тоже дрочу. Но она ошибается. Я кончаю, даже не притрагиваясь к члену. Потому что Святой – левша.
Сначала шлюха дрочит неуверенно. Потом, глядя на моё изрезанное лицо, свисающее за стулом. Глядя на мои, перевёрнутые глаза – она пугается. Опасается за жизнь. Думает, что я ****утый маньяк–извращенец–убийца–расчленитель. И она права в четырёх пунктах из пяти. Но я ей заплатил. И на какое–то время – она принадлежит мне. И она забывает стыд и страх. Она увлекается. Рано или поздно – она достигает пика.
К этому времени её трусы можно выжимать. Это нравится мне больше всего. В момент оргазма, лицо даже самой отвратительной женщины на секунду становится лицом богини. И сама суть жизни просвечивает сквозь кожу. И пульс от сердца вниз и обратно. А потом всё проходит.
Я передаю изображение дрочущей шлюхи через левую руку прямо Святому. Мой дорогой друг. Больше всего я не хочу, чтобы тебе было скучно и одиноко.

–176– Образы –
Мысли – это от скуки. Размышления – это от скуки. Тут нет ничего высшего. Нет ничего важного. Ты ничего не решаешь мыслями. Ты не меняешь мир. Но всё же. Миром правят образы. Те, на кого человек хочет быть похожим. ****ое, ненасытное, лживое, тупое животное – этот образ сейчас очень популярен.
Мои глаза пусты. Но я не бесчувственный. Я не больной. Я не виноват. Не виноват, что не вижу смысла во всём, что делают люди. Что делаешь ты. Я не могу этим заинтересоваться. Нет смысла. Пусты всегда глаза мои. Пластиковая жизнь. Каторжная работа ради потребления. Счастливые моменты траты денег. А потом снова. И так – до конца. Люди привязали по ниточке к ядру планеты, схватили зубами другой конец и бегут в разные стороны.

–177– Каста –
Раньше шлюхи были отдельной кастой. Теперь, если ты девушка, то в 9,9 случаях из 9 – ты шлюха. Ты наряжаешь своё бесстыжее тело в откровенные, облегающие тряпки. И куда бы ты ни пошла – ты презентуешь себя, как товар. Устанавливаешь модификации на тело для расширения потенциальной клиентской базы. И если ты думаешь, что я смеюсь, когда об этом думаю – то ты права. Но лучше бы тебе подставить мне свою тёплую дырочку, чтобы я тебе хорошенько выебал. За бесплатно. С элементами доминирования и насилия, как ты любишь.
Я – картина, которую пишу каждый день. Роман моей жизни. Вырезаю слова, которые ничего не значат, на полотне души, которой нет. Или типа того.
С детства я страдаю от бессмысленного зла. Сейчас я исторгаю зло в мир. Потому что я просто мальчишка, обиженный на весь свет. Я мщу невинным за страдания, которые они не создавали. Я превращаю их в подобие себя. Мои дети. Дети бессмысленного зла, что передаётся по цепочке от обиженных, к невинным и никогда не кончается. Я мщу трусливо исподтишка. И тихо хихикаю в углу в темноте.
Ужас разбудит их, но будет поздно. Ужас разбудит тебя.

–178– Шмот –
Люди больше не стоят в очередях. Они дерутся. Тот, кто побеждает – становится первым. Люди больше не уступают место. А если ты занял уютное гнёздышко, то не волнуйся – тебя может выкинуть тот, кто окажется сильнее.
Писатель должен хотеть убивать. И музыкант. И художник. И режиссёр тоже. После восприятия их произведений ты должен чувствовать, что убивал других. Ты должен ощущать безнадёжную тоску и отчаянье, граничащее со свободой самоубийцы.
Ты должен умирать и воскресать, пока не поймёшь, что всё лишь иллюзии. Ответов нет и ничто не имеет смысла. Раньше я годами ходил в вонючих обносках. Теперь я покупаю только дорогие и охуенные шмотки. Меняю вид часто. Древняя классика. Я могу накормить голодных. Я могу помочь больным детям. Но я трачу деньги на шмот, чтобы выглядеть ****ато. Когда ты выглядишь ****ато – люди не обращают внимания на твоё лицо. Даже если оно изрезано гнойными ранами.

–179– Шрамы –
Я не запишу свою жизнь. Не сохраню. Я не изменю её так, как я хочу. Мои возможности очень ограничены. Всё, что я могу сделать – это прожить эту жизнь. Но даже этот процесс зависит от меня довольно относительно. А знаешь что? Просто иди нахуй и сдохни. Мне. Абсолютно. Поебать. На всё. Понимаешь? Ты думаешь, я тут буду учить тебя жизни? Вкладывать в твою сраную голову философские размышления о мире и месте человека в нём? Ты думаешь, что я обязан тебе? Что я не должен тебя разочаровать? Мне нужно рассказать тебе интересную историю с психологическим подтекстом, чтобы ты скрасил(а) ссаные минуты досуга своей короткой, грязной, никчёмной жизни? Нет. Не будет так. Святой мёртв. Теперь каждый сам за себя. Нет никого кроме врагов. А у меня есть важные дела.
В этот прекрасный весенний вечер. Весна. Возрождение. Снег тает, обнажая грязь и мусор. Природа колотится в неистовых схватках, готовая изрыгнуть очередной набор ебущейся и жрущей жизни. Это прекрасно. Одежда на мне стоит больше, чем мы со Святым раньше тратили за месяц. Завтра я её изрежу и выброшу. Никто её больше не использует. Шрамы на моём лице смутно напоминают мне шрамы на моём лице. Но я не уверен. Шрамы затягиваются. Гноя больше нет. Я соблазнительно пахну. Дорогой парфюм. Аромат хвойного леса и апельсинового шоколада с нотками кипящего чёрного вина.

–180– Аборт –
Я больше не пью. Но курю в шесть раз больше. Я хочу, чтобы все курили, заболевали и подыхали. Со мной так не будет. Я особенный. Я избранный. Великая цель наполнит моё тело здоровьем до конца.
Я счастливый. Я такой счастливый. Мне больше некого спасать. Нет, ради чего стараться. Мне так легко. Как в детстве, когда мама сделала себе аборт электрическим миксером. Маленький зародыш. Моя недозрелая сестрёнка Дэффс. Я пинал её кукольное промикшированное тело по пыльным асфальтным закоулкам. А потом её съели коты. Я чувствовал, что помог животным и сделал доброе дело. И ещё кое–что. Это был замкнутый круг. Из ебли, рождения, питания и испражнений. Просветление снизошло на меня. Я понял всё тогда. Всю суть.

–181– Никакой контрацепции –
Мне было так легко, как сейчас, когда в элитном борделе заказываю у прыщавого, кастрированного «официанта» проститутку. Не простую. Я теперь ****ьный гурман. Мне нужна шлюха, находящаяся на середине срока исторжения крови из её продажного организма. ****ь с месячными. А вот и она. Нимфа. Чудесная красавица. Моя богиня на сегодня. Девочка по имени – Фиша. Она заспанная недовольная не накрашенная. Полугрязные волосы. Вонь голода изо рта. Она не собиралась работать сегодня. Она не думала, что найдётся такой ёбаный извращенец, как я. Но я ****ато одет. Я неебически пахну. И я охуенно плачу. Поэтому Фиша моя.
В комнате никого кроме нас. Стоны ебли из–за стены. Мягкий бардовый свет. Сумрак, полумрак, тьма. Мы пачкаем белые простыни. Менструальная ****а Фиши хлюпает, чавкает и квакает под напором моего хера. Никакой контрацепции. Я хочу, чтобы всё было естественно, как у животных. Я самец, а она моя самочка. Самочка с течкой.
Ебитесь и размножайтесь. Или типа того. И пусть в моей жизни будет высший смысл, если Фише не нравится то, что я делаю с её вожделеющей, горячей, сладострастной дыркой.
Я уже на улице. Весенняя ночь – нет ничего слаще. Пряный кисловатый запах Фиши ещё со мной. Её кровь пропитала мне трусы и тянет красные пальцы к штанам. Шёпот и бормотание у меня в ушах. Невнятное глухое бормотание. Я иду в парк. Самое тёмное и укромное место. Лужайка, окружённая деревьями, как надгробьями. Я срываю одежду. Я колочу землю. Разрываю её холодную плоть пальцами. Зарываюсь лицом. Копошусь. Голый в темноте с окровавленным хером, ногами и низом живота. Я стою на коленях и разрываю землю. Потом вздымаю лицо к бездонному чуждому небу. Закрываю глаза.
Голым я пришёл в этот мир. Голым и кричащим. И таким же уйду отсюда. Я ничего не возьму с собой. Мне ничего и не надо. И я кричу. Ору, что есть сил. А потом бегу домой. Одежда остаётся в парке.

–182– Блумпфхр –
Дома Святой смотрит осуждающе на засохшую кровь с комками земли на моём члене. Я ложусь спать в ванну к Святому. В жидкость «Живой Труп». Но через час просыпаюсь от нестерпимого холода и ужаса. Кровь и земля остались со Святым. Я чист. Но я моюсь под горячим душем до рассвета и не могу согреться. Утром я ложусь спать. Когда ****ая звезда заливает жёлтым, похожим на стену психушки, светом этот прекрасный мир, этот чудесный город, этих великолепных людей.
Я сплю 59 минут. Я просыпаюсь бодрым, как стояк подростка. Я полон сил, как начинающий сексуальный маньяк, ещё не уставший от однообразности **** и монотонности криков боли.
Я касаюсь губ Святого пальцами. Он тихо целует мою кожу. Мне было нужно благословение. Бедный Снежок. Бедный Пушок. Или как его там. Кот Святого. Кот, которого он вытащил из трубы. Я так давно его не кормил. Скелет, обхваченный тонкой материей кожи. Плешивый. Редкие островки волос, среди уродливых лысин. От истощения у него отказали задние лапы. Мутными глазами он смотрит на меня. Смотрит на своего бога. Я улыбаюсь. Беру Пушка за хвост. Разъёбываю Снежка об стену.
Котик не успевает даже мяукнуть.
Блумпфхр. Хрустит, как человек. При жизни мы воображаем разное. Но умираем одинаково. Я бросаю кота в угол. Он скалится. Он будет скалиться всегда. Глаза полуоткрыты. Кроваво–чёрная дыра во лбу. Тоннель, уводящий во тьму мозга по белым коридорам костей.
Книги ужасов, что я читал. Там всё описывалось с точки зрения человека. С точки зрения жертвы. В моей жизни – всё иначе. Точка зрения убийцы. Точка зрения зла. Как тебе такое? Я обращаюсь к тебе. Но тебя нет. Поэтому я разговариваю сам с собой. Всегда так было. Только теперь – чаще. Ночью я смотрю в окно. Мои глаза, как прожектора поезда без тормозов. Они отражают неон ночного города. Бросают извивающиеся тени на шрамы, ласкающие моё лицо. Обнимающие его.

–183– Кислота и огонь –
Белая дверь. Она внизу. В асфальте. Дверь вниз. Красивая белая дверь. Окружена безликими скатами стен со всех сторон. Тупик без входа и выхода. Я так хочу туда.
Прошло шесть минут. Я курил шесть раз. Я смотрю на город. Раскинувшийся за горизонт ручей, перерастающий в океан огней. Между холодными, тёмными стенами, уходящими в облака. Там ничего нет для меня. Но эта белая дверь. Шёпот и бормотания в моих ушах. Тихий, настойчивый шёпот. Черви между кожей и черепом. Мёртвый Пушок на полу. Мёртвый Святой в ванне. Эта дверь не должна быть там. Среди темноты и грязи – абсолютно белая дверь. Будто светится… Такая непривычная чистота. Дверь лежит на земле. Так кажется. На самом деле там есть проход. Я знаю. Я бегу туда. Вниз на лифте. Дверь на задний двор закрыта. Старые тусклые лампочки мигают. Запах затхлости щекочет мне ноздри. Изнутри.
Я  долблю в дверь ногой. Долблю, чтобы добраться до другой двери. Рычу и бью. Бормотание всё сильнее. Металлический скрежет и стон. Ржавый замок вылетает. Свежий воздух, омытый первым весенним дождём, накрывает моё лицо, как саван покойника. Меня окружают стены. Устремляющаяся к небесам череда, уютно светящихся окон.
Посередине дверь. Параллельная земле. Вросшая в асфальт. Подхожу ближе. Беру за тёплую удобную ручку. Теперь я тоже параллелен. Открываю Белую дверь. Там темнота, но я не боюсь. Шёпот меня успокаивает. Вниз ведут 44 ступени. Я прошёл каждую из них. Дверь закрывается. Она всё ещё над головой. Чуть позади. Я в любой момент могу вернуться. Надеюсь. Я в широком коридоре. Я в длинном коридоре. И я уверен, потолок расположен гораздо выше, чем дверь, хоть и не понимаю, как это возможно.
Ветер дует из–за моей спины. Неистовым зловредным потоком он устремляется вдоль коридора. Не видно конца. Только тьма и ускользающий ветер. Тонны яростного воздуха проносятся сквозь меня. И эхо. Это чудовищное, это ужасное эхо. Оно рассказывает правду. Страшную правду о том, насколько титанически огромен и древен коридор, где я нахожусь. Голос приближается ко мне. Он скользит против ветра. Скользит оттуда.
Сначала это хор. Но голоса постепенно сливаются друг с другом. Два. Их остаётся два. Один жутко утробно низкий. Другой тошнотворно высокий. Они звучат одновременно, будто их исторгает одна злоебически нечестивая смрадноразвратная глотка.
– Они должны умереть, – лает и пищит голос.
– Они всё равно умрут. Все умрут, – отвечаю.
– Нет. Не так. Мы поможем им. Они не доживут до срока. Они должны страдать, как и мы. Они должны почувствовать, что у них нет выбора и никогда не будет. Они должны осознать, что они в тюрьме. В ловушке. Они должны понять, что обречены. Я хочу слышать их отчаянные крики.
– Я тоже. Но я не знаю…
– ТЫ уже всё знаешь.
– Но как…
– Ты! Всё! Знаешь!
– …
– Хочешь подсказку?
– …
– Кислота и огонь. Сначала – нет выхода. Потом – кислота и огонь.
Я вспоминаю сырой вонючий тоннель, где Святой нашёл Пушка. Я вспоминаю кровавый тёмный тоннель в проломленном черепе Снежка. Я вспоминаю Склеп. Я вспоминаю маленькие узенькие окошки в стенах. Окошки больше напоминающие трещины. Я вспоминаю резервуар с водой, где я чуть не обрёл новую мёртвую жизнь. Я вспоминаю краны и таблички:
 «НЕ ПЕРЕКРЫВАТЬ! ВОДА ДЛЯ ПОЖАРОТУШЕНИЯ»
Кислота и огонь. Я смеюсь. Всё так просто. Нет выхода. А потом – кислота и огонь. Голос удаляется. Он удовлетворён. 44 ступени вверх. Я прошёл каждую из них. Я выхожу через Белую дверь счастливый. Я возвращаюсь домой. Хочу рассказать Святому прекрасную новость. Но спотыкаюсь о Снежка. Выбрасываю дохлятину в окно. Он больше нахуй не нужен. Он и так очень сильно помог. Но вдруг.

–184– Венера –
В одном из мерцающих окон дома напротив я замечаю её. И я очень сильно возбуждаюсь. Она так прекрасна. Она напоминает мне маму. Она напоминает мою сестрёнку Дэффс. Она напоминает отца. Она обнажена, как новорождённая. Моя богиня. Я улыбаюсь ей. Она скалится в ответ. Улыбка красотки отражает свет. Я ещё не знаю почему. Её идеальные подтянутые сиськи смотрят на меня. Соски торчат вверх, как обожжённые пальцы младенцев. Я буду ****ь её сегодня. Я это знаю. Она это знает. Она показывает мне пальцы – 2. Потом ещё – 2. И ещё – 2.
222. Это номер её квартиры. Ты не поверишь, но я уже вхожу туда. Тут пахнет, как в больнице. Обстановка – аскетический, киберпанковский минимализм. Она прекрасна. Эта девушка. Я сразу называю её – Венера. Ржаво–рыжие волны волос обрамляют юное лицо. Ласкают спину между лопаток и ниже, ниже – к оттопыренной заднице. Волосы у неё на лобке – чёрные, как ветки засохших деревьев. Бледно–жёлтая кожа с зеленоватым космическим отливом. Венере от 15 до 32 лет. Она пахнет, как гнилые цветы.
У Венеры нет ****ы. У Венеры зашит анал. Дерьмо из её кишечника поступает в преобразующее устройство на мочевом пузыре. Там оно сжимается и превращается в жидкость. Потом вместе с мочой сжиженный кал покидает организм через узкий мочеиспускательный канал. Это единственное отверстие у Венеры ниже пояса. Может она удалила себе кадык, хер, яйца и простату. Может она удалили себе матку, яичники и запаяла ****у. Я не знаю. Сиськи у неё не настоящие, но гораздо лучше всех природных аналогов.
Я не могу ****ь Венеру в мочеточник. Он слишком узок и пропах дерьмом. Я не могу ебать Венеру в рот. Теперь я знаю, почему её улыбка отражала волны света. У неё металлические клыки вместо зубов. Огромные треугольные лезвия. Я не могу ебать её в рот. Я повторю – меня это расстраивает.
Венера отвечает стоном на мой немой вопрос.
– Жизнь слишком безответна, чтобы задавать вопросы, – говорит она весёлым стальным голосом. Она сжимает сиськи. Смазывает пространство между ними слюной, напоминающей машинное масло.
– Только между ними милый, – шепчет она: – Только между них…
Но я ебу её не только между сисек. Я трахаю её меж гладких ягодиц. Она надевает кожаные чулки, и я просовываю член между чулком и холодным трепетным бедром. Кончаю в четвёртый раз. Венера лежит на полу, обвязанная верёвками спермы, словно паутиной. Мне пора.
– Приходи ещё, – шепчет она.
Я приду. А может и нет.



–185– Окружение –
Я смотрю в монокль на Склеп. Я смотрю на Склад и вдыхаю ночь. Я жду. Я ищу закономерность. Я ищу подсказку. И она проявляется.
22 числа каждого месяца – они делают это. И это поможет мне убить их всех к ***м. Убить их к ****ой матери. Хых.
Совокупность образов, мыслей и вещей. Они витают вокруг. Они окружают нечто. И чем значительней окружение – тем легче поверить, что там – в центре, внутри есть что–то важное. Но я раскрою тебе тайну. Никто не утешит тебя в твой смертный час. Потому что существует только окружение. А внутри ничего нет. Выдумать можно всё, что угодно. Вот только зачем? Ведь это так и останется выдумкой. Пусть красивой, но пустой. Она превратится в бессмысленные слова на бумаге, или никчёмные волны голосов, или настоебавший цифровой шум.
Ничто из этого не спасёт тебя.
Тело Святого мертво. Оно не разлагается только благодаря жидкости «Живой Труп». Я не знаю, вернулась ли его душа домой. Обрела ли она покой в единой душе мира? Я знаю, что Святой любит поплавать в ванне. И я знаю, что у меня есть его настоящая душа – его книга. Исписанные блокноты. Эта душа – реальная. Не ссаный домысел, не злоебаный вымысел. И я печатаю. Я перепечатываю. Я собираю его книгу по осколкам. Я леплю его душу по кускам.
Теперь, когда Святой подох – читать его книгу так забавно. Я не прекращаю смеяться. Наивные надежды, утопические мечты. Но я оказался прав. Он подох – и всем насрать. Не важно, каким он был человеком. Не важно, что он думал. Его история окончена. Но я смогу кое–что сохранить. Воскресить его ментальный образ в умах читающих.

–186– Зачем они впустили меня? –
Днём я печатаю. Ночью смотрю, как  Венеру **** какой–то смазливый уёбок. Я вижу их судороги отчётливо. Через окна. Сквозь стёкла. Я читаю по губам, как она говорит ему:
– Только между них, милый. Только между них…
Это ебля между строк. Это явный смысл на поверхности, обозначенный мерцающими огнями и огромными стрелками. Ты не поверишь, но я уже разъебал голову Венере. Я уже разъебал голову смазливому парню. Я сделал это большим камнем. Как мои древние предки. Мне было очень приятно. Шрамы на моём лице глотнули крови. Их размозжённые тела прилипли к полу. Я могу описать их увечья. Но ты расстроишься. Испугаешься. Ёбнешься.
Они лежат рядом. И хер смазливого парня ещё стоит. Но я уже смотрю в монокль. Кислота и огонь.
– Зачем они впустили меня? – думаю: – Зачем?
В нас есть нечто влекущее к страданиям. В нас есть нечто зовущее к смерти. И ты говоришь:
– Я знаю, что умру. Но это не важно. Я ускорю этот процесс. Я буду мучить и убивать себя каждый день. И это будет так весело и смешно.

–187– 22ое число –
Я смотрю в монокль. Трёхэтажное готическое административное здание склада. Мы называли его – Склеп.
Сегодня 22ое число. За моей спиной по эстакадам проносятся машины, вырывая фарами мою мрачную фигуру из уютных объятий темноты. Подо мной чёрные вены пересохших водоканалов. Там, где Святой нашёл Снежка. Левее развалины «Кладбища правильных». Оттуда я забрал Святого. Прямо – безлюдная пустошь. Утрамбованный мусор, бетон и осколки стекла. Чёрный забор с прорехами и дырами. Колючая проволока. Титанически гигантский купол Склада отражает лунный свет, как тысячи глаз мертвецов. Он изрыгает чумные потоки железнодорожных путей. Чувство необъятности и непознаваемости. Одиночество и холод.
Склеп воткнут в землю правее. Прячется в тени Склада. Но меня не обмануть. Сегодня возле склепа много машин. И они всё прибывают. Много развратных девушек. Много похабных сладострастных рож, с озабоченными глазами.
Сегодня 22ое число. В предыдущем месяце в этот день у них была вечеринка. В следующем месяце в этот день у них будет вечеринка.
Закономерность. Я нашёл её. ****ая извращённая вечеринка богачей. Место вдали от всех, где они могут побыть животными без лицемерия и мнимого стеснения. К полуночи приезжают последние гости. Двери в Склеп запираются. И я знаю – они не выйдут оттуда до утра. Я уже видел это. Но я всё равно наблюдаю ещё несколько часов. Бесконечные минуты в ночной глуши. И успокаивающий трепетный гул тишины где–то в необозримой дали.
Я замечаю кое–что интересное. Замечаю с помощью монокля с эффектом охуительного приближения. Через готическое тонкое окно – я вижу. Вижу, как девушка садится на стол. Вижу, как она раздвигает свои тоненькие ножки с тёмно–синими туфлями на чёрном высоком каблуке. Вижу, как натягивается туго облегающая юбка на ёё бёдрах. Вижу, как она играется острыми белыми коготками с чёрными колготками прямо в вожделенной промежности. Она разрывает колготки. Отодвигает ниточку трусиков. Коготками ласкает половые губы. Растягивает их. Появляется рука мужчины с бокалом шампанского. Пузырьки резвятся в золотистой жидкости. Рука просовывает бокал в ****у. Рука выливает шампанское. Выливает внутрь девушки. Лицо красавицы – оно такое счастливое. Удовольствие, умиротворение и просветление. Будто это лучшее, что случалось с ней в жизни.
Возможно, так оно и есть.
Утром – все разъезжаются. С рассветом. Как только красное марево солнца начинает разрисовывать небо в радужные тона.
По дороге домой – я снимаю шлюху. У неё кожаные штаны, с молнией прямо на заднице. Очень удобно. Я ебу её в подворотне. Её потная, сочная задница и горячая, влажная ****а даруют мне несколько минут счастья.
А потом – дома, я сажусь на корточки на краю ванны. Моё лицо над лицом Святого. Он там – на дне, под бальзамирующей жидкостью. Мои руки упираются локтями в колени. Моя голова висит. С губ моих капают слюни. Тянутся белыми верёвками.
– Ыхыхыхгыыы… Спокойной ночи Святой.

–188– Губы в шоколаде –
Я просыпаюсь к вечеру. Я разогреваю завтрак. И напеваю, напеваю, напеваю странную атональную мелодию из подсознания. Я не знаю, как она там оказалась. Мне и насрать. Закономерность. Повторяющееся действие. Теперь я могу думать дальше. Что мне с этим делать. Голос из–под земли сказал, что я уже всё знаю. Голос из–под Белой двери. Пусть так. Поэтому я не буду долго думать. Я буду делать.
Но прежде. Я перепечатаю книгу Святого. Мы со Святым были одним человеком. Так что – это и моя книга тоже. Я печатаю и печатаю. Курю, и дым заволакивает экран и строки размывает. Я прерываюсь только, чтобы выбрать очередную шлюху. Я уважаю этих женщин. Есть работа, намного грязнее и бессмысленнее, чем давать себя ****ь.
Я прерываюсь только, чтобы прогуляться по ночному Энгельгарту. Когда воздух пахнет весной по–настоящему. И мало посторонних запахов, шумов, бликов и людей. Гуляю, чтобы почувствовать настроение упадка и заброшенности. Я наслаждаюсь.
Я печатаю и печатаю. Я скоро закончу. Я уже закончил. Я отношу книгу Святого библиотекарше. Мы брали у неё книги. Я называю её – Карандаш. Она жрёт сладости, пьёт чай или кофе или *** пойми что. Она сидит за стойкой и читает книгу. Я спрашиваю, помнит ли она Святого. Помнит ли она того умного, улыбающегося, косоглазого парня. Парня, которому она давала… Давала книги, на свой страх и риск. Она пожимает плечами. Её губы в шоколаде. Я говорю, что Святой написал книгу.
– Хорошо, – отвечает она. Хлюпает из чашки. Кашляет.
– Вот, эта книга, – я показываю папку, набитую печатными страницами: – Это самая лучшая, светлая и чистая книга в мире. Она спасёт человечество от самого себя.
– Ну, ладно, – отвечает Карандаш.
– Может, вы знаете какое–нибудь издательство, куда её можно отнести?
– …
– Ну, или пусть она хранится здесь – у вас. Это же библиотека. Лучше места нет.
Карандаш смотрит на меня сухим лицом. На ней нет очков. Она их не носит вообще. Она довольно сексуальна. Но я не собираюсь её ****ь. Я здесь не за этим.
– Положи сюда, – говорит она и сухой рукой смахивает со стойки обёртки от шоколадок и пирожных. Она жрёт так много сладкого. И она худая, что ****ец. Я бы отбил таз об её кости.
– Положи сюда, – говорит она, хлюпает из чашки, утыкается взором в книгу (не в книгу Святого): – Я потом посмотрю.
Я кладу книгу на заляпанный чаем, кофе или *** пойми чем стойку. Я ухожу.

–189– Патлы –
Я вижу закат. Но не красный. Бледно–жёлтое холодное солнце светит откуда–то сбоку. Надо мной серо–лиловая туча язва на небе. Туча давит на солнце, но не касается. Она пытается затолкнуть солнце за горизонт. Предсмертный свет. Я должен быть благодарен. За то, что я жив. За то, что я здоров, несмотря на образ жизни медленного самоубийцы. За то, что у меня есть вода, еда и деньги. У меня есть молодость и время. И каждый день открывает множество возможностей.
Но я не благодарен. И я не собираюсь притворяться. Не собираюсь выдавливать и изображать радость, которой нет. Я буду ждать, когда почувствую это по–настоящему. Я знаю, что есть люди, которые живут хуже, чем я. Но мне от этого не легче. А если ты испытываешь облегчение, думая что кому–то плохо, то ты – ****ое, больное, сдвинутое по мозговой фазе существо. Я не буду благодарен жизни, что готовит мне впереди скуку, страдания, увядание, потерю любимых.
И смерть. На десерт.
У меня игривое настроение. Я не испытываю радость, но могу попробовать осчастливить другого. Я нахожу самого красивого бомжа. В Энгельгарте много бомжей.
 Я сразу называю его – Патлы. Потому что у него грязные волосы, отсылающие воображение к воспоминаниям о водорослях, прилипших к лицу утопленницы. Воспоминания, которых я никогда не видел.
Патлы молод. Но он вонюч, глуп от злоупотребления бухлом и нищ. Ты извращённое похотливое создание. Поэтому я не буду описывать, что мы делали. Я скажу только, что уговорил Патлы разделить со мной благородное утончённое дело – еблю шлюхи.
Я уговаривал недолго.
Безумными глазами я смотрю на её стройную, блестящую потом, выгнутую спину. Ложбинка позвоночника, уводящая в разрез между упругими ягодицами. Я ебу её в жопу, а Патлы **** её в рот. Потом мы меняемся. Она соединяет нас, и на время мы трое – одно существо. Горячее бездумное существо, управляемое инстинктом беспричинного размножения. Она слизывает своё дерьмо с моего хера. Я думаю ей нравится её работа. Потом я приглашаю ещё двух девушек. А сам ухожу. Недалеко.
Я сижу в углу. В глубоком мягком кресле. Я курю и клубы дыма обвивают моё лицо, как порванная кожа альбиноса. Я смотрю, как Патлы развлекается с тремя девушками. Они очень красивы, но нет ничего, что я мог бы сказать про них ещё. Никаких особенностей. Я пью. Я давно не пил. Алкоголь позволяет мне острее почувствовать жизнь. Погрузиться в ситуацию. Но он открывает и глубины отчаянья, которые я позабыл. Мы выходим на улицу. Тёплый весенний вечер. Мягкие огни мерцают и переливаются вокруг. Как будто они что–то значат. Патлы плачет. Я улыбаюсь. Он говорит мне:
– Спасибо.
Я говорил, что не буду описывать. Но я нарисовал картину в твоём божественном воображении. Не рассказывай никому. Пусть это будет нашим грязным маленьким секретиком. Только ты и я. Сейчас, только ты и я. И больше никто не знает. Я люблю вращаться против часовой стрелки. Мне нравится моя жизнь, только, когда она отражается в зеркале.
Патлы говорит мне:
–Меня зовут Мик. Мики Пурсон.
– …
– Спасибо тебе. Я не знаю, почему ты выбрал меня, но… Я бы никогда не почувствовал этого если бы не ты. Я бы умер, и непрочувствованные ощущения навсегда растворились в области вероятного. Для меня… Эти прекрасные юные девушки. Они вылизали меня… Меня всего, буквально и… И они делали то, что я им говорил, даже когда им это не нравилось. Даже, когда им было больно и противно. Это так приятно.
– …
– Мои родители были успешными врачами. Я хотел быть музыкантом. Но я ничего не добился. У меня нет ни таланта, ни силы воли, ни трудолюбия. Я потратил все деньги родителей на наркоту. Я купался в себялюбии и чувстве собственной уникальности. Я жил в мире грёз и мне было плевать на других. Родители умерли в страшных муках из–за меня.
– …
– Сегодняшний вечер – лучший в моей жизни. Я никогда не испытаю ничего более удивительного. Прохожие будут смотреть на меня, как на мусор. Я буду питаться вонючими объедками. Я буду гнить и увядать. Эта жизнь не стоит того, чтобы её прожить. И я прошу, я умоляю тебя – убей меня. Только не здесь. Убей меня на могилах моих родителей. Поехали прямо сейчас, пока я ещё чувствую магию этого вечера и сладкий пряный запах девушек на моём теле. Если ты не занят…
– Хорошо, – отвечаю я: – Я убью тебя на могилах твоих родителей.
Я не люблю неожиданные повороты. Я люблю неожиданные и странные прямые дороги.

–190–Роботизированная жестикуляция –
Мы едем. Я и Мики. И когда мы приедем – я убью его. Но прежде из окна поезда – мы смотрим на огни вечернего города. Гнилостные переплетения металла и камня. Чёрные и ржавые реки улиц под нами. Мы едем по мосту. Справа город, но слева уже лес. Тёмный безжизненный лес. Тревожные блики на окнах «Энгельгартского Пансионата Для Душевнобольных». Заброшенный, полуразрушенный монастырь. Воздух пахнет так сладко. Духи доступных женщин. Сегодня – я убью человека. В первый раз. Я не убивал. Ты не веришь. Ладно…
Я скажу правду. Только лично. Когда приду к тебе. Ты услышишь шаги за дверью и мой глухой смех. Грустные дети внутри плачущих стен. Я не передам это чувство. Заброшенность, холодный кирпич, извилистые лестницы, запертые двери, мутные окна, сводящие с ума надписи, похотливые взгляды.
Мы с Мики в такси. И водитель курит и выдыхает тёмно–лиловый дым. Мы с Мики на кладбище. Дешёвое кладбище. Среди старых могил – несколько современных. Родители Мики – в том числе. Две чёрные пластины внутри белого гранита. Две пластины, изображающие силуэты тел лежащих под землёй. Над пластинами голографические изображения в полный рост. Слева папа Мики в сером спортивном костюме. Справа мама в сером платье. Папа машет рукой и улыбается. Мама прикладывает ладони к щекам – радостное удивление. Зацикленная бездушная жуткая роботизированная жестикуляция.
Мики ложится на спину между пластинами.
– Убей меня. Быстрее.
Я оглядываюсь. Никого. Только мёртвые. Мики – скоро мёртвый. Я – Мёртвый (внутри). И трупы, гниющие в желудке планеты. Я наступаю Мики ногой на горло. Давлю. Я вглядываюсь в его лицо. А он хрипит. Хрипит.
– Подожди, – кашляет он. Я убираю ногу с шеи.
С жизни сброшены покровы – мы с тобой равны по крови.
Я потерял так много времени с тех пор, как начал думать, что теряю время.
– У меня есть сестра, – хрипит Мики: – Я не буду утомлять тебя объяснениями – у нас мало времени. Я спешу. Я опаздываю. Я хочу, чтобы ты отправил меня домой. Моя сестра беременна. Она просила приходить к ней иногда. Она боится, что с ней что–то случится. Она боится каждый день. Сходи к ней. Проверь, как она. Я не пойду. Мне пора. Возьми ключ.
Мики даёт мне ключ. Металлический. Мики называет адрес. Я наступаю на шею Мики. Снова. Давлю. Хрип.
– Стой! Стой… – Мики кашляет. Я убираю ногу с шеи.
– Я хотел сказать, – говорит Мики: – Не надо меня жалеть. Не надо думать, что я был одинок. В моей жизни было много интересных моментов. Были приключения страшные и захватывающие. Была настоящая дружба и искренняя любовь. Был и сегодняшний изумительный вечер. Но всё прошло. И это не страшно. Я принимаю смерть по собственной воле. Я не хочу ждать, пока она медленно задушит меня. Лучше ты сделаешь это быстро. Не надо меня жалеть. У меня всё хорошо. Но я всё это время наблюдал за вами. «Нормальными» людьми. И я был поражён. Я был взбудоражен, ведь я узрел истинно одиноких. Вас много. Толпы на улицах. Но вы бродите плечом к плечу, не замечая друг друга. Не зная друг друга. Будто каждый живёт в отдельном мире. Вы ограничиваетесь минимально необходимыми взаимодействиями, лицемерие – ваш лучший друг. А потом вы прячетесь в свои маленькие комнатки в бесконечноэтажных небоскрёбах. И там, когда двери заперты – вы дрочите на свою нахуй никому не всравшуюся индивидуальность. Которая является навязанной посредственностью. Вы поглаживаете головки своих обидчивых, завистливых, жадных эго. Ведь когда вы одни – никто не разрушит ваших иллюзий. И вы бродите и бродите рядом. И вы отворачиваетесь друг от друга. Словно вы не одного рода. Будто между вами нет ничего общего. Ни общей цели, ни тем для обсуждения. Кто? Куда? Зачем? Как же вы отчаянно, безнадёжно одиноки.
Мики прав. Может быть. Но я не слушаю. Окно приближается ко мне. Город вдалеке. Дома далеко. Мы в лесу. Но одно окно летит ко мне. Или моё зрение устремляется туда. Как ветер сквозь воду. И мир проворачивается сквозь меня. И мне страшно. Мальчик сидит спиной к окну. Но его ладонь упирается в стекло. Ладонь и пять пальцев. И локоть направлен вниз. Но так не может быть. Либо у него вывернута рука, либо свёрнута шея. Он не шевелится. Не даёт ответ. Просто сидит спиной. Рука, прилипшая к стеклу. Он хочет выйти или приветствует меня. Я в ужасе. Я упираюсь ногами в землю. Закрываю глаза. И всё проходит.
Мики мёртв. Я упирался не в землю, а (куда?) – в его шею. Мики улыбается ночному небу. Звёзды отражаются в глазах трупа. Он счастлив. Спит с родителями.

–191– Пуповина –
Дверь в квартиру сестры Мики передо мной. Её зовут Валенрина. Мики сказал мне это. Мики сказал мне это после смерти. И мне не нужен ключ. Открыто.
Ты боишься. Ты будешь бродить вокруг так долго. Прежде, чем поставишь точку. Прежде, чем сделаешь то, что нужно.
Тёмная комната. Приятные и отвратные запахи смешались в нестерпимое зловоние. 88 этаж. Соседние дома окружают и прижимаются почти вплотную. Они нависают и давят ровными холодными стенами. Окнами глаз они наблюдают за драмой в комнате. Наблюдают жадно, высунув языки переходов, кондиционеров и балконов.
Я вижу мрачные очертания. Что–то похожее на стулья, стол, холодильник, электрическую плиту, покосившиеся полки, окно без штор. Старинное окно из настоящего стекла. Я слышу, как окно дребезжит под еблей ветра снаружи. Слева полуоткрытая или полузакрытая дверь. Там унитаз и ванна – я знаю. За дверью, чуть дальше, ближе к окну – грязный рваный матрас. Куча тряпья и ошмётки еды всюду. Насекомые.
На матрасе сидит женщина. Спина подпирает стену. Спутанные волосы неопределённого цвета закрывают лицо. Голова свешена на грудь. Тёмно–красное платье обтягивает тело женщины. Девушки. Платье и липкий, холодный, мертвенный пот. Две разбухшие сиськи без лифчика выпирают из–под платья. Соски торчат, как гвозди в крышку твоего гроба. Руки раскинуты по полу. Бледные, тонкие руки невинной девочки.
С животом что–то не так. Нутро девушки будто накачали воздухом, а потом ****ули по нему сапогом. Живот надут и одновременно вмят, как скорлупа варёного (может даже твоего, только без скорлупы) яйца, упавшего на пол. Это Валенрина Пурсон. Сестра Мики. И она мертва. Не может быть живой. Ноги Валенрины раскинуты. Они длинные, полнота бёдер придаёт им сексуальности. Там между ног нет трусиков. Из ****ы Валенрины выползает змея. А нет…
Это пуповина. Ееееееебать тебя, не резать. Кошмарная еботрахиальная ситуация. Пуповина местами тёмная, как венозная кровь. Белая, как червь. Розовая, как язык. Зелёная, как сопли чумного. И на конце пуповины – младенец. Как я его не заметил? Он красно–лиловый. Он липкий и мерзкий. Он лежит на боку и не шевелится. Его глаза открыты. Они абсолютно чёрные.
Я подозреваю, что младенец тоже мёртв. Я пришёл сюда не для того, чтобы выполнить предсмертное желание Мики. Нет. Просто мне было скучно. Святой мёртв. Мне больше некого держать за руку. И это значит, что мы оба летим в пропасть. Святой мёртв. И моя жизнь теперь не более чем последовательность неотвратимо утекающих минут перед вечным исчезновением. Святой мёртв. И моя жизнь – всего лишь совокупность ощущений перед всеобъемлющим – НИЧЕГО.
Я не хочу этого делать. Просто мне любопытно. К тому же в голову подкрадывается глумливый паук похмелья (очень злой, после долгого воздержания). Тело подрагивает и не слушается. Надо отвлечься. И всё же, не могу не продекларировать, что безотказность и беспомощность Валенрины возбуждают меня чрезвычайно.

–192– Мячик –
Я упираюсь руками в стену. Я нависаю над девушкой. Я ритмично опускаю и поднимаю таз, чтобы касаться Валенрины исключительно крепким чувствительным концом. Внутри у девушки очень широко, влажно и…
Тепло? Наверно, она умерла прямо перед моим визитом. Я трахаю Валенрину. Это похоже на спортивное упражнение. Я трахаю труп, просовывая член между стенками растянутого влагалища, пуповиной с новорождённым младенцем на конце и ещё какой–то органической, скользкой, плёнкообразной субстанцией.
Подозреваю, что это плацента. Хотя, я не врач. Я и не человек. Я кончаю через 49 секунд. И перед эякуляцией я нарушаю правило неприкосновения. Левой рукой я хватаю и мну очень уж сочные, манящие сиськи Валенрины, наполненные молоком. Моя сперма капает из её ****ы, а я решаю поиграть.
Быстро. Я умоляю тебя – сделай это быстро.
Я хватаю пуповину. Плотный и мягкий, *** пойми какой, органический, склизкий, едва тёплый шланг. Я хватаю пуповину и раскручиваю мёртвого ребёнка над головой. Как мячик на верёвке. Дохлый такой мячичек. Он ещё соединён с мамочкой. Я кручу всё быстрее. Писюлька развевается от вращения. Это мальчик. Как забавно.
Пуповина рвётся. Хлоп! И ****ец. Ребёнок отлетает. Он отшвыривается. Мальчик разбивает стекло и прямо вниз ползёт по воздуху из окна. Быстро ползёт. Падаетлзёт. Холодный шквал ветра делает мне причёску в стиле триллер.
Я у окна. Как бы не перерезать глотку об осколки. Пропасть этажей под моими глазами. Ночь над душой моей. Но я знаю, где ребёнок.
Видишь маленький чёрный квадратик – там внизу. Да, на вершине этого блестящего металлического цилиндрического строения, испускающего сосуды труб, опоясанного опухолями лестниц. Это зернохранилище.
Мальчик упал прямо в люк сверху. Теперь он в зерне. И он жив. О Пустота пощади его невинный разум, но он жив. Он кричит. Он визжит. Он рыдает. Конусообразная крыша зернохранилища усиливает звук. Крики вонзаются мне в уши, как экспериментальная музыка.
Не понимаю, что делаю. Я вытягиваю руку из окна. Телекинез. Я достану пацана. Я смогу. Я разложил «Кладбище правильных» на молекулы. Но… Нет!.. Только не снова…
Мир наклоняется. Я соскальзываю в бездну. Нет. Ты уже знаешь. Это бездна супермасс, и гул тишины проходит, просачиваясь сквозь меня.
Я падаю в ребёнка. Нам так плохо. Темно. Вверху тусклый квадрат люка. Зерно режет спину. Мы ничего не понимаем. Наше горло кровоточит от крика, но мы продолжаем орать. Какой враждебный, чуждый мир. Живот горит. Там, где оборвалась пуповина. Так ужасно одиноко. Так нестерпимо больно. Стрёкот механизмов долетает в наш воспалённый слух. Под нами образуется воронка. Зерно уходит по трубам. Нас засасывает глубже. Там мы и останемся. Зерно везде. Оно забивает нам глаза и уши. Оно просачивается в наши ноздри. В наш рот и дыхательные пути. Последний вдох. Наша грудь горит. Наше тело набито камнями. Конечности дрожат в агонии. Ничего не видно. Жгучие слёзы. Мы мычим. Мычим и…
– Когда я просыпаюсь – мне снится моя жизнь…
Меня вырывает из мальчика. Я оборачиваюсь. Я холодею.
– Когда я просыпаюсь – мне снится моя жизнь, – произносит Валенрина. Она жива. Она смотрит на меня с безмятежной улыбкой.
– Мне снится моя прекрасная жизнь, – шепчет она: – И мне так весело, так легко… Ведь я знаю, что всё это не важно. Я смотрю на жизнь, как на занимательное, неизбежное, ни к чему не обязывающее приключение. Я просто наблюдаю, как всё проходит и знаю, что я пройду тоже. Мне не нужно ничего делать, если я не хочу. Мне не нужно ни за что цепляться. Мне не нужно обустраиваться и окапываться в этом мире, ведь я тут ненадолго. Я страстно и жадно хватаюсь за жизнь, чтобы насытиться ей, потому что знаю – в любой момент я смогу отшвырнуть её, как надоевшую игрушку без капли сожалений. Жизнь была подарена мне просто и легко – так же я отдам её назад. Я не в праве ничего требовать и ни на что обижаться… Но… Где… Где мой ребёнок?
– …
– Ты мой сын. Я так и знала. Ты вырос таким, как я и мечтала. Красивый, высокий и сильный. Мы с тобой ещё…
Слова умирают на губах её. Глаза Валенрины открыты, но они высыхают. Зрачки безучастно отражают бездушный электрический свет и впитывают мрак. Между ног Валенрины разливается вязкая тёмная лужа. Её кровь с ошмётками моей спермы.
Когда я возвращаюсь домой – Святой снова купается в ванне. Что–то поёт и хохочет.

–193– Нет выхода –
Я ползаю один в тёмной комнате. В тёмном месте, что является жилищем мне. Дрожь, пот и холод. Это лихорадка. Я болен. Чудовищно болен. Я карабкаюсь по стене, как мерзкое космическое, случайно рождённое насекомое, которым и существую.
Мои лапы натыкаются на зеркало, устланное пылью, что рождена омертвевшими клетками с никчёмного тела моего. Лицо влажное, бледное и ужасное. И тусклый, жаркий поцелуй гниения покоится на нём. Слишком живые, для Мёртвого, глаза сверкают сквозь решётку волос мокрых. Зубы кусают улыбкой мрак, что стал для меня обыденностью. И я смеюсь и смеюсь, пока кашель не успокаивает меня.
Я гнию заживо. А лицо Святого. Оно безупречно. Гладкое и идеальное, как у старых кукол. Куколка моя. Тихо, тихо, не спеши… Я обещаю, обещаю… Я обещаю, что тебе будет больно. Лицо Святого приобретает благородный мраморный оттенок. Он открывает глаза внутри синей, бальзамирующей жидкости. Он говорит одними губами.
– Не надо мстить за меня. Я этого не хочу.
– Я знаю.
– Не говори.
– Я не грустил ни дня, с тех пор, как тебя не стало.
– Пожалуйста…
– Мне было так тяжело, так невыносимо смотреть на твою радостную улыбку. Мне было так тяжело стараться ради того, во что я не верил. Так тяжело притворяться и беречь тебя. Ты такой идеальный! Ты заставлял меня карабкаться вверх, но там… Там не было ничего для МЕНЯ. Я существую в других измерениях.
– Но…
– Не перебивай! Мне уже ***во от твоих иллюзорных, воздушных рассуждений. Я думал, что это я бегу от реальности. Нет. Хых… Нет… Всё наоборот, Святой. Всё всегда было наоборот. И знаешь, что самое страшное?
– Знаю.
– Заткнись ****ый труп! Нихуя ты не знаешь! Но я скажу… Самое страшное, что ты заставил меня поверить во все эти бредни про Скайклауд, про тебя и Солнышко, про меня и про весь этот ссаный мир. Я поверил, что всё может быть хорошо или типа того. Хотя я с самой первой секунды своей злоебаной жизни знал, что всё всегда будет ***во. Что радость настолько мимолётна и всё так быстро, и неустойчиво, и не за что зацепиться, и неизвестно, и всё движется и движется к неизбежной этой секунде, что будет настоящей секундой, и зачем тогда…
– Ты ошибаешься.
– Ошибался. Я ошибался Святой. Но мне не нужен Скайклауд, чтобы понять, что я хочу делать. Всё, что нужно… Просто. Понимаешь? Посмотреть прямо на то, что всегда было на виду и не могло быть другим. И перестать обманывать себя. Я не буду мстить за тебя Святой. Ты бы всё равно умер. И я умру. И все твои надежды всё равно бы рассыпались. И все умрут. Но нет… Я не буду мстить, но я убью их. Просто так. Потому что – это оно. То, что я люблю. Моё дело – убивать. Я убью их ради убийства без причины и цели. Зло ради зла. Замкнутый круг. Просто ради веселья. Просто потому, что это ничего не изменит… Голос зовёт меня… Белая дверь… Кислота и огонь… Нет выхода… Потом кислота и огонь…
– Тебе плохо, возьми меня за руку.
Но я не беру. Я падаю под ванну. Сворачиваюсь в позу эмбриона на холодном полу, как ****ая улитка–гусеница. Я вижу бред, похожий на сон. Дети. Но прежде.

–194– Мальчик и девочка –
Книга Святого. Он писал… Он хотел. Я это понял. Каждый важен, как и все. И он хотел, чтобы каждый взял себе под опеку хотя бы одного… Самого худшего, самого низкого… Чтобы каждый взял одного и окружил нежностью, заботой, любовью и дружбой… Чтобы показал пример… Что не всё потеряно… Святой сам так сделал… Он…
Я хочу убивать. Зло замкнутое на себе. Я вижу детей – мальчика и девочку. Они счастливы, влюблены и полны надежд.  Он хочет исследовать мир, делать полезные открытия. Она жаждет заботиться о животных. Спасать вымирающие виды. Они невинно по–детски целуются. А потом они взрослеют, жиреют, тупеют. Он напивается каждый день. Он работает на заводе. Он вспоминает монотонную механическую тяжёлую работу. Производит товары для таких же бедняков, как и он. А все они – лишь необходимая рабочая сила, для обеспечения красивой жизни богачей. Она продавщица. Они возвращаются в свою облезлую конуру. Пьяные, потные и жирные. Раздеваются. И начинают неистово похотливо ****ься прямо на столе. На обрывках детских надежд. Ебутся. Стонут. Хрюкают.
Каждый день. Тук. Тук. Так. Тук. Ты видишь. Туц. Тац. Как проходит. Ду–ду–дуду. Время!

–195– Мы ничто –
Я валяюсь в лихорадке, пропитываю потом постель. Два дня, два часа и двадцать две минуты. Я просыпаюсь бодрым и чистым. Это снова я. Я больше ничего не чувствую. Теперь только действие.
Я вспоминаю, как отдыхал в «Энгельгартском Пансионате Для Душевнобольных». Я вспоминаю маму, папу, сестрёнку Дэффс. Их горячие… Нет. Я ничего не чувствую. Прошлое и будущее мертвы. Я вру. Я чувствую. Концентрация, сила и потенциал материи меня окружающей. Никакой ****осраной радости и грусти. Я смотрю из окна. Белая дверь – там внизу.
Глухой голос требует. Он торопит. Но я сделаю всё так, как хочу.
Лёгкий ночной дождь целует стены, целует колючую проволоку, трубы, решётки. Скоро рассвет. Мне надо прогуляться по магазинам. Так много покупок. Я знаю, что нужно.
Стук в дверь. Свет луны дрожит в зрачках моих. Тени прячутся во мрак. Я не боюсь. Открываю дверь. Полицейские. Двое. Они что–то говорят. Показывают мне видео. Они спокойны, ведь у них оружие. Они показывают мне видео с камер наблюдения. Сейчас они везде. Не спрячешься. Мне не важен факт этот. Я пребываю в пустоте. Как и все. Как и ты. Единственное отличие – я это осознаю. Поэтому я свободен.
– Вы убили Мики Пурсона.
Я смотрю, как я на кладбище убиваю Мики Пурсона, используя банальное удушение.
– Нет, не убивал (убил ещё сестру его и племянника).
– У нас есть доказательства.
Я протягиваю руку с кольцом, полицейские протягивают руку в перчатке. Устройства синхронизируются. Наши электронные души, набор информационного шума, без которого – мы ничто.
Я отправляю финансы частями, пока не становится достаточно. Полицейские уходят. Они больше меня не побеспокоят. Убийство стоит дёшево. Предрассветная мгла проникает в комнату. Скоро день.
Значит – будет светло.

–196– Эфемерия –
Я занимаюсь покупками целый день. Вечером – всё, что нужно куплено. Несколько коробок – забирают место в квартире моей. Только и всего. Я убью их всех.
Вечером. Можно сказать ночью. Но лучше ничего не говорить. Я не живу жизнь мою – я изрыгаю её. Я иду по улицам, заражённым людьми и электрическим светом. По улицам, где я хотел бы жить в закоулках мрачных. Очень много ебабельных девушек. Ни с одной из них я не буду говорить ни дня. Двое на металлической вышке балуются с прожекторами. Светят в окна и людям в лица. Даже свет подобный не способен будет выдрать истину из тьмы глубин извращений логики, что таятся в сознании иррационального существа, кто есть эфемерии и материи слияние. Я мыслю немного иначе, мертвенность приняв свою. Ты не поразишь меня, сообщив факт очевидный. Порой возвращаюсь всё же к наивной простоте рефлексии сознания моего на настоебавшие вызовы реальности. Хых. Типа того.

–197– Проверка –
Я спускаюсь в сырые затхлые коридоры метро. Моё лицо покачивается между иными лицами. И мы несёмся чужие друг другу в металлическом гробу сквозь тоннель из тьмы. Никто не знает, что под лицом. Никто и не желает знать.
Снова на поверхности. Разницы нет – мы под землёй всегда. Клеевой пистолет. Две специальные бутылки, с разбрызгивателями. Я называю их специальными, потому что они специальные для жидкостей, находящихся в них. Одна из них – красная. Другая – сине–зелёная. Ещё пластины. Тонкие пластины. Прозрачные. Выглядят, как прозрачные. Всё это у меня в рюкзаке. Мне нужна проверка. Одной будет достаточно.
Я на пустыре, где развалины домов, разворованы бедняками. Я проламываю проём в дряхлом деревянном заборе. Мне нужен проём. Свободное пространство. Дать его, чтобы потом отнять. Когда мне будет нужно. Клеевой пистолет в руке моей. Я нажимаю на курок. Заливаю клей себе в рот.
Да шучу, не заливаю. Что я – совсем ****утый? Приклеиваю пластины к краям забора. Вдоль. Вдоль и вдоль. Прозрачная рамочка. Необратим.
Моё кольцо синхронизировано с пластинами. Я могу управлять. Четыре собаки. Я забрасываю их камнями и осколками стекла. Пустырные собаки. Я хочу их разозлить. Это эксперимент. Проверка. Но собаки убегают. Три большие собачки съёбываются. Но одна остаётся. Мелкая выёбистая мразь. Мой камень разорвал ей ухо. И она несётся, лает и хрипит, и брызжет злоебучей слюной. Несётся в проём. Прыгает на меня.
Я вижу всё. Вижу мир в отражении её глаз. Вижу, как тлеет сигарета у меня в зубах. Как она протыкает моё тёмное лицо.
Я затягиваюсь – пепел вспыхивает красным. Свет лепит из моего лица – чудовище. Уродливые шрамы, мёртвые глаза, безумная улыбка. Мой палец щекочет интерактивные переключатели на голографической панели, что вырывается из перстня моего.
Пластины срабатывают. Решётка. Тонкая, но плотная и прочная. Она вырастает между пластинами. Передние лапы собаки. Лапы, метящие когтями в пропитое горло моё. Эти лапы лопаются, как сухие ветки. Как свежее печенье. Как твоя жизнь.
Я отключаю решётку. Я стою над собакой. Она скулит и плачет совсем, как человек. Я нависаю над ней. Она пытается отползти. Тупое наивное создание. Никто не избежит минуты сей. Сколько ни скули. Сколько ни ползай.
 Я лью на собаку. Лью сине–зелёную жидкость из специальной бутылки. Прямо на её волосатую бочину. Активирую датчики.
Шипение. Дым. Запах палёных волос. Неистовый лай. Полоса. Полоса выжжена. Полоса проедена в теле собаки. В теле ****ой псины. Там, где пролегла жидкость – я вижу её кости, мышцы, внутренности. Они кипят и бурлят. Собака лает не по–собачьи. Но у меня есть ещё одна бутылочка. Нужно проверить. Красная жидкость. Там есть нанодатчики. В жидкости. В красной. Такие же, как в сине–зелёной. Почти. Они преобразуют. Жидкость в кислоту. Другую жидкость в огонь. Они тоже синхронизированы с кольцом. Когда я включу их – они…
Сейчас проверим. Я лью на собаку. Прямо на морду. Прямо в пасть. Я хотел бы почувствовать нечто в момент этот тревожный. Но чувства – подарок не для меня. Движение пальца. Там – внутри красной жидкости активируются датчики. Они воспламеняют красную жидкость.
Морда собаки в огне, но её это уже не беспокоит. Я пытаюсь выключить датчики. Ничего. После воспламенения – горение необратимо. Процесс необратим. Необратим – надо это запомнить.
Кислота и огонь. Нет выхода. Процесс необратим.

–198– Импотент –
День умирает быстро. Святой начинает пованивать. Давно я не заходил к нему в гости. Давно «не перестилал постель». Мне некогда. Всё работает. Всё получается. В ночи, в звуках капель и отдалённом вое. Мне надо проверить вход. Проход, что показал мне Святой. Разве мог он подумать, когда спасал там котёнка, как я буду использовать путь этот. Убийство ради убийства. Так ли это? Когда я вспоминаю душу Святого, что–то очень глубоко начинает рыдать. Там становится настолько безнад…
Хых. Опять я тебя обманываю. Мне нужен только скрежет металла, шёпот ветра и электронный писк в глубине ночной тишины неба. Космос так глубок над и под нами. Так бесконечно глубок.
Эта ночь рассказывает историю, что я не желаю знать. Тёплая – холодная ночь. Так бывает. Я беру всё, что нужно. На самом деле – мне уже ничего не нужно. Но это опустим. Легко нахожу вход. Свет фонаря облизывает облизанные гниением и тленом стены. Чёрная кишка трубы пялится на меня с пассивной ненавистью, как старик импотент на порно. Я больше ничего не чувствую. Я невозмутим, как природа. Но мне жутко. Правда. Непроницаемый зёв трубы. Гул ветра там. Стон ветра. Ветра? Откуда там ветер? Откуда вообще ветер?
Это Святой. Он ползает в трубе. Его мраморные руки оставляют влажные, смрадные следы разложения на металле. Он просто ищет котёнка. Чтобы спасти. Чтобы сделать нечто хорошее в индифферентном мире. Но глаза Святого. Наивные косые глаза. Они вытекли. Они втекли в череп. Они поплыли по щекам (с обратной стороны). Они слепы. Но они плачут. Некого больше спасать. И незачем. Всё это бред.
Я ползу по трубе. Я уже выползаю. Прошло время. Сколько? Я не помню. Я полз без фонаря. Но теперь – я разглядываю бочку с водой, где я тонул. Я изучаю краны с табличками – «НЕ ПЕРЕКРЫВАТЬ! ВОДА ДЛЯ ПОЖАРОТУШЕНИЯ».
Я поднимаюсь по лестнице. Выхожу в коридор. Сразу натыкаюсь на камеры. Я устал. Я понимаю это вдруг.
– Завтра будет ещё ночь, – думаю я: – Я вернусь сюда. Для первой разведки – хватит.
Я заползаю в трубу. Не включаю фонарь. Все проститутки хотят мой член иметь в себе, но я устал. Извините. Я дома. Курю. Ночь. Огни. Гул. И сладкий запах лета. Из окна я вниз взираю на дверь Белую.

–199– ОНА –
ОНА выходит оттуда. Неуверенно, жутко, медленно. ОНА входит в дом. ОНА идёт ко мне. Поднимается по лестнице. Тихо. ОНА делает это тихо. Но я слышу каждый шаг её. Сажусь напротив двери. Жду. ОНА входит. ОНА идёт ко мне. ОНА одета, как человек. ОНА сложена, как человек. ОНА пытается вести себя, как человек.
Пытается, ****ь! Это смешно. Тянет руку ко мне. Фальшивые губы расползаются в мнимый оскал. Ложные глаза неправильно моргают. Глухой голос послал ЕЁ. Но я и не забывал. Я давно не дышал полной грудью. Боюсь дышать. Боюсь расправить плечи. Боюсь радоваться. Но я помню. Кислота и огонь. Нет выхода.
ОНА пытается поздороваться. Пытается, ёб её мать! Это так неловко, странно, комично и жутко. Ужасно жутко. Будто ОНА притворяется человеком, который притворяется кошкой, думающей, что она человек, который искренне верит в ничто.
Точнее не скажешь. Даже не подумаешь. ОНА тянет руки ко мне. Хладные пальцы смерти.
– Прогони её, – голос Святого: – Она не нужна нам. Прогони её.
Я встаю. Иду на неё. ОНА всё ещё тянет руки, чтобы поздороваться. Только теперь ОНА пятится. Спиной вперёд. ОНА выходит. Спускается вниз. Я слышу каждый шаг ЕЁ. Девушка в коридоре. Красивая. Смотрит на меня. Молоденькая.
– Я ваша соседка, – говорит она: – Меня зовут…
Мой палец замалчивает губы её. Она пытается его поцеловать. Нет. Не надо. Я проскальзываю. Обратно в квартиру. Запираюсь. Смотрю вниз. Туда – на промозглый тупик. Вдруг там становится промозгло. Туманно и мрачно.
ОНА проскальзывает под Белую дверь. Спиной вперёд. Я курю и таращусь в ночь. Таращусь до рассвета.

–200– Надо что–то менять –
Вторая попытка. Я лезу по тоннелю. Следующая ночь. Я проспал целый день без сна и отдыха. Мне плохо. Я выбираюсь в подвал. Зажигаю фонарь. Луч света вонзается в чьё–то бледное лицо. Я не вздрагиваю. Это Седой.
– Давай это обсудим, – говорит он.
– Давай.
Я помню, как шелестели листья. Как уёбищные образования мрачных туч сливались в постэротический симбиоз на пластмассовом небе. Я помню, потому что это было девять секунд назад. Нет. Девять секунд назад я вспоминал то, что было девять минут назад. Я вспоминаю, как я вспоминал. Но часто я вспоминаю будущее. Там будет огонь и кислота. А ещё кровь и небытия счастье.
Седой улыбается. Он улыбается. А потом… Он улыбается.
– Что у тебя с лицом? – спрашивает он.
– Лицо – не отражение души моей, – я провожу пальцами по шрамам: – Как ты узнал, что я приду?
Седой. ****ый Седой. Его правая рука на рукоятке электрошокового пистолета. А мой нож сломан. Я так и не научился телекинезу. У меня только бутылки. В одной – кислота. В другой – огонь.
– Я видел тебя по камерам. Видел и слышал. Ты разговаривал сам с собой. Очень громко, кстати. ХЫм. Ты мне всё и рассказал, сам не зная.
– Вот как.
– Я знаю, зачем ты здесь.
– …
– Я видел, как твоего друга несли на «Кладбище правильных». Он был ещё жив. Он не первый такой.
– …
– Не волнуйся из–за этого, – Седой хлопает по рукоятке пистолета: – Если, конечно, я прав, и ты пришёл сюда за этим.
– Да я пришёл за этим.
Розовые линзы, собранные в монокль. Мои новые розовые линзы, с охуенным зумом и прочими невротъебательскими функциями. Они всё время были на мне. В глазу. Функция освещения также присутствует. Но я использовал какой–то огромный древний электрический фонарь на аккумуляторе. Я даже не помню, где…
Я ничего не помню.
Лицо Седого. Оно вопрошает. Оно интересуется: – Парень – ты что ёбнулся? У тебя произошёл окончательный сдвиг по фазе? Почему ты молчишь, когда столько голосов визжат у тебя в голове? И шепчут. Почему, всё это происходит?
Седой не знает. Вместо его лица я вижу три–четверти лица Святого. Оно плавает под водой. Это не вода. Что–то происходит. Постоянно что–то происходит. Мраморное лицо Святого. Три–четверти. Я ныряю глубже за восковые волосы, за поблекший косой глаз, за лепестки губчатого мозга, за острые осколки черепной кости. Туда – в чёрный зёв влажной ****ы слива. Туда – в трубы. Стены покрыты слизью, что является отходами смрадного существования людей. Продукты великой святой жизни. И комки волос прилипших ловят генетический материал будто в сеть паучью.
Там – внизу в коллекторе, я вижу обручальную линзу Святого. В пакете волос. Грязная крыса задевает линзу когтем. Линза падает в зловонный ручеёк и тонет в чём–то вязком, тёмном и омерзительном.
– В жизни надо что–то менять, – говорит Седой.
– Да.
– Я видел много смертей. Но твой друг, знаешь… Он был особенным.
– Да.
– Я хочу помочь тебе. Я знаю, что ты хочешь сделать.
– Неужели?
– Безусловно. Тебе очень повезло, что ты полез сюда в мою смену вчера. Тебя могли…
– Кто нажимает на кнопку, Седой?
– Что?
– Кто нажимает на кнопку, если ты здесь?
– А… Я поставил автоматический режим.
– То есть, ты мог поставить его… И тогда?
– Конечно. Просто за ручной больше платят.
– Хых.
– Какой у тебя план? Моя работа уже не имеет значения.
Я рассказываю Седому. Рассказываю всё. Всё, что нужно ему знать.
– Жестоко… – говорит Седой: – Но это то, что нужно. Давай синхронёмся, я сброшу тебе расписание моих смен.
Моё кольцо синхронизируется с металлическим диском в шее Седого. Диаметром он с древнюю монету. Расписание получено.
Вдруг, ко мне приходит вдохновение. Деньги Святого, мои деньги, наши деньги. Всё на моём электронном счёте. Набор электронных сигналов, заставляющих людей делать то, что угодно мрачной хладности души моей. Я вспоминаю, что у Седого есть мама. Больная мама. Ей нужны деньги на лекарства. Мне нужна временная преданность и помощь Седого. Следовательно…
– У меня есть деньги… – говорю: – Мне не нужно столько, я не собираюсь долго жить. Возьми их… Твоей матери они…
– Не надо. Мне не нужны деньги. У меня их тоже достаточно. Но я не буду больше тратить их на лекарства для матери. Если ты об этом.
– ?
– Ты же ничего не знаешь. Ни про меня, ни про… Моей матери – сто девяноста девять лет. И я не хочу, чтобы она дожила до двухсот.
Это неебически интересно. Но я думаю не о том. Люди часто занимаются бессмысленной ***нёй. Так долго. Так бесконечно долго. Тратят время жизней своих. Тратят что–то важное для них. Бесценное. А потом вдруг… Занятия ничего не приносят. Цель не достигается. И вместо того, чтобы бросить бесполезное дело и попробовать новое – люди продолжают. Потому что они делали это так долго. Так старались. Потратили столько времени. Это не может так глупо закончиться. Ведь это значит, что часть жизни прожита впустую. Люди не хотят это признавать. Я не хочу. И они продолжают. Я продолжаю. Просто потому что обидно бросить.
– У моей мамы десятки детей. Я даже не знаю сколько. А я – всего лишь один из них. Искусственное оплодотворение. Мы все выросли в инкубаторе. Отцы разные. Мама одна. Она отдавала свои яйцеклетки в специальный банк, где их консервировали. Пока не приходило время. Хым… Странная фраза. Она выращивала себе детей, чтобы мы обеспечили ей биомеханическимедикаментозное бессмертие. Я не особенный, я «один из»… А для неё – я раб. Для неё я – бездушный робот, выполняющий заданную функцию. Поэтому я не знаю кто…
Глаза Седого. Они становятся такими же седыми и старыми, как его волосы.
– В жизни надо что–то менять, – шепчет он: – Теперь, когда мне в голову приходит решение – я выполняю его наоборот. Только так можно вырваться из цикличных рамок, в которые я сам себя загнал. Ей пора умереть... Моей маме пора умереть.  А нам пора уходить. Встретимся снова здесь ночью. Когда? Ты знаешь.
Седой разворачивается. Он поднимается по лестнице. Иду за ним. Он оборачивается.
– Я могу обещать, что внутри тебя не увидят, – улыбается он: – Но я не могу гарантировать, что тебя не заметят снаружи. ОНИ тебя знают. И весь наш план пойдёт по ****е. Так что лезь обратно в свою трубу.
 Я выбрасываю древний фонарь. Я зажигаю прожектор в розовом монокле. Я не спорю. Через трубу я покидаю Склеп.

–201– Я люблю её –
Всё проходит легко. Жизнь – лёгкая штука. Простенькая элементарная поебень. Мы работаем по плану. Я и Седой. Расписание нам помогает. Всё проходит легко.
Минует год.
Скоро всё произойдёт. Я покупаю накидку. Седой что–то хочет мне рассказать.
Но ты всё забываешь. А если и помнишь – то неправду. Крупица истины в луже твоего себялюбивого посредственного воображения. Поэтому тебя так легко обмануть. Ведь ты ничего не помнишь.
Я покупаю накидку. Ночью. Когда всё настоящее. И ты не боишься. А Седой? Седой всё шароёбится губами возле моего левого уха.
Глухой возбуждённый шёпот. Прямо в моём ухе. Прямо там. Где там? Где я? Где тот, кто слышит? Как его взять? Как уловить?
– Пошли, пошли, пошли, пошли… Я покажу тебе… Пошли!
– Подожди.
– Я покажу тебе её.
– Подожди.
– Я всю жизнь ждал.
– Подожди ещё.
Я покупаю накидку. ****ый плащ со злоебучим капюшоном. Термостойкий плащ. Кислотостойкий. И ещё дохуячегостойкий. Но до определённых пределов, разумеется. Всё имеет слабость. Всё имеет завершение.
Ночью, я иду за Седым. По улицам, что не могли приснится даже в кошмарах нашим предкам. По улицам, где люди проживают жизни более тяжёлые и бессмысленные, чем существование насекомых. Я иду и дышу. Снова лето. И оно будет снова ещё. Только я его не увижу. Если всё пройдёт удачно – я больше ничего не увижу. Какое счастье. Я иду.
А теперь. Я смотрю. Мы смотрим. Мы смотрим на неё. Я смотрю. Седой смотрит и дрочит. Он не стесняется меня. А она танцует перед окном. За окном. За стеклом. Обнажённая эротичная упругая тень за шторой, среди мерцания красно–фиолетовых лучей. Она танцует. Она не видит нас. Никто не может видеть нас. Кроме тех странных за спиной. Странных, мёртвых, старых и страшных. Я оборачиваюсь. Никого. Значит – никто.
Мы в каком–то контрольном помещении заброшенного завода. Вокруг много всякой технической поебени. Древние мониторы, кнопки, даже бумаги (документы). Всё это никому не нужно. Только время растворяет медленно в себе – всё то, что изжило смысл.
Седой дрочит. Ржавая тонкая кривая решётка пред глазами нашими. Решётка, с торчащими осколками стекла. Ночь взирает на лица наши. Ветер гладит их. Тёплый летний ветер.
Седой кончает с дебильным (буквально особенным) выражением лица.
– Я хожу сюда целый год, – говорит он: – Часто, очень часто… Просто хотел показать тебе перед… поделиться… Завтра… Ты знаешь… Всё будет завтра. Точнее уже сегодня. Или нет?
– Я знаю. Я не волнуюсь. МЫ готовы.
Седой смотрит на меня. А потом мы выходим сквозь дыру в воротах. Из глухой звенящей, стонущей голосами призраков темноты. И расходимся в разные стороны.
– Я люблю её! – кричит Седой мне вслед: – Когда–нибудь я обниму её по–настоящему.

–202– Длинные ноги –
Все девять телевизоров включены. Но я выключал их. Глубокие царапины на металлопластиковом полу, имитирующем чёрный паркет. Бактерии размножаются. В макросъёмке микромира. По ту сторону экранов. Быстро, мерзко, неумолимо. Как болезнь. Жизнь, как болезнь.
Царапины. Их оставила ванна со Святым на дне. Он там. Он решил развлечься и посмотреть, как размножаются низшие формы сознания. И он прицарапался сюда прямо к телевизорам. В ванне, как в гробу. Он лежит и смотрит вверх на стену, увитую телевизорами, как язвами. Смотрит, как на могильный камень из–под земли будешь смотреть ты.
Длинные жуткие царапины ведут из ванной комнаты в гостиную. Я боюсь. Боюсь, что в следующий раз Святой решит прогуляться дальше. И я найду ванну на улице.
– У тебя длинные ноги, Святой, – говорю я: – У тебя длинные ноги.
И я растворяю его ноги в кислоте. И не только ноги.

–203– Анприятно –
Белая дверь. Низко–высокий голос. ОНА. Кислота и огонь. Очень скоро. Нет выхода. Святой увидит это. Он пойдёт со мной.
Всю ночь я думаю. Думаю, что хотел бы… Я сплю или думаю, что сплю? Или я сплю, но думаю, что не сплю и вижу, дышу, делаю. Я хотел бы считать предстоящий день особенным, важным. Но всё как–то далеко. Далеко и высоко.
Я просыпаюсь на рассвете. Солнечное утро. Я не спал. Но я отдохнул. Первое – посмотреть в окно. Вниз. Солнце ещё не проникло за стены. Там сумрачно. Но я вижу точно. Белой двери больше нет. Холодный страх. Одинокое отчаянье. Меня бросили здесь. В чуждом мире. И выхода больше нет. Теперь я совсем один. Среди этих безликих стен, похожих на фотографию отрезанного лица. Двери больше нет. Второе – Святого в ванне стало меньше. Третье – надо что–то с этим делать. Жизнь такая ****ая ***ня – всегда надо что–то делать. Иначе становится анприятно. Чешется под кожей.
Мне жарко. Мне ****ец, как жарко. Прорезает меня изнутри. Куда я иду? Где я? Улица и люди. Они смотрят на меня странно. Я еду в метро. Почему здесь так воняет? Почему так много людей? Я сижу. Я вскакиваю. Я уступаю девушке с зелёными волосами на лице место. Она выглядит уставшей. Но она не садится. Она морщится. Все смотрят на меня, как на больного очень заразной смертельной недугой. ****ь! Я где–то вляпался ногой в дерьмо. И как–то умудрился засрать нектаром жизненных отходов всё сиденье! Я выхожу на ближайшей остановке. Мне так жарко. Я в накидке. Огнеупорной. Кислотоупорной. И ещё дохуячегоупорной. Вот почему мне так жарко. Я снимаю её. Покупаю рюкзак. Огнестойкий. Кислото… Ну ты в курсе. Прячу туда накидку.
Время идёт так медленно. Год пролетел будто час. Вся жизнь пролетела. А сегодняшний день растягивается в вечность. Если бы я знал, что это значит.
– Девять минут! Запомни – девять минут! А потом приедут ОНИ, – Седой печатает мне голосовое сообщение своими глазами. Я слышу их. Я устал от них. Я не хочу отвечать. Это странно. Будто, Седой хочет сделать ЭТО больше, чем я. Хотя, он даже не имеет никакого отношения к ЭТОМУ.
– Я не понимаю, зачем? – не унимается Седой. Голосовые сообщения проникают мне в мозг. Они плывут текстом по голограмме перед зрачками моими.
– Зачем тебе быть там? Ты же можешь подохнуть к ***м. Давай будем сидеть у меня в кабинете. Будем смотреть всё по экранам, давай…
– Я должен всё увидеть, – не выдерживаю я. Мои сообщения льются, как красный невротический горячий яд.
– Он должен всё увидеть…
– Ладно, ладно… Но прикинь, Перкинсон не хотел ставить меня сегодня в ночную смену. Охуеть, да? Всё могло проскользнуть вдоль мокрой ****ы. Все наши планы. Но я его уговорил. Хах. Прикинь, а если…
КЛИК. Седой больше не может слать мне сообщения. Я ограничил ему доступ. Мне нужно побыть одному. В этот долгий день.

–204– Нет сил –
Я разбиваю девять телевизоров. Куском какой–то металлической продолговатой ***ни, похожей на изогнутый меч. И они взрываются дымом, искрами и стеклом. Горелый пластик и провода. Размножения микроорганизмов больше не будет. Потому что я не понимаю, ****ь! В чём смысл? Зачем копировать и копировать себя. Снова и снова. Рождать подобных существ, чтобы они тоже рожали. И опять. ****ые бесполезные микроорганизмы.
Святого больше нет в ванне. Только струпья и злоебаная плесень. Я готовлюсь. Я больше сюда не вернусь. Получится или нет. Я не вернусь. Я заливаю сине–зелёную жидкость в специальную бутылку с распылителем. Я заливаю красную жидкость в специальную бутылку с распылителем. Там, куда я пойду, будет много красной и сине–зелёной жидкости – там, где я тонул. Герметичный пакет. Субстанция «Жидкий Труп» вся смыта в глубины труб. Но у меня есть ещё. Я наполняю герметичный пакет. Я кладу туда… Электронная застёжка затягивается, как удавка на горле невинной девочки.
Рюкзак готов.
Я вспоминаю Святого. Как он плакал. Из–за своей книги. Он говорил, что в голове, в мыслях всё выглядит живым. Идеи цепляются за чувства и уносятся на поезде воображения всё дальше, всё глубже, всё интересней, всё лучше. Но когда он садился писать – это были просто слова. Безликие и сухие.
Святой плакал. Больше он не плачет.
У меня нет сил. У меня нет мотивации. Только дело, что я должен закончить. Бессмысленное по сути дело. Я просто не хочу умирать. Когда мне больше нечего будет делать – я буду мёртв.
Ничто больше не разбудит меня. Я один. И оно перейдёт дальше вместе со мной. То, что было во мне. Скрытое от всех.

–205– Долгий день –
Я сижу на эстакаде. В моих губах шестая сигарета за шесть минут. Сверху я просто точка в центре нонаграммы. Мои ноги висят над пропастью. Я смотрю в небо. Я никогда не знал, что это за мир.
Но не волнуйся. Я Мёртвый – я вижу только совокупность отдельных невзаимосвязанных элементов. Но в тебе ещё много жизни. Твой разум дорисует недостающие детали. Твоя надежда объяснит пробелы и несостыковки. И ты увидишь за  всем этим грандиозное, осмысленное, логичное, доброе и правильное целое, имеющее справедливый смысл.
Сегодня двадцать первое число. Ночью будет уже двадцать второе. Они собираются. Это закономерность. Они съезжаются. Надеюсь – в последний раз.
Небо так красиво. Мягкие большие облака. Я вижу даже яркие крыши более низких домов. Отрывки задорного заразительного смеха касаются ушей моих. Такой чудесный яркий вкусный солнечный день.
Но кислота. Но огонь. У них не будет выхода. Как у меня. Как у Святого. Они убили смысл моей бессмысленной жизни. Они вскрыли глубокий, свистящий, бездонный, тёмный ящик пустоты. Там есть подарки. У меня есть подарки для них. У меня нет дома.
Они собираются вокруг СКЛЕПА. Я вижу. Я курю. Шрамы на моём лице ничего не выражают. Мёртвый. Я – Мёртвый.
Долгий день. И слишком долгая жизнь для такого дерьма, как я.
Я вижу, как они собираются. Они будут устраивать вечеринку.
Бухло наркота и ебля. Поэтому я не знаю. Не знаю, зачем они взяли с собой детей. Это не дети для ебли. Не проституты. Это их дети. Дети правящего класса. Им повезло. Они никогда не будут страдать от голода и одиночества, как я раньше. Они даже не успеют заглянуть смерти в лицо, прежде чем она заберёт их. Избалованные. Самоуверенные. Жадные. Плаксивые. Мелочные. Дети правящего класса. Дети комфорта. Дети иллюзий. Они будут услаждать порочные желания извращённых душ, когда другие подыхают от жажды. Я ненавижу их. И тех и тех. По своим причинам.
Злой. Зубы. Лицемер. Они на месте. У Злого жена и дочь. У Лицемера жена и две дочери. У Зубов нет никого. ****ь смешно! Есть случаи, когда даже деньги бессильны перед подавляющей силой отвращения.
Я уверен. Уверен, что они даже не помнят про Святого. Но они вспомнят.
Люди, которые грабят тех, у кого и так ничего нет. Люди, которые цинично наживаются на своих братьях низведённых до состояния животных. Люди, упивающиеся садистским пароксизмом власти над жизнями других. Эти люди собираются в СКЛЕПЕ. Но мне нужны только трое. Остальные – просто мясо. Но я буду рад. Буду рад, что они тоже подохнут. Я буду смеяться. Потому что мне уже всё равно.
 Я – Мёртвый.
И мне пора.

–206– Потоковая цепочка –
Мне пора. Но я посижу ещё немного. Посмотрю. Они умрут. Но сейчас они смеются. Они общаются. Трогают друг друга. Элегантно одетые мужчины. Эротично разряженные женщины. И их дети. Они стоят. Они ****ят. Они курят. Они не знают, что будут кричать. Они с презрением смотрят вокруг. Отвращение выливаются из глаз их словно помои, когда они смотрят на Склад. Там такие, как я и Святой проводят большую часть жизни. Чтобы заработать на мрачное, унылое, тяжёлое, бессмысленное существование. А эти красивые, чистые, добрые люди смотрят на Склад и морщат свои ебучие рожи. Они не знают, что умрут. Я для них рабочий, грязный скот. Но сегодня ночью я оборву потоковую цепочку осознаваемых и нет событий, что они считают своей жизнью. И они даже не знают. Они планируют, радуются, переживают. А я нет. Это так приятно. Так восхитительно, что у меня встаёт.
Оказывается – я мёртвый не везде.
Я иду по пересохшему каналу. Солнце неравномерно и тревожно отражается от металлических скатов по бокам. Заброшенное здание вдоль канала. Разбитые окна. Здесь был спортивный развлекательный центр для детей. Заколоченные двери. Стены, забросанные влажной землёй. И два столба. А на верхушках разветвлённые, как лепестки цветка, ржавые трубы с круглыми неработающими фонарями на концах. Они никогда не загорятся. Не для кого.
Я смотрю вдаль. Я вижу. ЭПДД. Или мне кажется. Полусгоревший лес за ЭПДД. Я знаю. Я знаю там – в лесу есть маленький домик. Маленький домик, где больше никто не живёт. Невыразимого ужаса холод проскальзывает по позвоночнику от мозга до кишечника. Я не могу об этом думать. Так страшно. Плохо и одиноко.
Я вхожу в коридор, что обнаружил Святой. Коридор в стене пересохшего канала. Я сажусь возле трубы, из которой Святой спас Пушка или Снежка. Я подкладываю рюкзак под спину. Там бутылки, накидка и герметичный пакет. Немного неудобно из–за того, что в пакете. Оно твёрдое.
Я протягиваю ноги. Утыкаюсь затылком в стену. Мои закрытые глаза смотрят в потолок, по которому бегают тараканы. Я жду. Жду сигнал от Седого. Я засыпаю. И мне снится Святой. И Солнышко. И настоящий Я. И мы все вместе идём и разговариваем по приветливым улицам Скайклауда. Мы смеёмся и держимся за руки. В тепле и безопасности. В непоколебимой уверенности, что завтра всё будет хорошо, как и сегодня, и мы сделаем человеческую жизнь ещё лучше, и мы так нужны друг другу, и нам так хорошо вместе, и мы не умрём, никто…
Я забываю. Я отключил доступ Седому. Он не может подать мне сигнал.

–207– Жутко –
Я просыпаюсь в темноте. От смеха. Это не мой смех.
Кто–то смеётся здесь. Со мной. Близко. Рядом. Вплотную. Хохот. Истерический хохот отражается от стен. Жутко. Кому–то. Но не мне. Я уже Мёртвый. Я зажигаю розовые линзы. Мне не страшно. Я просто не понимаю – где я. Уже вспомнил.
Кислота. Огонь. Нет выхода.
Девушка. Это смеётся девушка. Симпатичная. Лысая. Тёмные круги под глазами. Бледное лицо. Алые губы. Худые черты. Длинные ресницы.
Мой свет выхватывает облезлые стены. И одежду девушки. Странно. На ней форма охранника Склепа и Склада.
– Ахаха! – уссывается она: – Я ***ю над тобой. Столько времени… Хах! Хах! Столько сил. И сейчас – в последний момент, когда всё решается – ты отключаешь приём и валяешься здесь, как ****ый бомжара! Ахахаха!
Я узнаю девушку. По голосу. Это не девушка. Это Седой. Только теперь он – Бритый. Он сбрил седые волосы. Я не знаю почему. Он похудел. Побледнел. Пространство вокруг его глаз потемнело. Посинело. Губы покраснели. Странно.
Есть тот, кто видит все твои секреты.
– Я в порядке, – говорю: – Когда начинаем?
– Скоро, – Бритый улыбается: – Девять охранников будет внутри. Четверо снаружи. Два – на парадном. Два – на чёрном. Но не волнуйся. Я знаю, как завести их внутрь… У меня есть секрет… Довольно интересный план… Нестандартный… небанальная ***ня… Я бы даже сказал – с оттенками гениальности… Ты не спросишь как?
– Мне похуй.
– Ну ладно.
Мои слёзы высохнут. Превратятся в пар. И никому не будет дела.
– Ну ладно. Тогда пройдёмся по плану. Я посылаю тебе первый сигнал. Ты?
– Я ползу по трубе в подвал. Из подвала подтверждаю.
– Верно. Дальше я убеждаюсь, что все внутри, что нет непредвиденных обстоятельств. Я посылаю тебе второй сигнал. Ты?
– Я подтверждаю. И сразу запускаю фазу 1.
– Верно. Я убеждаюсь, что всё в порядке. Потом…
– А если будет не в порядке?
– Ахах! Если будет не в порядке – я сразу съёбываюсь. Это твоя война. Я не собираюсь подохнуть здесь или гнить в тюрьме.
– Мммм.
– Так вот… Всё в порядке – я посылаю сигнал. Ты?
– Подтверждаю.
– Я запускаю фазу 2. Ты?
– Жду две минуты. Потом иду…
– Да, потом ты идёшь смотреть на это всё ****ый ты маньяк–извращенец. Только плащ свой ебучий надень не забудь. А то будет весело и тебе… Ну, а через три минуты?
– Я запускаю фазу 3.
– Совершенно верно! Я, скорее всего, к этому моменту буду уже далеко. И тебе советую действовать быстро. Потому что там будет жарко. И через 4 минуты приедут ОНИ.
– Кто это ОНИ?
– Я не знаю. Но я как–то мельком видел на экране кабинет, где ОНИ работали с одним клиентом… То, что ОНИ от него оставили… Что–то среднее между пауком, с оторванными лапами, и липкой лужей, где утонул наполовину гибрид рака и осьминога…
– Я понял.
– Не забудь, что ты можешь уйти оттуда только так, как пришёл. Вернее приполз. Ахах.  И не проспи сигнал.
– Не просплю.
И я не проспал.

–208– 9 минут –
Моё кольцо, напичканное апгрейдами. В союзе с микронаушниками на барабанных перепонках. В союзе с розовыми линзами. Всё это заменяет мне все существующие средства связи. Вся Сеть у меня между пальцами.
Я ползу по трубе.
Я в подвале. Цистерна с водой. Я открываю краны «НЕ ПЕРЕКРЫВАТЬ ВОДА ДЛЯ ПОЖАРОТУШЕНИЯ». Мы с Седым кое–что добавили в воду. Сине–зелёная жидкость. Красная жидкость. Много. Кислота и огонь.
Я подтверждаю. Посылаю сигнал Бритому. Жду. Жду. Жду… Как долго.
Получаю второй сигнал. Все внутри. Моё кольцо высвечивает передо мной розово–жёлтую голографическую панель. Я запускаю программу. Фаза 1.
– Активировать все решётки? – спрашивает она.
Я подтверждаю.
Целый год мы с Седым расклеивали прозрачные пластины у всех окон и выходов из Склепа. Я слышу музыку и весёлые (пока весёлые) голоса, будто я под водой. Я слышу практически одновременный механический стрёкот. Там – наверху. Будто клацанье жвал огромных ядовитых насекомых. Это срабатывают решётки. Теперь у них нет выхода.
Всё происходит очень быстро.
0ая минута.
Получаю сигнал от Бритого. Всё в порядке. Надеваю накидку–комбинезон. Плотно затягиваю ремни. Капюшоном защищаю лицо. Хотя, что там защищать. Подтверждаю. Бритый активирует фазу 2. Он запускает систему пожаротушения. По ушам мне ударяют сирены.
1ая минута.
Из распрыскивателей под потолком на людей льётся вода. Вода и кислота. Я включаю датчики. Начинается зачистка. Теперь они кричат. Теперь они кричат…
Жду две минуты.

3 минуты 22 секунды.
Кислота разъедает некоторые тонкие трубы. Я не понимаю, как это происходит, но… Грохот. Мою трубу завалило. Бетон и сырая земля. Мне не страшно. Я уже Мёртвый. Наверно, это ироничная справедливость меня навещает. Шучу, нет никакой справедливости. Просто случай. Пусть всё закончится здесь. Главное успеть увидеть. И показать ему. Я посылаю сигнал Бритому. Снова… Опять… Бритый не отвечает. Бегу наверх. Мельчайшие брызги кислоты всё же попадают мне на кожу. Но боль меня только бодрит и подгоняет. А они всё кричат. Я слышу, как кроваво и болезненно рвутся их голосовые связки…
4ая минута.
Ад из древних книг предков – вот, что я вижу. Я несусь по коридорам. Криков меньше. Сдавленный плач и стоны агонии. Мы провели с Седым здесь не одну бессонную ночь. Я знаю Склеп наизусть. Мигает ярко–синяя сигнализация, предупреждая о пожаре. Но огня пока нет. Пока нет.
Горят фиолетовым таблички с надписью «ВЫХОД». Но выхода нет. Все окна и двери перекрыты тончайшими голубыми нитями моих решёток. Кислотный дождь льёт не так яростно, как в первую минуту. Кислота разъела некоторые трубы и разбрызгиватели. Те, что из дешёвых материалов. Но смертельная жидкость всё ещё бодро и уверенно капает с потолка.
Я останавливаюсь на секунду. Снимаю защитную перчатку. Управляю кольцом. Пробую открыть решётку на окне, с помощью программы. Не открывается. Видимо, кислота расплавила приёмники сигналов. Решётки тоже прожжены местами. Но сбежать через такое отверстие способен лишь червь. Кислота едва не разъедает мне пальцы.
Я бегу дальше. Мимо мёртвых и полуживых. Они приплавлены к стенам и полу. Они будто облиты жидкой пластмассой и воском. Они тянут затвердевшие руки друг к другу и к выходам. Кто–то даже к небу. Мне больше нравятся девушки. Кислота убила их в довольно сексуальных позах. Кислота спалила частями их скудную, но дорогую одежду. Кислота оголила их самые привлекательные изгибы до мяса. И они так жалобно стонут. Своими облезлыми страшными лицами. С прожжёнными щеками, откусанными языками и вывалившимися глазами. Но я не могу останавливаться. Мне нужны Злой, Зубы и Лицемер. Но меня останавливают.
Девочка.
– Поммммааммммаагиииите! – плачет девочка: – Гдеее маамммаааааяяяя бабб… бабуууушшкаааахахахаааа…
Девочка хватает меня за комбинезон. Кожа с её черепа свисает на лицо, как волосы. Я бью ей с ноги в ****о. Бегу дальше. Мне некогда.
Радость – бесплатна. Счастье – примитивно. Все животные испытывают радость и счастье бытия. Благость жизни. Как убого. Как скучно. Грусти. Злись. Отчаивайся. Бойся. И ты станешь настоящим человеком.
5я минута.
Дискотека трупов. Dead Ass Shake Girl. Эта музыка. Тягомотная. Заунывная. Жуткая. Медленная. Дёрганая. Атональная. Будто магнитофон неумолимо зажёвывает плёнку у старой кассеты.
Играет ужасная музыка. Здесь, в кабинете Злого. Это ещё и гостиная. И танцпол. И бар. И порно–студия. Играет страшная музыка. А они танцуют. Мёртвые. Почти. Всё выглядит. Как? Как ты захочешь. Нет. Не правда. Никого не ****, как ты хочешь. Всё будет так, как есть.
Обстановка. Так бедные представляют жизнь богатых. Бессмысленные картины в громоздких рамах, псевдовеличественные статуи, роскошная мебель, перевёрнутый вертикальный фонтан, бутылки с бухлом, мерцающие бокалы, БДСМ игрушки, инъекторы и конечно дополняющая виртуальная реальность. Бассейн с подсветкой. Бассейн с красной водой. Кипящий бассейн. Бассейн, наполненный соблазнительными шлюхами. Я бы их трахнул. Жаль, что они сдохли. Хотя, не жаль.
Темнота. Сумрак. Но не интимный. Не уютный. Это холодная чернота неизбежной смерти. Мужчины. Девушки. Дети. Мигают фиолетовым надписи «ВЫХОД». Мигает синим пожарная сигнализация. Дети. Девушки. Мужчины. Нет. Жуткие беснующиеся под кислотным дождём белёсые существа. Кожа сползает с них вместе с жизнью. Как смысл сползёт с любого творения, что самовлюблённые зверосекомые нарекали искусством. Они кричат. Они шипят. Они пытаются спастись. Поздно.
Ты видишь это? Ты видишь это мой друг? Ещё нет? Ты здесь, чтобы увидеть. Чтобы узреть, как те, что презирали, ненавидели и погубили тебя, находят смерть в муках страшных. Это дискотека трупов.
Я  открываю рюкзак.
– Подыши.
Я вынимаю герметичный пакет.
– Посмотри.
В пакете жидкость «Живой Труп». А в жидкости…
– Услышь.
Три четверти. Три четверти головы Святого. Всё, что осталось.
– Посмотри, как они умирают, – говорю: – Подыши их страхом, услышь их крики… Пойми, что они умирают из–за тебя… Из–за того, что ты был слишком хорош по сравнению с ними… Ты породил во мне это чувство… несоразмерности… Дисгармония… Мир любит равновесие, ты сам говорил… Сколько ты сделал добра, столько они теперь получат… Только не добра. Хых! Совсем не добра.
– Чем добрее и лучше был человек, над которым свершилось зло, – смеюсь я: – Тем жестче будут наказаны те, кто сотворил это… Так? Так ты писал в своей ****ой книге?
Я кручусь на месте. В вытянутой руке пакет. Я показываю голове. Я показываю всё. А музыка всё тянет свою расстроенную струну поверх голосов дерущихся котов.
Зубы. Зубы валяется на полу. Он разъеден пополам. От макушки. Через лицо. И до яиц. Я узнаю его по зубам. Удивительно. Наверно, трубу прорвало и его окатило тугой струёй кислоты. Прямо посередине. Забавно.
Пар кипящих тел человеческих обволакивает меня.
Лицемер. Лицемер – труп в истлевшем костюме. Труп без головы. Мы со Святым узнаём его по змеиному браслету на руке. Он мерил маски на лицо каждый день разные. Но больше не на что.
Злой. Злой лежит под столом. Он жив.
6ая минута.
– Девочкииии… Мои милые девочки!
Жена Злого лежит на спине. Руки вдоль тела, как обесточенные провода. Чёрное облегающее кожаное платье в мелких дырках. Разверзнутая дыра в ткани на левой груди, будто истекающая сладострастными соками ****а, жаждущая жаркой похотливой ебли. Из дыры выглядывает упругая сиська. Большая. Сосок есть. Кожи нет. От соска вглубь организма уходят тошнотворные подробности строения человека, похожие на фиолетово–розовые грозди ненашепланетного винограда. Молочные железы. Рот на красивом лице открыт. Глаза перевёрнуты. Капли капают. Медленно. Капли кислоты капают. Ей в центр лба. Прожигая дырочку. Влажную и шипящую. Глубже и глубже.
Я хочу пить. Я хочу курить. Я хочу умереть.
Злой под столом. У него нет правой ноги. У него нет правой руки. На месте кисти левой руки – культя. Расплавленный обрубок. Культёй он прижимает к себе мёртвую девочку. Она ещё бьётся в предсмертной судороге после болезненной агонии. Девочка без лица. Его дочь. Ей 9 лет. Или 23.
Злой видит меня. Обрубком он пытается выхватить из–под ремня древний пистолет. Блестящий и большой. Но тот падает на пол. Обрубок скользит по мерцающему металлу. Безуспешно. Смешно.
Я наклоняюсь ближе под стол. Я показываю Злому пакет с головой Святого.
– Я помню тебя! – орёт Злой.
– И его я тоже помню, – кивает он на три–четверти головы Святого. Очевидно, у Злого охерительная память на лица. А потом – Злой смеётся. Долго. Несколько секунд.
 – Мои милые девочкииии… Мои… – бормочет Злой: – Я понимаю… Ты сделал это, чтобы… Ахахах… Но ты не… Хыхыхы… Девочкииии… Любимые тёплые девочки… Я расскажу тебе шутку… И тебе будет больно, как и мне…
– Кое–кто узнал кое–что, – Злой безумно дёргается и таращит глаза на лицо Святого: – Я попросил его молчать, но он начал кричать. Мне пришлось выключить его. Я хотел просто уволить его и забыть, но… Я решил поиграть, повеселиться и… И… Возбудиться. Но не так, а… В мозгу, чтобы было интересно. Иногда бывает так скучно. И я сделал предложение. Слышишь? Я просто предложил. Хаха. Я никого не заставлял. Так было бы не интересно. Я сделал предложение. Тем, с кем он работал. Предложение помочь мне избавиться от проблемы. Взамен – его зарплата за тот день и небольшая премия каждому. Какая мелочь, да? Хаха. А ещё я предложил им дробовик. Старый и надёжный. Просто, как вариант. Ты не знаешь, что это, но ты мог видеть то, что оно после себя оставляет. Похоже на кашу, да? И ты бы видел… Как охотно они согласились. Так легко. Они отнесли его туда, куда я сам относил таких, как он, когда был моложе. Они играли с ним. Я видел по камерам. Они предложили ему последний звонок. Зачем? Ахаххх… Но он не дозвонился. Девочки? Где мои милые девочкииии? А потом они выстрелили. Каждый по разу. Хотя хватило бы и половины первого выстрела. Они хотели попробовать. Потому что это весело. Так что ты пришёл не за тем. Ахах… Девочкииииииии…
Злость. Неописуемая злость. Невыразимая. Мои мышцы, мои кости, моя кровь сжимаются, коченеют, дрожат, хотят убить.
Зубы не убивал Святого. Лицемер не убивал Святого. Злой не убивал Святого.
Те, кого он спас, убили его.
7ая минута.
– Я ПЕРЕГРЫЗУУУУ ТЕЕБЕЕ ГЛОТКУ!!!! СУКА! – орёт Злой: – ТЫ УБИЛ МОИИИИХ ДЕВООООЧЕЕК! ЗАЧЕЕААААМ!!! Зачем ты их убил? Вы ****ые тупые малолетки! Вы думаете, что родились для счастья. Вы ленивые. Вы не знаете, что такое труд! Вы хотите всё и сразу. Мир тебе ничего не должен, как и ты ему. Человек родился на горе, в лесу, в пустыне, а вы живёте на всём готовом. Ничего этого не было! Всё, что ты видишь – это результат длинной цепочки смертей и страданий людей, что жили раньше. Но вы…
Я убираю голову Святого в рюкзак.
… Вы почему–то думаете, что ваши жизни значат больше, чем их. Что вы – какие–то особенные. Что вы рождены для чего–то важного и великого. Но это не так. Вся ваша жизнь – это тупые инфантильные мечты, навязанные окружением. Ты можешь только попытаться…
Я достаю бутылку с кислотой.
… Слышишь? Попробовать взять, что хочешь. Вцепиться в это зубами. Но как бы ты ни старался – скорее всего, ты проиграешь. Потому что мир – неразумное, неправильное, несправедливое место. Такие, как твой приятель тупые, наивные, романт…
Сине–зелёная струя летит Злому прямо в злое лицо. И он кричит.
– Если не можешь объяснить что–то коротко, – говорю: – Лучше промолчи.
Я брызгаю ещё.
– Мои глаза закрыты, когда я иду вперёд, чтобы не бояться.
Я достаю другую бутылку. Красная струя бьёт Злому в рот. Он задыхается.
– Страдай – и ты очистишься.
Трогаю кольцо. Начинается фаза 3.
8ая минута.
Датчики в красной жидкости, что разливалась вместе с кислотой. Они активируются. Нет выхода. Кислота. И теперь. Огонь. Процесс необратим. Я помню. Больше никто не танцует. Больше нет музыки. Только треск разрываемого жаром мяса.
Я вижу, как Злой прогорает изнутри наружу через рот поверх маски ужаса, прежде чем успевает сказать что–то ещё. Мой комбинезон горит тоже. Скоро предел прочности закончится. Я стану, как они.
Поллица. Жирный. Скользкий. Красивый. Забитый. Робот. Они убили Святого. И они будут жить. А я умру здесь.
Но ты же знаешь. Я не могу этого допустить. Не могу отказаться от ещё одного весёлого дела, посланного судьбой.
Это происходит ТАМ. Рождается ТАМ. В месте под тем, что невежды называют подсознанием.
Опыт сотен дней тренировки телекинеза сливается с информацией, что я прочитал в книге Святого.
И я понимаю. Я не существую отдельно от мира. И это не я пытаюсь переместить обособленный предмет. Это я пытаюсь пошевелить частью себя, своего тела. Процесс вырывания дерева из земли силой мысли ничем не отличается от процесса шевеления пальцем.
Я понимаю это. Огонь гаснет на комбинезоне. Кислота стекает с меня. Я не дам опасности коснуться меня. Я окружён полем силы. Я спускаюсь вниз по лестнице, что обвалилась пару минут назад. Воздух служит мне ступенями.
Стены разверзаются передо мной, как плева.
Я владею телекинезом. Потому что я больше не знаю, как это называется.
Я покидаю Склеп.
9ая минута.
Приезжают ОНИ. И я убиваю ИХ всех.
–209– Реальность –
Всё не так. Всё не то. Я не могу отделаться от тягостного чувства. Будто я что–то забыл. Будто я что–то делаю неправильно. Я нигде не чувствую себя в безопасности.
Отпусти себя.
Тебе не сбежать из тела. Придётся смотреть этот сон до конца. Ты попробуешь всё самостоятельно. Рождение. Жизнь. Смерть. Космический ужас.
Поэтому повторяю – отпусти себя.
Я – чёрная худая тень на фоне объятого пламенем Склепа.
В комнате зла сумасшедшего позади глаз мы продолжаем вести бесконечные споры с собой. Вместо того, чтобы понять.
То, что должно произойти – явится само собой. Легко, играючи, без твоей помощи. Остальное не стоит ни сил, ни внимания. Мысли тебя обманывают. Они цикличны, зеркально отражательны и ни к чему не ведут.
Болезнь – ничего не значит. Страдания – ничего не значат. Они не страшны без смерти, деликатно прячущейся за их спинами. Странно, но избавление от страданий вызывает непередаваемо больший ужас, чем их продолжение. Если это избавление мнится вечным.
Склеп – огненная гора на фоне моей худой чёрной тени. Ремни комбинезона слабеют. Шнуровка развязывается. Молнии расстёгиваются. Он соскальзывает с меня. Я глубоко вдыхаю. Выдыхаю. Так хорошо. Моё лицо в шрамах. Плюс несколько ожогов от кислоты.
Там позади. Они всё ещё горят. Три косвенно виновных. Десятки невинных. Это забавно.
Я иду по пустырю. Пинаю. ИХ трупы. Но ошмётки разметаются до того, как моя нога их касается. Телекинез. Но я бы назвал это иначе. А как – не скажу.
Ты даже не замечаешь, как больное и неправильное становится для тебя нормой.
Плачет или смеётся создатель, когда собака вываливается из окна конуры, торопя неизбежное. Или с маниакальным педантичным безразличием вычёркивает очередной этап плана. Является ли наше сознание важной дорогой к чему–то дальнейшему, лучшему… Или мы – рандомно–инстинктивно копошащиеся микробы. Среди горячих и холодных громадин, вращающихся по кругам и эллипсам, посреди беззвучной бесконечной пустоты. За краем которой другой мир, где всё иначе. И это не выдумка. Не фантазия. Нельзя избавиться от этого и просто не думать. Нельзя отложить это на потом. Это реальность, и она происходит с тобой сейчас. Пугающая непостижимая неизвестность. А за краем – ещё мир. А потом ещё…
Мои новые силы не из этой реальности. Я собрал вселенную в точку, являющуюся соприкосновением моего тела и сознания. И я протянул руку в следующий мир и зачерпнул горсть чуждых нам законов физики.
Ночью я иду по пустырю. За спиной догорает Склеп. А Склад продолжает работать. Никто не хочет остаться без зарплаты. Никто не хочет сдохнуть от голода. Все боятся. Страх заставляет их шевелиться. Но не меня.
Шрамы на моём лице улыбаются. Я – Мёртвый. Седого нет за экранами. Бритого тоже. Никто не нажимает на кнопку. Мне нужен Бритый или Седой, чтобы найти шестерых уёбков. Но я даже не знаю, где он живёт. Забавно. Мы столько прошли вместе.
Но я догадываюсь. Подозреваю, что знаю, где Бритый может быть этой ночью.

–210– Импланты –
Я еду в метро. В поезде. Как обычный человек. Среди тех, кто хотят быть особенными. Желают выделиться из толпы. ****ь их не резать. А я просто сижу. Тихо улыбаюсь сам себе. Никто из них не знает, что я сделал. Никто не узнает. Они все для меня безликие манекены. Бесчувственные игрушки, что я заставил гореть. Всегда так было.
Эта непередаваемая атмосфера летней ночи. Люди вокруг. Кто–то здесь. Кто–то пропал в виртуальной реальности. У меня нет ничего общего с ними. Никогда не было.
День обманывает. Он вешает занавес в виде голубого неба или стальных облаков. Но ночь – другая. Похотливая сексуальная сучка. Она срывает покровы. Обнажает весь срам космоса, весь стыд нашей миниатюрности и неосведомлённости. Частицы неизвестного происхождения. Работают по непонятно откуда взявшимся законам. Всё так, как есть. Потому что всё именно так, КАК ЕСТЬ. И другого нет. А мир находится…
 Где? В другом мире? А другой где? В третьем? Мы существуем в ничём. Мы есть в чьих–то мыслях. Мир сам не знает, где он. Это пугает.
Я на заброшенном заводе. Наше с Седым место. Напротив её окна. Но Бритого нет. Он не дрочит. А она танцует. Эротичный силуэт за размытой шторой. Среди оранжевых и красных огней. Но что–то… Да! Там, кто–то ещё. Сегодня с ней кто–то ещё. Седой? Бритый?
– Когда–нибудь я обниму её по–настоящему, – так он говорил.
Холодный бело–синий электронный свет фонарей. Чёрные провода. Буро–зелёные переплетения труб. Всё позади.
Я уже у двери. Замок послушно открывается, уступая моей новой силе. Я вхожу. Маленькая уютная квартирка. Гнёздышко девочки. Тягучий запах духов, шампуней и косметики. Шмотки повсюду. Обувь напоминает ненавязчивый набор отрубленных у кибер–девушек ступней – коллекцию виртуального маньяка. В прихожей темно. В комнате мелькают огни. Цвета сменяют друг друга. Гаснут до черноты, разгораются до белизны. Она любила наряжаться. Любила – потому что она мертва. Да, я это знаю. Остаётся увидеть как?
Кровь ещё течёт. Она ещё танцует. Их двое.
Кукла. Электронная заводная поебень. Силикон поверх металлического скелета. Программа внутри микропроцессора. У неё в голове. Наверно, в честь программы, что нервирует всех людей. Человеки представляют инопланетян, похожих на себя. Человек ничего не способен выдумать. Он не может открыть неведомое. Он обречён смешивать уже существующую информацию. Но от перемены мест слагаемых – сумма не меняется. Поэтому – спустя тысячи лет мы не узнали ничего фундаментально нового. Мы всё там же. Топчемся на месте. Давимся  всё тем же дерьмом только в другой упаковке.
Кукла танцует. Голая кукла. Провод из её задницы теряется где–то под кроватью. Кукла трясёт силиконовыми сиськами и жопой. Её вульва похожа на вывернутую резиновую перчатку, разорванную волками. У Куклы грустное лицо. Задано настройками, очевидно. Она моргает раз в 59 секунд. Имитирует жизнь. Чёрные губы приоткрыты. Что–то липкое на них. На силиконовой коже ножевые раны. Никакой крови.
Но кровь ещё идёт.
Их двое. Та, что танцует, похожая на девушку, не желающую ей быть. И на полу – Бритый. Тот, кто не был похож на девушку. Но так хочет. И уже никогда…
Кровь растекается. Вязкая тёмная лужа.
Бритый–Седой. Он мёртв. Он улыбается в отличие от куклы. Безумная улыбка клоуна с посмертно разявленным ртом и оскалом зубов.
Бритый в чёрном кружевном белье. Чулки с подтяжками. Лиловые туфли на каблуках. Тело гладко выбрито. Он лежит на боку. Гладкие тонкие ножки.
Каждую ночь Седой приходил на заброшенный завод, чтобы наблюдать за танцующей манекенщицей роботом, в его квартире, и дрочить. Хм…
А я думал – я ****утый.
Я вижу историю. Вижу, как Седой бреет тело и превращается в Бритого. Вижу, как он хочет стать девушкой. Или кем–то средним. Двуполым богом. Совместить начало и конец. Он принимает гормоны и вероятно какие–то новейшие препараты. И кожа бледнеет. Губы алеют. Глаза темнеют и увеличиваются. Черты лица утончаются. Нежнеют. Ресницы растут. Но не грудь…
Кровь ещё идёт.
Если Святой прав, когда мы кого–то убиваем – мы убиваем и себя. Если Святой прав.
Ты можешь задать вопрос любому маньяку–убийце со стажем. Если успеешь. И он(а) скажет тебе удручающую правду. Со временем, в конце – всё превращается в рутину.
На зеркале влажные отпечатки крови и ещё чего–то. Бритый лежит под зеркалом. Он пытался вставить себе под кожу пластиковые грудные импланты. Самостоятельно. Холодные пальцы всё ещё сжимают короткий  кривой нож. Ну, что я могу сказать… У него получилось наполовину.
Огромная тёмная рана на внутренней стороне левого бедра. Член Бритого в ране. Что тут произошло?
Из угла мне подмигивает красный глазок камеры. Скрупулёзно ищу интерактивную панель. Мне не нужен пароль. Седой не успелА выйти из аккаунта. Запись продолжается. Съёмка транслируется прямиком в Сеть.
Кровь ещё идёт.
Я немного перематываю. Смотрю.
Бритый наряжается. Он красуется перед зеркалом. Танцует вместе с куклой. Заряжает капсулу в пистолет инъектора. Укол в шею. Движения становятся более развязными и безумными. Психи в голове Бритого разминаются, постепенно захватывая контроль. Он хватает нож. Колеблется. Режет грудь. Пытается вставить импланты. Выходит наполовину. Он злится, шатается. Кровь стекает на живот. Он со злостью кромсает Куклу ножом. Возвращается к зеркалу. Начинает ласкать отражение. Вплотную. Парень Седой целуется с девушкой Бритой. Всё жарче. Он трётся пахом о стекло зеркала. Уже долбит яростно. Проводит ладонью по лицу в отражении и смеётся. Вонзает нож в бедро. Давит вниз. Неуклюже засовывает хер в рану. И ****. Занимается любовью со своей мечтой.
– Когда–нибудь я обниму её по–настоящему.
Он **** себя в рану. Но недолго. Бритый опускается на колени. Ложится на бок. Сворачивается. Предсмертная дрожь прошибает тело. Кровь течёт. И очень скоро вхожу я. Тень со шрамами на лице. И теперь я смотрю на то, как я смотрю на себя, смотрящего запись, где Бритый ебёт себя в рваную рану на ноге.
Я достаю пакет. Святой взгляни на это.
И я понимаю, что я устал. Это была бесконечная ночь. Я устал.
Смертельно устал.

–211– Интерьер –
Если мне суждено умереть – пусть мир исчезнет вместе со мной. Мысль, объединяющая всех. Потому что нет никакой высшей цели и наполненного смыслом будущего за пределом короткого срока, что жизнью называется.
Когда живёшь без интереса. Когда существуешь без смысла. Даже простые, бытовые, обыденные действия становятся непосильными. Будто ты под водой. Вцепляешься в размытое вязкое дно. Пытаешься поднять его на поверхность. Дышать тяжело. Вдохи и выдохи становятся неявными, тихими, едва уловимыми. Так крылья пчелы пытаются создать ураган в штиль. Запахов нет. Звуки однообразны. Изображение блекнет и отодвигается всё дальше. Будто падаешь в колодец.
Поллица. Жирный. Скользкий. Красивый. Забитый. Робот.
Их смерти – вот, что держит меня здесь. Сладкое предвкушение.
Теперь я живу на 202 этаже. Огромная квартира. Кислород поступает по вентиляционным каналам, защищая меня от высотной болезни. Две спальни. Три гостевые комнаты. Кухня. Комната для «игр». Сауна, с небольшим бассейном. И ещё дохуя чего. Разницы нет. Я пользуюсь только одной комнатой. Что–то типа кладовки. Тут есть окно и интерактивная панель. Ещё алтарь. Там – внутри прозрачного герметичного куба – три–четверти головы Святого.
Глаза моего брата выцвели. Он потускнел. Распух. Уже ссыхается. Течёт. Червоточит. Он больше не говорит со мной. Молчит с раскрытым ртом. На полу матрас, выполненный в виде переплетённых обнажённых человеческих тел без лиц. Материал – смесь натуральной кожи, меха, силикона и латекса. Наверно.
Интерьер – яркая реклама популярному стилю минималистичный контра–мортем. Все оттенки чёрного, перепрыгивающие через серый, доходящие практически до белого. В очередной раз убеждаюсь, что белый – лишь единица в минус бесконечности чёрного.


–212– «СОИТ-ИЗИ» –
Я весь в Сети. В виртуальном пространстве. Я так долго искал. Я вынюхивал по подворотням. Я общался с биомусором, вступая в сомнительные соглашения. Но никогда я не был в опасности. Потому что я могу двигать мир, то есть себя настоящего. Этот мир. Только этот, пока. Быть неуязвимым довольно скучно. Шутка.
Я нашёл его. В круговороте текстур и кодов программ под названием – «СОИТ–ИЗИ».
Я создаю профиль и загружаю ЕЁ вульгарные фото. Минимум информации о себе, чтобы не вызывать подозрений. Несколько нарочито грубых и глупых следов в информационном шуме – по той же причине.
Я больше не читаю книги. Ненавижу эти ****ые сочетания чёрточек, вызывающие наркотический самообман.
И я пишу ему:
– Привет.
–пРИВЕТ, – отвечает он.
– Я никогда этого не делала, и немного стесняюсь : ))) Мне понравились твои фотки. У тебя такая необычная стрижка. И… Короче приезжай ко мне, потрахаемся :***
Он не отвечает. Наверно изучает профиль.
Она входит ко мне в комнату. Всё в дыму. Всё в пепле и окурках. Я сижу на матрасе, спиной к стене. Голова вздёрнута к потолку. Мои зрачки с розовыми линзами, уже на двух глазах, мелькают во мраке. Управляют голограммами на интерактивной панели.
Вечер. За окном лилово–серое бельё туч не прикрывает соблазнительных изгибов обнажённого космоса. Прямо на уровне моих глаз, сверкая жёлтыми и красными огнями, проплывают тёмные громадины дирижаблей. Жуткие странные механические рыбы.
– Ты будешь есть? – спрашивает она.
– Не сейчас.
Она выходит.
Он молчит. Наверно, смотрит фото. Там, где она облизывает губы, а пальцы едва прикрывают соски, сжимая гладкую бронзовую кожу. Или там, где она стоит на коленях. На ней ошейник с чипами. Голова запрокинута. А когти яростно впиваются в натянутые ягодицы, прикрывая послание, что я однажды оставил… Или…
– Это не ты на фото, – пишет он.
– Я.
– Докажи.
– Как?
– Пришли фото, где ты большим и указательным пальцами правой руки держишь свой язык. И теми же пальцами левой руки растягиваешь левый глаз. Только быстро.
– НАМИИИИ! – кричу я.
– Чтоооо?
– Иди сюда, быстрей!

–213– Пыль –
Забыл тебе сказать. Она – это Нами. Писечка. Та малышка. Я рассказывал ей историю про маму ночью. Она ушла от Усатого. Теперь она проститутка. Довольно мудрое решение для столь юной особы. Я оплачиваю её время. Без скидок. Она на эти деньги покупает нам еду и прочую ***ту. Самовольно. Так что – мы обычная нормальная семья. Писечке понравилось то, как я оставлял на ней послание. И особенно то, что я сделал с ней после. ****ая больная извращенка.
В моей жизни больше нет конфликта. Я счастлив. У меня есть сила, чтобы убивать – и я убиваю. Тебе это не понравится, но я не смогу больше насыщать тебя драматизмом.
Входит Писечка. Снова. Я настраиваю линзы.
– Сделаем пару фото.
Нами вопросительно поднимает брови. Фото готовы и отправлены ему.
– Кто тебя фоткал?
– Подруга, а что?
– Хорошо, – отвечает он: – Но сейчас у меня нет времени. Давай позже.
Я закуриваю.
– Ты всё делаешь не так, – говорит Писечка и садится мне на колени: – Предоставь его мне – и скоро он будет здесь.
Её губы натыкаются на мой палец.
– Ты моя киска.
Пока Нами соблазняет его – я покрываюсь космической пылью. Пыль образуется даже в замкнутом закрытом помещении – меня это пугает. Одна четверть пыли – неизвестного происхождения. Это ужасно до жути. Наше неведенье. Я не могу… Не в силах отделаться от чувства, что я марионетка. Я могу разложить что–угодно на молекулы. Но это сила управляет мной, а не наоборот. Она не предоставляет мне выбора. Я не могу от неё отказаться. Я снова вру – ведь я несчастен. Шучу. Я  – Мёртвый. Ты никогда не узнаешь правды. Ни о себе. Ни о ком.
Тёмное окно. Белая занавеска. Там – в облаках над облаками. Оно маленькое, но я вижу чётко. Тёмное окно. Абсурдная прямоугольная дыра в небе. Белая занавеска развевается против ветра. Неправильно. Алогично. Будто внутри неё каркас из ломанных геометрических фигур. Лагающая текстура из нескольких огромных повреждённых пикселей.
Пока Писечка соблазняет его в «Соит–ИЗИ» она ходит по комнатам в стрингах. Я вижу послание. Послание директору детского дома.
– НЕ ЗВОНИ НАМ БОЛЬШЕ, – на левой.
– ПОЖАЛУЙСТА, – на правой.
Я вырезал это ей на заднице, и она полюбила меня.
Женщины.

–214– Поллица –
Пока Писечка соблазняет его. Я собираюсь на прогулку. Предметы над алтарём Святого приходят в движение. Маленькие предметы из металла. Снизу они кубические. Сбоку – пирамидальные. Сверху – шарообразные. Днём – они чёрные. Ночью – они белые. Моё равновесие.
Я ставлю их друг на друга. Собираю тонкую башню. Она держится на моих мыслях. Моя шаткая гармония. Мой домашний очаг.
Я концентрируюсь на устойчивости башни, пока меня нет дома. Просто, чтобы было меньше соблазна использовать силу. Просто, чтобы не расщепить всё вокруг на кварки. Просто, потому что я люблю растягивать удовольствие. Просто, потому что – иди на ***. Просто… Ахах. Хватит.
Моё шаткое равновесие. Моя чёрная башня становится белой. Ночь пожирает Энгельгарт. Я брожу по лабиринту из холодного металла, пластика и камня. Тысячи огней информации врываются в моё сознание. Но у меня нет. Ни чувства. Ни мысли.
Если чего–то слишком много – в итоге ты выбираешь ничего.
– Он будет у нас через час, успей вернуться! – сообщение от Нами. Моя Писечка.
Улыбка натягивает шрамы.
Я успеваю. Успеваю, чтобы открыть ему дверь.
Он стоит в коридоре. За его спиной левая и правая полоски дверей устремляются в параллельную мрачную бесконечность. У него в руке бутылка дешёвого бухла, которое выглядит, как дорогое. Но мои линзы не наебёшь. Он пришёл, чтобы трахнуть Нами, но получит ответ на главный вопрос жизни.
Я улыбаюсь ему. А он уже не может шевелиться.
Это Поллица.
Я ощущаю, ускользающий от праведника эротизм момента.
Ты никогда не узнаешь, что сошёл с ума. Но я бы заметил. Ведь, я – совершенно нормальный человек. Потому что, когда они там ходили. Когда дышали на стекло с другой стороны реки… Но это уже потом. Это потом.
Я приглашаю Поллица войти. Провожаю в комнату, наполненную дымом, смрадом и мерцанием голограмм. Я даю Поллица полюбоваться головой Святого в кубическом алтаре. Поллица к сожалению не может вякнуть ни одного ебучего словечка. Но его глаза… В них всё.
Моя башня в равновесии.
Я слышу нервное, частое, шумное дыхание Нами за спиной.
Я не даю Поллица ни вдоха, ни слова.
Окно распахивается перед его онемевшим полулицом. Я помогаю ему сделать шаг. И ещё шаг. Он на карнизе. Ветер хлещет полпричёски и полбороды.
Я подхожу сзади. Вплотную. Запах пота, прибитый к телу гвоздями приторного парфюма.
Я шепчу ему: – Ты забыл упасть.
Я легко, почти случайно подталкиваю его. И отпускаю.
Нами бросается к окну. Мы смотрим вниз.
Бултыхающееся тело извергает крики животного безнадёжного ужаса. Конвульсирующий полутруп пролетает вдоль мрачных стен. Мимо порхающих зелёных и жёлтых фонарей. Мимо уютных огней квартир.
БЛАММММ! Поллица въёбывается головой в выступ металлического каркаса. Дёрганье тела больше не обременено сознанием. Крик обрывается. Поллица вертится колесом, как манекен, мечтающий стать цирковым акробатом. Он исчезает в болоте чёрных облаков.
– Ты забыл упасть, – повторяю я.
– Ты слишком заморачиваешься, котик, – Нами целует меня в щёку.
– Что?
– С твоими силами… ТЫ мог бы сделать всё гораздо проще.
– Ты права Писечка, – я уворачиваюсь от настойчивого соблазнения:
– Как всегда.
Первое анспасение.

–215– Жирный –
Вечер. Мы с Нами идём в кафе. Я Мёртвый, но чувствую себя живым.
Нами смотрит на меня. Снова смотрит. Хмурится. Улыбается.
– Когда ты идёшь, – говорит она: – Левой рукой ты машешь вперёд–назад, а правой влево–вправо. Ты не замечал?
– Да, нет.
– Это смотрится ****ец, как странно, даже жутко. Будто от двух разных людей отрезали по половине и сшили вместе.
– Ты у меня такая фантазёрка, – мои губы касаются её носика. Она краснеет.
Я заказываю бокал вина. Я давно не пил. Нами берёт себе бутылку ликёра. Напитки привозит к столику робот, который похож на человека, как тумбочка с древним телевизором сверху, где по экрану снежат помехи и показывают лицо андрогина, нарисованного умственноотсталым стариком, незнающим кто такой андрогин. Но это не важно. Я расплачиваюсь кольцом. У меня их два. Моё и Святого. На безымянном пальце безымянной руки на безымянном теле в безымянном мире.
Мы на втором этаже торгового центра. Столик у окна во всю стену. Там – внизу, оживлённая улица. Там люди притворяются, что они машины. А машины, что они люди. Гаджеты, киберпротезы, кожа и яркие электронные цвета. Море, океан информации. Мимо окна, над улицей проносятся четыре вагона монорельса.
Я жду, когда он выйдет.
Нога Нами ласкает мою ногу под столом. Гладкая тонкая ножка. Нами уже слегка пьяна. Мой бокал девственно не тронут. Я выпью, когда всё будет сделано. Развратными и одновременно стыдливо–милыми ужимками мимики Нами намекает. Она намекает, что было бы неплохо мне выебать её в кабине общественного туалета. На такое предложение могу ответить лишь ухмылкой. Потому что я – Мёртвый.
Раньше от девушек мне была нужна только ебля. Теперь – это ****ая скука. Получить тело для траха смехотворно легко. Сейчас моё восприятие девушек окрашено в глубокие тона интроверсии. Мне больше нравится владеть их психикой. Их душами. Мне нравится осознавать, что Нами хочет меня. Мне нравится осознавать, что я могу взять её в любой момент. Когда захочу. Но самое приятное – я могу ей отказать. И оставить томиться с влажным жаром между ног. Оставить бессильно смотреть на мечту, которую она больше не получит.
Я качаю головой. Нами надувает губки. Теперь она любит меня ещё сильнее. Я знаю.
Он выходит.
Жирный. Жирный выходит из фитнес–клуба «БЕХЕМОТ». Он похудел. Модная стрижка. Но всё те же жадные, грязные мысли под ней. Ненасытная корысть. Жирный покупает в Фаст–Кафе горячий сочный мясной бутерброд. Подносит угощение ко рту. Пускает слюни предвкушения. Я легонько веду пальцем в сторону. Бутерброд падает под ноги прохожим.
– ****ый!.. – орёт Жирный.
Дамочка острым носом туфли пинает бутерброд под колёса машин. Секунда – и еда превращается в раздавленное месиво.
– Это ты… – я забираюсь Жирному в голову.
Он вздрагивает. Озирается. Всматривается в лица.
– Это должен был быть ты… – нашёптываю Жирному в слегка похудевшее сознание.
Жирный вертится, как задница на огне. Врезается в мужика в очках. Спотыкается о свои ноги. На него смотрят, как на ****утого.
– Ты забыл размазаться… – я посылаю в мозг Жирному мёртвую голову Святого. Три четверти.
– Он спас тебя, а ты его убил… – случайно я заглядываю в ящик памяти, где Жирный хранит воспоминания о той ночи. Сразу выхожу.
Я – Мёртвый, но мне невыносимо больно видеть Святого ещё живым. Его глаза, наполненные непониманием и надеждой. То, как он звонил мне, а они ржали. А потом глухие звуки ударов и слова… Вспышки и грохот выстрелов… Журчание крови…
Жирный поднимает глаза. Он видит меня в торговом центре через дорогу. Видит моё мёртвое прошрамированное улыбающееся лицо за стеклом.
Но он не видит, как справа для меня и слева от него поднимаются в воздух две тонны металла, механики и электроники. Машина, напоминающая огромный кроссовок.
БДААААЖЖЖЖ!!!! Бампер тачки превращает Жирного в кожаный мешок, наполненный переломанными костями. Но машина не падает. Она парит жопой кверху, передом придавливает уёбка к тротуару. Я веду пальцем, и машина движется вбок. Она размазывает Жирного по асфальту. Так ребёнок растирает жука по столу. Ручьи жёлтого жира и крови. Змеи кишок. Некоторые кости с ошмётками мяса уже становятся добычей бродячих собак.
Паника. Суматоха. Крики. Люди шарахаются от машины. Кто–то успевает отпрыгнуть. Кто–то нет.
Я отшвыриваю машину и разъёбываю какой–то бар вместе с отдыхающими там людьми.
– Теперь, я не слишком заморачивался?
– Нет, – Нами хватает меня под столом за член своими тонкими длинными когтистыми пальчиками: – Так уже лучше.
Я выпиваю бокал до дна.
Второе анспасение.

–216– Скользкий –
Две чёрные змеи сплетаются и вылезают из его рта. Заползают обратно. Змеи обвиваются вокруг его рук и ног, как гнилые надежды обнимают мечтателя. Змеи роют в нём тоннели, прошивают плоть, как трубы в канализационной подземке, как провода в трансформаторной будке, как нитки в платье у швеи с синдромом бешеной руки. Я не даю крови вытекать. Рано. Ядовитые змеи роют. Я не даю им кусать. Слишком рано.
Он лежит на потолке. Мычит, пускает слюни и желчь. Захлёбывается от огромных живых трубок в его пищеводе.
Дома моя башня равновесия – идеально ровная.
За окнами я вижу окна. Только другие. Длинные и тонкие. Вместо стёкол – материал, напоминающий целлофан, облепляющий лицо мертвеца.
– Древние книги были относительно правы по поводу дьявола и ада, – говорю.
Булочки Нами прилипли от пота к чёрному стеклянному столу. Тонкие ножки раскинуты, обнажая лукавую розовую улыбку. Вельветовая маечка спущена на живот. Она ласкает пальчиками торчащие бардовые соски. ****ая извращенка. Моя ЛЮБИМАЯ ёбаная больная извращенка. Она дёргается под рваный электронный ритм музыки. Кайфово, с наслаждением, прикрывает глазки и надувает губки, когда индустриальные синты воют, лязгом и визгом рисуют тритоновые аккорды.
Мне приходится кричать, чтобы заглушить музыку.
– Только душу ты теряешь не после смерти, – ору: – Ты умираешь внутри, пока живёшь. Если поддаёшься соблазну животных желаний. Если не видишь ничего дальше материального, дальше этой жизни. Тогда сознание покрывается тьмой. Ты больше не знаешь, что хорошо, а что плохо. Ты не знаешь куда идти, и что делать. Все дороги открыты. Но ни одна из них не удовлетворяет тебя. Зачем бы ты ни гнался – тебе всегда будет мало. И будет тьма даже днём. И будет скрип зубов. Твоих. От злости, безнадёжности, тоски, одиночества и скуки. ТЫ будешь притворяться живым и плясать, плясать… ТЫ будешь бросаться на всё подряд, пока совсем не запутаешься. Не к чему стремиться. Нечего ждать. И внутри тебя уже нет. Потому что ты – в аду.
Он отвечает мычанием. Глаза выпучены от ужаса. Настойчивая пульсация за глазницами. Змеи хотят выйти наружу.
– Это написал Святой, – кричу: – И он бы написал ещё, если бы ты не убил его.
Скользкий не отвечает. Забыл сказать. Мы с Писечкой в гостях у Скользкого.
Змеи выходят через глаза. Я отпускаю контроль. Они жалят его. Кровь Скользкого льётся мне на лицо. Я закрываю глаза. Улыбаюсь. Русла моих шрамов наполняются красной водой.
Я ложусь на пол. Я – гораздо менее живое отражение Скользкого, распятого чёрными змеями на потолке. Я спускаю штаны. Потом трусы. Я готов к спариванию. Миллиарды лет эволюции, существования мира – всё ради этого момента. Жизни и смерти сотен моих предков отданы, чтобы я вышел на сцену и сыграл свою роль. Я не имею права их подвести.
Я не имею права бояться жизни.
Нами не верит. Писечка не верит своему счастью. Она сжимает бёдра. Нетерпеливо трёт ляжками друг о друга. Моргает. Облизывает губки.
Я едва заметно киваю. Одними глазами.
Радостный стон. Секунда – и она скачет на мне. Влажная и горячая. Такая сладкая. Она сбрасывает маечку. Колени растопырены, как у гигантского кузнечика. Она скачет. Мокро и неистово. Её гладкие изгибы скользят по мне, вызывая трепет, сковывающий дыхание кандалами наслаждения. Мои руки изучают её всю. Хотят разорвать. Поглотить. Впитать.
Она откидывает голову назад. Затылок ударяется в спину между лопатками. Она сладко стонет. Писечка Писечки скользит вверх–вниз. Чавкает, как изголодавшийся зверь.
Кровь Скользкого льётся ей на грудь. Ручьи текут по животу. Заполняют пупок. И ниже – туда, где в древнем танце изгаляются наши тела.
Скользкий ещё мычит.
– Ты забыл отравиться! – кричу я ему.
Струя спермы заполняет лоно Нами. Она изгибается и дрожит, и кричит. Сама жизнь счастливо и удовлетворённо беснуется в ней сейчас. Она кричит, рычит и хрипит. А потом без сил падает на меня. Нежно обнимает. Моя девочка.
Мы с Нами моемся в душе Скользкого. Наши вещи забрызганы кровью. Но кто узнает, что это не элемент стиля?
Писечка улыбается мне иначе. Она теперь думает, что я ей принадлежу.
Я подхожу к двери.
– Нет, – она останавливает меня: – Давай по–другому.
– Как?
– Я хочу летать, – она подходит к окну: – Ты же удержишь меня? Ты же сможешь не дать мне упасть?
– А ты проверь.
Нами залезает на подоконник. Открывает окно. Ветер яростно трепет маечку цвета пустоты. И волосы цвета безнадёжности. Она едва держится на ногах.
Скользкий валяется на полу. В крови. В нашем брачном ложе. Змеи внутри него мертвы, как и он.
Нами выносит ногу на улицу. Под ней десятки этажей. Люди внизу, как атомы.
Она делает шаг…
Не падает. Смеётся. Оборачивается. Прыгает по атмосфере. Поднимается всё выше. Я подкладываю ей под ноги воздушные ступени безопасности.
Я вылезаю. Сажусь на карниз. Ноги висят над пропастью. Глубокая шумная ночь. Ночь гулянок убийств и разврата. Только ночью Энгельгарт живёт по–настоящему. Буйство электрических огней в непроглядной темноте. Тела и механизмы среди бесконечных переплетений стен. Дирижабли и звёзды. Туманная даль, подогревающая воображение.
Камеры, которые могут нас засечь – я заставляю отвернуться. Людей, что могут нас заметить – я принуждаю заняться неотложными бессмысленными делами.
Нами летает и бегает по воздуху. Мимо окон, балконов, переходов, лестниц и кондиционеров.
– Ты что бог? – кричит она и захлёбывается смехом.
Сигарета проскальзывает в мою улыбку. Вспышка огня облизывает уродливое лицо.
И я шепчу:
– Не совсем.
Третье анспасение.

–217– Красивый –
Нами не пьёт. Писечка не курит. Странно. Почему? Она думает, что я знаю. И она права. Она думает, что всё будет иначе. Она ошибается.
Башня в равновесии. Я смотрю на три–четверти гнилой головы Святого в прозрачном кубе.
Те, кого он спас, убили его.
Я не вижу тут драмы. Обречённая на смерть букашка – подохла. Ничего страшного. Естественная и прекрасная воля хаоса.
Не заблуждайся. Я не мщу за Святого, убивая бывших коллег. Я играю в это. Но не чувствую праведного гнева и удовлетворения. Я ненавижу мир. Я выражаю ненависть через убийства.
Никакого конфликта.
Нами часто блюёт. Почему? Почему у Нами растет живот? Почему? Я даже не знаю. Правда. Я даже не знаю.
– Что увидел Святой? – спрашиваю у него.
– Я не знаю! НЕ ЗНАЮ!!
Он знает. Я могу прочувствовать его мысли. Выебать всю память. Но я хочу, чтобы он сам рассказал.
В подпольном секс–клубе. В особенно извращенском секс–клубе. Я заставляю всех остановиться. Мрак. Искусственный туман, напичканный агонизирующими огнями. Запах ебли. Запах сигарет. Запах мяты.
*** Красивого торчит в анале у Ебливойжопы. Её язык ласкает соски Дерзкихсисек. Лицо Сисек накрывает мокрая ****а Стройняшки. Лысаятатуха **** Стройняшку в рот страпоном. Ремни, с короткими шипами к телу, крепят инструмент к бёдрам. Таинственныеглаза сидит в стороне на коленях. Она снимает происходящее на древнюю видеокамеру.  Чёрная металлопластиковая трубка ведёт от таинственного глаза к сверкающему окуляру объектива. Свободная рука внизу. Она просовывает в щель самотык, в виде вытянутой головы её отца (я вижу её мысли).
Все они на белой кожаной софе. Они вмёрзли в пространство в пылу жара. Мне просто нужно задать пару вопросов.
– Ты меня обманул, но это не важно, – говорю я Красивому: – Я просто хочу знать, что увидел Святой.
– Да не знаю я ****ь! Я не знаюююю!
– Наука исследует мир, разрезая его на меньшие и меньшие кусочки. Нет более неправильного подхода. Всё работает и существует только в союзе. В связи. В синтезе. Отдельная деталь никогда не объяснит целое. Молекула пластмассы от кнопки на мониторе, не объяснит природу изображения, которое там рождается. Кусок мозга не объяснит природу воображения. Не объяснит, как электричество, такое же, как в фонаре, вибраторе, молнии производит на свет целый мир с прошлым, будущим, сложными чувствами и тем, чего ещё не существует. Мир, называемый человеческим сознанием… Ты не хочешь говорить, значит я буду рассказывать.
Башня покачивается. Я вздрагиваю. Раньше я никогда… Раньше я… Не важно. Нельзя всё контролировать. На самом деле нельзя ничего контролировать.
– Если отключить гиппокамп в мозгу, – говорю я: – То человек не сможет запоминать новое и потеряет связь со старыми воспоминаниями. Если отключить гиппокамп – ты будешь в вечном настоящем.
Я демонстрирую. Отключаю гиппокамп у Ебливойжопы. Её ****ские глаза наполняются радостью бытия. Морщины переживаний разглаживаются. Ей больше ничего не надо. Нет пугающего будущего. Нет угнетающего прошлого. Разве только её жизнь становится ещё более бессмысленной. Если такое вообще возможно. Её радость меня раздражает. Я заставляю всю кровь из тела перелиться в голову.
Ебливаяжопа высыхает. Голова уродливо надувается. Жуткий лилово–красный шар. Будто она очень много бухала, а потом её ещё жёстко от****или. И конечно не забыли примотать скотчем куски сырого мяса ей к ****у. Так это выглядит. Кровь находит пути. Прорывает их в костях черепа, глазах, рту, ушах, носу и коже. Пути излияния.
– Я всё расскажу, не надо больше! – орёт Красивый.
– Нет, подожди, – я заставляю его рот схлопнуться. Зубы въёбываются друг в друга. Звонко. Сильно. Одни выворачиваются, разрывая дёсны. Другие крошатся.
– Подожди, – говорю я Красивому: – Теперь моя очередь рассказывать.
Нами вертит попкой вокруг шеста в бликах светомузыки. Ей весело.
– Внутри каждого из нас живёт два человека. Один ничего не понимает, но много говорит. Он пытается объяснить необъяснимое. Пытается найти смысл в бессмыслице. Он обманывает себя. Другой  всё понимает, но он нем. Он – настоящий ты. Но телом правит первый. Второй очень редко выходит в свет. В каждом из нас живёт два человека. И если разрезать мозолистое тело, соединяющее левое и правое полушария мозга – каждый из них получит по половине туловища, по руке и по ноге.
Я демонстрирую. Я аккуратно разрываю мозолистое тело в мозгу у Дерзкихсисек.
Её правая сторона. Рука и нога. Бросаются к выходу. Спастись. Убежать. Но левые не дают. Они тормозят. Останавливают. Им хорошо здесь. Левые пальчики проникают в сладкую ****ёнку. И играются. Играются. Правая рука хватает левую. Ужас и тревога на правой стороне лица. Злорадное счастье обречённого на левой. Будто две разные маски сшили в одну. Руки сражаются. Ноги брыкаются. Левая рука бросается к шее. Сжимает горло. Проникает длинными когтями под кожу. Хрип. Левая сторона рта издаёт ворчание. Нечленораздельное, вызывающее жгучий тягостный стыд бормотание. Там нет слов. Но я знаю, что оно значит – нет смысла трусливо ждать смерти и надеяться на спасение.
Либо живёшь по–настоящему, либо сдыхаешь. Никаких полумер. Никакого приспособленчества. Никакого выживания.
Правая сторона рта умоляет. Она кричит. Правая рука бьёт по левой. Тщетно. Ногти уходят лишь глубже в дыхательные пути. Хрип. Влажный клёкот. Кровавое бульканье. Два человека в Дерзкихсиськах трясутся в агонии, как один. Миг – и там уже никого.
Красивый плачет. Не сдерживаясь. Потеряв всё достоинство. Как ребёнок.
– Есть участки мозга, которые вырабатывают дофамин, – говорю: – Это нейромедиатор. Гормон удовольствия. Он решает, что хорошо, а что плохо для тебя. Кайф – это охуенно. Но если его слишком много… Можно умереть. Умереть от счастья.
Я демонстрирую. Я наполняю мозг Стройняшки дофамином, что бы это ебучее слово ни значило. И глянь…
Она так счастлива. Орёт. Хохочет. Стонет. Извивается. Выгибается. Хватается за грудь. Простирает руки, вдохновенно обнимая мир. Блаженство одухотворяет лицо, когда сердце разрывается, как старые застиранные трусы изнасилованной. Наверно, это самая хорошая смерть. Если деградировать до мысли, что смерть бывает хорошей.
Если ты думаешь, что я играю – ты ошибаешься. Это ****ое мясо, случайно получившее человеческий мозг, убило Святого – лучшего человека, что созерцал этот зассаный свет. Я не дам им жить и делать вид, что нихуя не случилось. Месть моя праведна, честна и благородна. Убийство –  самое гуманное, что я могу с ними сделать.
Красивый хочет упасть. Я не даю. Он хочет закрыть глаза. Я распахиваю ему веки. Его сухие красные глаза, поцелованные ужасом, будут смотреть до конца.
– Пустые коробки, – шепчет Красивый.
– Что?
– Пустые коробки… МЫ носили пустые коробки. Вот, что увидел Святой. Ему не понравилось, что наша работа не имеет смысла. Вот он и начал выёбываться…
– Пустые…
– Ну, не совсем пустые… Они были набиты всякой ***той. Мусор и прочая поебень. Главное, чтобы они были тяжёлыми. Мне то похуй, что носить – лишь бы платили.
– Это…
– Ты что ****утый? Так устроен мир. Технический прогресс на данный момент способен обеспечить всем нормальную сытую жизнь и достойный промежуток свободного времени. Но люди у власти не хотят нормальной жизни для всех – они хотят охуенную жизнь для себя. Вся наша работа на Складе имеет единственный смысл – заебать нас. Чтобы у нас не осталось ни сил, ни мыслей на другую жизнь. Все так живут – значит это нормально. Ничего подозрительного. По–другому нельзя. Они пытаются нас убедить, что мир ещё фурычет… Что всё развивается и работает… Что мы знаем, куда идём… Они боятся, что если мы проснёмся, то отнимем у них райскую жизнь… Мне то похуй. Меня всё устраивает. А вот Святой… Ему не понравилось. Так что – он сам виноват.
– …
– Какой же ты ****утый. Как и он. Я думал, вы знаете, где работаете. Знаете, как всё устроено.
Я не знаю. Я не понимаю. Не хочу понимать. Моя левая рука с растопыренными пальцами открытой ладонью взирает на Лысуютатуху. Я что–то делаю с ней. И что–то происходит. Что–то страшное и неправильное. С её генами.
Её лицо превращается в посмертную фотографию. Томные ноги рассыпаются землёй. Буквально. Руки разливаются водой. Торс превращается в вязкую, вонючую, пирофорную массу, выпускающую чёрный дым. Сиськи сдуваются и проваливаются. Лицо покрывается белой шерстью. Кожу на лысине протыкают рудиментарные рога. Я надеюсь, что она уже мертва. Но я не уверен. Это бормотание… Напоминающее молитву неверующего.
Я останавливаю сердце Таинственныхглаз. Она падает. Роняет камеру. Мёртвая и сексуальная. Тайна в распахнутых глазах становится заманчивей.
В этом подпольном секс–клубе. В особенно извращённом секс–клубе. Я смотрю на людей, которых остановил. Стоп–кадр в режиме реального времени. Кто–то ****ся. Кто–то смотрит стриптиз. Кто–то жрёт. Кто–то застрял в виртуале и пускает слюни в коматозе, получая дозу порночувств через Сеть прямо в чип в мозгу. Пёстрая толпа в пылу и мраке, в бликах света. Люди с киберпротезами и без. Все они видели, что я делал. Но смогут шевельнуться только, когда я уйду. Одурманенные виртуалом и психотиками, как же я их всех ненавижу. Похотливые животные, заблудившиеся во сне, ими же созданном.
Всё муляж. Всё нереально…
Но бар – он настоящий. И бухло настоящее. Старый, добрый спирт.
Я улыбаюсь Красивому.
– Ты забыл упиться… – говорю.
Красивый запрокидывает голову. Рот разрывается. Нижняя челюсть падает на пол. Бутылки плывут по воздуху. Переворачиваются. Они наполняют Красивого алкоголем.
Наполняют до дна.
До дна. До дна…
До дна.
Четвёртое апспасение.

–218– Близнецы –
Она гладит живот.
– Это твои дети…
Живот взбух.
– Близнецы… это будут близнецы…
Гримаса омерзения стекает мне на лицо.
– Ты опять заморачиваешься… Вся эта месть–***сть… Ты хочешь, чтобы всё было красиво, пафосно и взаимосвязано… Но в жизни так не бывает, тебе надо…
– Ты чувствуешь, как остывает вселенная? Я чувствую… Она разлагается…
– … тебе надо думать обо мне. Обо мне и наших детях…
– Сингулярность была вечной жизнью райской. Большой взрыв оказался смертью…
– … у нас заканчиваются деньги – тебе пора устраиваться на работу. И не на такую, где ты был, а… Ну ты понял. Что–нибудь респектабельное и перспективное.
– … теперь она мёртвая и изнасилованная валяется в пустоте, как прелестная юная девушка в ночном лесу между корнями деревьев… и она стыдит видящих… стыдит буйством невысказанной жизни… стыдит красотой, которой не суждено расцвести до конца…
– … нам нужна новая квартира, только своя. В более благополучном районе… Мы там всё обустроим… Чтобы наши дети не страдали, как мы. Чтобы они были счастливы…
– … вселенная остывает. А мы – лишь черви, что пожирают один из миллиардов её органов…
– … я конечно понимаю, что он был твой лучший друг, но не пора ли похоронить или выкинуть эту ****ую протухшую голову…
Я смотрю на Нами. Смотрю на Писечку.
Я подхожу ближе. Разворачиваю её спиной ко мне. Ладони скользят по её животу. Мягкий и тёплый шарик. Что–то пульсирует внутри.
– Близнецы значит… Думаешь, они уже могут чувствовать? – мои губы ласкают ей шею.
– Конечно… Они всё чувствуют и всё понимают.
– Это прекрасно. Я хочу, чтобы ты полетала вместе с ними. Пусть порадуются.
– Подожди, но мы не догов…
– Всё хорошо. Правда, – я нежно обнимаю её: – Ты права во всём. Я устроюсь на работу, мы сменим квартиру, всё обустроим. Я выброшу гнилую голову и буду думать только о тебе и о наших детях.
– Ты врёшь.
– Нет.
– А им не опасно?
– Дети растут, когда летают во сне…
– А наши будут летать наяву!
– Точно, – я целую Нами в носик, подталкиваю к окну:
– Иди, иди… Я хочу это увидеть…
Она залезает на подоконник. Открывает окно. Ветер.
– А ты поймаешь нас?
– Я уже вас держу – ты просто пока не чувствуешь.
Глаза Нами в этот момент. Писечка всё знает – я вижу. Но не может остановиться. Думает, что тревожные знаки в моём поведении – лишь игра воображения. Хотя, наверно – она просто ****утая. Она знает, но не хочет верить, что всё будет так, как будет. Она надеется.
Доброжелательность – самое жестокое и злое из манипулятивных средств, придуманных человеком. Некоторые позволяют себя убить исключительно из вежливости.
Нами гладит близнецов через кожу. Оборачивается. В последний раз. Делает шаг.
Я не ловлю.

–219– Кибербудущее –
Важны не действия, а результат. Результат для всех один – смерть. Следовательно, абсолютно не важно, что ты будешь делать.
Новая квартира. Второй этаж. Поближе к низу. Плотнее к смраду людских душ и бесконечному потоку тел.
Энгельгарт такой большой город. Пока полиция ищет меня в одном районе – я убиваю уже в другом.
Приходится отказываться от доступа в Сеть, но это очень дешёвая цена свободы.
Да шучу я.
Никто меня не поймает. Никто меня не удержит. Я легко убью всех. Никакие достоинства Сети не переплюнут удовольствие от путешествия по океану сознаний. По макросхемам душ.
Я ныряю, я ныряю…
Туда–сюда.
В ванне. В горячей воде. Я наг. Я мёртв. Чист. Свободен. Мои глаза открыты. Но вижу я не плесень в трещинках на сером потолке. Сознания. Переплетения нервных импульсов в органах чувств и фантазии. Так я ищу. Тех, кого ещё не убил.
Я ныряю. Я не закрываю кран. Гул воды. Она исчезает через открытый слив. И тут же пребывает из крана. Жизнь – это текучий процесс. Я бесцельно трачу воду. И мне приятно знать, что где–то люди умирают от жажды.
Энгельгарт такой большой город. Где–то царит кибербудущее. Где–то нет электричества.
Мир не подчиняется логике.
Подожди.
Ты не подчиняешься логике.
Делай.
Ничто не подчиняется логике.
Оставь. Отступи. Отпусти.
Уродливая маленькая комнатка и гигиенический узел. Мне достаточно.
Я вылезаю из ванны. Капли воды срываются с меня, как обжаренная кожа от урагана. Капли собираются в струи, исчезают в сливе. Я сух.
Голова Святого в центре комнаты. Три–четверти. Мне так трудно расстаться с ней. Потому что она ничего не значит для меня. Потому что она важна, как последняя память о самом дорогом мне человеке. Потому что я ничего не хочу. Потому что я желаю отомстить. Потому что сердце ещё бьётся. Потому что я – Мёртвый.

–220– Псевдосчатливая марионетка –
Я развесил зеркала. По стенам и потолку. Не помню зачем. Голова Святого. Я боюсь её потерять. Очень. Даже, когда я не свожу с неё взгляд – она ускользает.
Я вижу парк холодный. И пятна крови стелятся, как гнилые листья. Или листья шелестят, как крови затвердевшие ошмётки.
Я всегда всё проверяю. Я боюсь что–то упустить. Потерять. Забыть. Это не болезнь. Я вижу две реальности. ****ый кот в камере смертников. Не живой, не мёртвый.
Голова Святого. Здесь и нигде.
Я создаю мир, когда смотрю на него. Кто–то смотрит на меня, и я живу. Я удерживаю голову Святого в реальности, когда наблюдаю за ней. Я развесил зеркала, чтобы видеть её даже, когда отворачиваюсь.
Я могу убить всех. Методично. Постепенно. Но не хочу. Уже.
Когда девушка недоступна – ты хочешь её трахнуть. Когда она раскрывается, ты думаешь:
– Сделаю это потом. Я ведь могу сделать её в любой момент.
Когда угодно значит – никогда.
Я мечтал о власти. Теперь я способен управлять некоторыми силами природы. Вернее, я могу на время бросить камень моей телодуши, отклонив  поток энергий в нужную мне сторону. Печальная новость – я ими не владею. Я сам, как и все состою из сил и частиц. И как и все, я всё равно не знаю почему и как они возникли. Я просто маленькая часть необъятного. Псевдосчастливая марионетка.

–221– Забитый –
– Всё так точно рассчитано… Так удивительно, – говорю я ему.
– Не трогай их. Они не виноваты.
– Малейшее отклонение в каком–нибудь физическом законе, и всё разлетится к ***м.
– Пожалуйста… Я прошу…
– Он спас вас, а вы убили его. Так не должно было быть. Может, когда вы умрёте – равновесие восстановится. И он воскреснет.
Печальная новость – я могу заставить труп танцевать, но не могу вдохнуть в него жизнь.
– Не надо…
Я ничего не чувствую. Не как мёртвый, а постфактум.
– Наше сознание – это синтез мяса и электричества. Как оно создаёт нашу самость, глубины воображения, побуждения к действиям, многообразие сложных и лишних для банального выживания чувств? Как? Что заставляет наши сердца биться?
– Отпусти хотя бы дочку…
Я не могу никого отпустить. Я никого не держу. Я пресекаю телекинезом любое не нужное мне движение. Но не делаю их неподвижными.
Красивая жена Забитого смотрит на мужа. Смотрит странно. Правый глаз с пониманием. Левый с ненавистью.
Жена Забитого вся в татуировках. Она сидит на кровати. Край чёрной атласной ночнушки, с яркими голубыми полосками, приспущен, обнажая правую грудь полуторного размера. На груди татуировка – уродливая рожа чудовища, с раззявленной слюнявой пастью. Сосок на месте рта монстра. Красивая жена Забитого тяжело и быстро дышит.
На руках девушки двухлетняя дочка Забитого. Она вся в татуировках. Она тихо плачет. Тянется ротиком к соску, откуда недавно сосала молоко.
Забитый стоит на коленях перед кроватью. Плачет. Умоляет.
– Отпусти мою семью…
– Ты не понимаешь, в каком удивительном мире мы живём. Как всё идеально рассчитано. Вот, например, если бы мы были немного умнее, если бы наш мозг работал немного быстрее – он бы воспламенился от напряжения. Смотри…
Я делаю жену и дочку Забитого немного умнее.
Жена кричит и хватается за голову. Дочка падает на пол. Я не даю Забитому поймать её. Что–то жидкое и шипящее вместе с паром вырывается из их ушей. Красное. Из их расплавленных глаз. Красная пена стекает по щекам.
Жена бьётся на кровати. Маленькие пальчики на полу сжимаются и разжимаются. Животные стоны. Девочки затихают с раскрытыми глазами и ртами.
– Теперь, ты понимаешь? – спрашиваю у Забитого: – Неужели этот мир похож на бессмысленную случайность?
Забитый рыдает. Беззвучно. Над телами. В мясе ещё есть ток. Но жизни уже нет.
– Ты забыл задохнуться…
Лицо Забитого синеет, но уже не от татуировок.
Он вспоминает, что забыл. И он исправляет ошибку.
Я подхожу к окну. Дождь молотит в стекло. Чудесный осенний вечер.
Пятое анспасение.

–222– Инкогнито –
Жирный уёбок сталкивается со мной на улице. Потный и бухой уёбок. Он орёт на меня. Я могу распылить его жирную сущность на кварки. Но я извиняюсь. Он видит, что я слаб и орёт ещё громче, чувствуя превосходство. Да, покажи своё настоящее лицо.
Я могу убить их всех. Но что я потом буду делать. Один. Нет. Человечество будет жить. Оно будет меня удивлять. Я буду наблюдать за его тёмными, грязными, тупиковыми путями развития и смеяться, смеяться…
Моя трансцендентная деятельность в городе не осталась незамеченной. Я знаю, что образовалась секта, поклоняющаяся мне. Они называют себя «ДЕТИ ВЕЧНОСТИ». Они ищут меня, чтобы я их возглавил и указал путь.
Но мне никто не нужен. Я не хочу быть в центре внимания. Мне нравится наблюдать со стороны, из–за угла, из темноты, из шкафа, из–под кровати. Нравится наблюдать за теми, кто не видит. Я не хочу считаться с их мнением. Не хочу становиться иконой или оружием. Не хочу стирать моих человекоигрушек из жизни, чтобы обрести анонимность и покой. Меня всё устраивает. Я буду бродить среди толпы инкогнито, притворяясь бессильным, и наблюдать. Я буду осторожно играть в свои тёмные игры, пока никто не видит.
А сейчас я хочу проверить на месте ли три–четверти головы Святого. Мой якорь в реальности. Мой смысл жизни. Мой маяк во тьме.
Мы рождаемся, и нами начинают управлять люди, которых мы не знаем. Они где–то «там». Решают, как нам жить и умирать.
Набор событий. Вспышки чувств, как агония.
Мы грустим не как обречённые, а постфактум.

–223– Робот –
Однажды обязательно. Возможно, не сейчас. Возможно, не скоро. Но однажды обязательно.
Голова Святого на месте. Но она какая–то ненастоящая. Фальшивка. Это уже не он. Куда он ушёл? Куда я уйду?
Я делаю всё. Я делаю всё, о чём ты мечтаешь в самых смелых грязных снах. Я знаю. Я всё про тебя знаю и про всех.
Сначала всё так правильно и дружелюбно. Но когда никто не видит. Когда свет погашен. Становится тепло и приятно в разных местах. И хочется это сделать со всеми. Сделать всё со всеми. Упиться энергией жизни.
Когда я трахался с ними – мы напоминали насекомых. Много конечностей, переплетённых в паутину гротескного абсурда. И движения стыдные, недостойные человека, но такие естественно–природные. Ритм размножения. Никаких культурных иллюзий.
Тридцать дней осени – я воплощал воображение в жизнь. Это было так низко. Так восхитительно. Глубинные страсти и кошмары. Они лежали на поверхности. Я кайфовал недолго.
Когда можешь делать всё – не делаешь ничего. Слишком трудно выбирать.
Родители ждут. Родители ждут его у туалета в торговом центре. Но он не выйдет.
Робот ссыт. Это похоже на шутку. Не то, что робот ссыт. А то, что ты существуешь.
Я плаваю в приглушённом механическом шуме и какофонии голосов. И такое глухое невнятное бормотание. И тревога, на грани раздражения и обречённости отсутствием причин, для существования причин, когда время было… А потом вспышка. И…
В туалете даже не пахнет дерьмом и мочой. Странный туалет. Всё белое. Чистое. Робот смотрит на меня. Его маленький член висит между огромными безволосыми яйцами. Робот узнаёт меня.
– Ты забыл истечь… – улыбаюсь я.
Робот безразличен.
И он истекает. Истекает кровью, как потом, из каждой поры. Красной человеческой кровью.
Мы все вымрем прежде, чем изобретём осознанных роботов.
– Если он сейчас не выйдет – я опять привяжу его проводами к дну кровати на неделю, – глухо шепчет папа Робота маме Робота.
Шестое анспасение.

–224– Радостно –
Я всё сделал. Я всех убил. И мне было радостно… Если бы было.
Равновесие восстановлено. Но Святой не воскресает. Да и *** с ним.
Капли дождя деградируют по стеклу. Я наблюдаю за светящимся потоком людей и машин со второго этажа. Наслаждаюсь отдыхом и мрачностью вечера.
Сколько я не ел?
Голова Святого сзади.
Сколько я не пил?
Три–четверти гнили.
Четыре–пятых огромной рубиново–красной луны мелькает между домами. Кровавое пулевое отверстие в животе космоса. Я устал от агонии вселенной. Пусть она уже сдохнет.
В любой момент – всё может рассыпаться, исчезнуть и собраться заново. Так и происходит.
Я спускаюсь во внутренний двор. Запах сырого асфальта. Тлен камня. Гул. Лестницы в подвалы. Переплетающиеся над головой рёбра балконов и кондиционеров, как злокачественные наросты. Ржавая, покосившаяся детская площадка. Контейнер с помоями и два вонючих бомжа рядом. Я мог стать таким же. Я не выбирал свою жизнь. И не заслужил её. Как и они. Я даю им деньги. Прошу съебаться. Они не спорят.
Я выбрасываю голову Святого в мусорку. Косой белый глаз смотрит сквозь меня из–под объедков и засранной туалетной бумаги. Полуразложенные чёрные губы громко оглушительно молчат.
Ты старался ради людей Святой. Ты старался ради меня. Напрасно.
Проблему можно просто выбросить. В окно или в мусорку. Нами научила меня. Выбросить и не заморачиваться.
Я познал все физические удовольствия с помощью атомных сил. Теперь, мне ****ец как скучно. Попробую развлечься этой ночью, притворяясь обычным человеком. Отпраздную окончание кровавой мести. Или типа того.
Где–то позади, ещё до встречи со Святым, я потерял нить своей жизни. Мне остаётся скитаться. Делать одно бессмысленное дело за другим. Путешествовать из одного безликого ненавистного места в другое. Пока смерть не примет меня.

–225– Очки –
Я встречаю её на выставке искусства. Пустой зал. Информационный накопитель на невзрачном каменном пьедестале в углу. Там – внутри кода, уникальная коллекция. То, чего нет в Сети. Творчество бедняков. Грубые, наивные попытки найти красоту. Пустые старания никому ненужных людей.
Я подхожу сзади.
– Интересно?
Она вздрагивает. Оборачивается. Улыбка мелодии. Длинные светлые волосы. Большие круглые очки. Тонкие вытянутые черты лица интеллектуалки.
И она говорит:
– Я просто искала туалет.
Мы гуляем. И я ей нравлюсь. Не знаю почему. Она чиста. Умна. Наивна. Она накапливала теоретические знания. Отказывалась от спонтанных жизненных приключений. Говорила «нет» влажному жару половых сношений. Она думает, что упустила что–то. Сожаления не дают ей покоя. Бедняжка. Она ещё не знает.
Идёт дождь. Я долго и жадно нюхаю холодный ночной воздух. Она думает, что я романтик.
Мы голые в ванне. Шум горячей воды перебивает ненужные мысли.
– Не снимай очки.
– Ты хочешь… Так?
– Да, повернись…
– Аааахххх…
Она наклоняется. На коленях. Очки запотевают. Я промываю её дырочки с мылом. Она никогда не брила между ног.
Сочная долбёжка биомеханизмов, смазанных естественным маслом. Шёлковые волосы нимфы намотаны на мои пальцы, как удавка вокруг глотки счастливого успешного самоубийцы. Её лицо под водой. Я наблюдаю, как её жизнь превращается в пузырьки. Как они взрываются беззвучно над волнующейся поверхностью. Вырываю её голову из пучины, лишь чтобы она прохрипела:
– Ещё! Пожа…
Вниз на дно. Снова бульканье. И вверх. Я ебу её до безумия.
– Аааааа! Как сладко… да…
Мы обнимаемся на кровати. Голые, чистые, распаренные. Шторы отдёрнуты. Я наблюдаю, как люди занимаются бытовыми ссаными делами, в доме напротив. Переодеваются, едят, ебутся, курят, залипают в Сети через визуализаторы.
Дрёма гладит мои веки, но паранойя настойчиво не даёт поддаться соблазну. Что–то нет так. Что–то происходит. Что–то очень явное, но ненормальное. «Уже» ненормальное. Но как давно? И что…
А Очки всё ****ит и ****ит. Я называю её – Очки.
Мёртвая синяя голова. Я вижу её. И зеркала видят. Она смотрит из них. У меня больше нет проблем, как раньше. Мне не надо выживать. Но ответы…
–226– Абсурд –
А Очки рассказывает. В детстве. Её отца выкинули с работы. Он отрезал от себя маленькие кусочки. Он скармливал их сексуальной тёлке, обтянутой кожаными ремнями. С сосками, заклеенными изолентой. Он снимал всё на видео. Это было необходимо. Чтобы прокормить семью.
Очки увидела это. Она съебалась через окно. Там было не высоко. Она бежала через тёмные проходы. Люди на её пути были немы. Не как рыбы, а постфактум. Она остановилась у стекла, которое притворялось зеркалом. Мутное стекло с трещинами. Оно отражало с искажениями.
Очки поняла, что такое абсурд. Это реальность искажённая. Исковерканная. И реальность видит своё изуродованное отражение. Она осознает, что она не такая. Знает свою нормальность. Знает, но не понимает. Очки думала, что постигла абсурд. Зажёгся свет. Зеркало исчезло. По другую сторону стекла был он. Третий. Голый и жирный. Он дрочил свой маленький полудохлый ***, глядя на Очки.
Тогда она поняла по–настоящему. В абсурде всегда есть третий. Первое – реальность. Второе – искажённая реальность. Третье – тот, кто не отсюда. Тот, кто наблюдает со стороны. Тот, кто преследует свои цели. Тот, кто смеётся над тщетными попытками реальности познать себя через искажения. Смеётся и дрочит.
– …с тех пор я увлекаюсь… Хымммм… Странным искусством. Понимаешь? – Очки смотрит на меня. Понимает, что я её не слушаю. Улыбка стекает с её губ, как сперма с её же задницы одиннадцать минут назад. Она повторяет траекторию взгляда моего. Видит.
Голова Святого.
Я её выбросил.
Но она вернулась.
Святой вернулся ко мне. Ничто не окончено.
Очки падает с кровати. Обнажённая она больше не возбуждает сексуальные фантазии. Соблазнительные изгибы подкожного мяса трясутся, как у больного животного. Она пытается найти выход. Она падает и падает. Разбивает зеркала, откуда улыбается мёртвое лицо моего друга. Её нервы, её мышцы действуют иррационально и медленно. Как в кошмарном сне. Очки падает на пол. Очки ползёт на четвереньках. Очки ладонями давит очки. Она подносит окровавленные руки к полуслепым глазам и кричит.
Спустя две минуты я пишу кровью Очков извинения Святому пальцем на зеркалах.
Тлетворные губы шевелятся.
– Посмотри в окно… – хрип из могилы.
Я смотрю. И вижу.
Светящаяся в несколько этажей голографическая вывеска. Холодный дождь пролетает сквозь знакомое лицо.
Это Карандаш. Библиотекарша. Она давала нам со Святым книги. Я отдал ей книгу Святого. Карандаш выглядит лучше. Преображена богатством.
Карандаш держит книгу.
Она называется – «СВЯТАЯ».
Вывеска сообщает, что в библиотеке, где она когда–то работала, Карандаш будет общаться с читателями вживую и раздавать автографы.
И что–то подсказывает мне…
Хриплый голос из глубины забитых землёй губ подсказывает мне…
Я должен прочитать эту книгу.

–227– Карандаш –
Наглая сука.
– …удовлетворение личных потребностей является основой бытия человека…
Наглая тупая сука.
– …потворство страстям – это священная обязанность каждого, кто…
Я убью её.
В библиотеке много людей. Мы так близко друг к другу. Я чувствую запах каждого. Отвратный до притягательности.
Карандаш рассказывает о своей книге. Я читал. Она с****ила книгу у Святого. Я сам ей дал. Это иронично. И я бы простил ей заработок на трудах Святого, но она…
Она реверсивно инвертировала смысл книги. Она искорёжила послание, ради которого Святой дышал и страдал всю жизнь. Ради которого он умер.
– Каждый важен, как и все, – говорит она торжественно.
Это верно.
– Поэтому каждый должен заботиться о себе, не обращая внимания на других… – продолжает она.
Ошибка.
– Каждый важен, как и все, – писал Святой. И это означало – каждый должен заботиться о других, как о себе.
Те, кого он спас убили его тело. А эта наглая тупая сука обоссала своей протухшей менструальной мочой его душу. Его инфернально–метафизический сгусток. Его послание миру. Рецепт спасения для человечества.
Хорошо, что я не человек. И меня вся эта ***ня не касается.
А они пьют. Галлюцинатор из красивых бокалов переливается в их ненасытные желудки. Они все такие красивые.
Вооружённые охранники упали мёртвыми снаружи здания, когда я вошёл. Никто не заметил.
Я выхожу в Сеть через линзы. Я рассылаю электронные деньги на электронные счета родственникам погибших. Это их утешит.
Лабиринты полок с бумажными книгами. Сюда мы приходили со Святым. Чтобы читать и понять, что слова ничего не значат. Понять и читать дальше с удвоенным интересом.
Все эти красивые, молодые люди здесь. Они не прочитали ни одной книги. Я вижу.
Мода – вот почему они пришли.
Книги на полках изнывают от скуки. Бессмертие их гнетёт. Они больше не нужны. И они умоляют меня дать им покой.
– Я научу вас, как грамотно использовать окружающих, как подчинить себе их мысли, как заставить их испытывать счастье от возможности служить вам…
Аплодисменты. Вспышки. Воодушевлённый смех.
Почему–то все думают, что они будут на стороне управляющих. Наивные.
Всё не так. Не так. Не…
Я не хочу это слышать. Они потеряны. Они закапываются только сильней.
Я выдавливаю. Я выдавливаю чернила из книг. Они текут вязкой всезнающей массой черноты вниз по старинным деревянным шкафам. Оставляют пустые страницы.
Скриплю зубами. Нетерпеливо перебираю пальцами. Разминаю шею.
Карандаш видит мои глаза. Я заставляю. Узнаёт. Пугается. Не верит. Она стоит на балконе. Открывает рот, чтобы сказать…
Кокон из чернил накрывает её. Чёрное море. Чернила проникают сквозь поры. Сквозь все отверстия. Верхние и… И нижние. Хых. Чернила заменяют кровь и…
Короче, Карандаш подыхает. Чернила смывают её безвольное, никчёмное тело с балкона. Она падает на толпу. Все забрызганы чернилами.
Карандаш воображала себя хозяйкой жизни. Богом. Теперь она валяется в неестественной позе. Простая, обоссавшаяся и бесполезная. Спокойная и тихая. Как кот, которого переехал мотоциклист. Никакой разницы.
Все люди в библиотеке. Они умирают. Падают, где стоят. Роняют бокалы и достоинства. Прежде, чем успевают понять и запаниковать. Они умирают.
Я ухожу. Пойду, расскажу шутку Святому. Он ещё что–то хочет от меня. Он ждёт. Я – рука его воли на этой грязной земле.
Они покрывают весь пол. Тела. Я иду по ним.
Не страшно. Они пришли сюда. Значит, они все были испорчены.
Бракованные.

–228– Синдром –
Лежу на полу. Не спрашивай. Не помню. Потолок опускается слишком медленно. Делать нечего.
– Ты так и будешь лежать? – голова Святого в верхнем углу.
Я не отвечаю.
Делать нечего. Я ковыряю стену. Кирпичи крошатся под пальцами. Там что–то есть. Бумага. Достаю. Старый ветхий медицинский журнал. Интересно.
Большую часть прочесть невозможно. ****ая сырость пожрала все буквы. Но кое–что осталось.
Я читаю.
«СИНДРОМ МИШЕЛЯ НИНАВИ»
… Проявляется обычно, как минимум в три этапа.
1. Болезненное навязчивое проявление жертвенности, альтруизма и сочувствия к окружающим… многократное преувеличение и приукрашивание важности собственных действий в воображении… окружение собственной персоны ореолом идеальности «святости»… польза окружающим от поступков больного сомнительна… неискренность действий… невозможность обнаружить собственное «я» и поступить в соответствии с ним… выбор наиболее выгодной модели поведения… больной посредством «добрых» дел пытается сделать из окружающих психологически обязанных ему…
2. Разочарование… ответные действия окружающих не удовлетворяют больного… не соответствуют той «великой» жертве, что он принёс, ради них…
3. …маниакальная озлобленность, гипертрофированная ненависть, вызванная падением с облаков «высоких» чувств о собственной идеальности и значимости… При экстраверсии пациента – проявление физической агрессии… при интроверсии – суицид или крайне маловероятное перераспределение деструктивных настроений в творчество…
– Что читаешь? – спрашивает голова Святого из тёмного угла. Четыре–пятых. Уже. Она восстанавливается.
– Ничего.

–229– Ты никогда не умрёшь –
Я стою на обзорной площадке. На заброшенной телевышке. Смотрю на город. Серый осенний день. Мокрый шифер. Чёрные пальцы деревьев роняют жёлтые слёзы листьев там – далеко внизу.
Я падаю. Чтобы больше не думать. Смерть. Так близко.
Неееет… Бляяяядь! Ну, ****ый в рот. Я останавливаюсь. 99 миллиметров до ёбаной бетонной опоры, готовой превратить моё тело в пособие по злоебучей анатомии. 99 миллиметров, чтобы скомкать то, что я называю собой, в ****ский комок хрипящего мяса, с торчащими переломанными руками и ногами.
 Но нет. Я жив. К сожалению. Сила спасла меня. Моя ссаная сила. Набор законов физики из другой реальности, к которым моя тёмная душа получила доступ по ошибке. По страшной вселенской ошибке, именуемой теорией вероятности.
Шесть–седьмых.
Пистолет во рту. Древнее оружие. Масло и металл. Вкусно. Я стреляю. Выплёвываю пулю. Одну. Вторую. В тёмной комнате, с зеленоватым ночным светом. Дым течёт из ноздрей моих.
Девять–десятых.
Я смеюсь, когда пытаюсь прирезать себя. Я ввинчиваю в стены и пол штыри. Бросаюсь на них. Бляяяя… Снова неудача.
Тринадцать–тринадцатых восстановленной головы Святого катается по полу. Косые глаза улыбаются мне. Теперь они страшные.
– Ты не умрёшь… – шепчет гнилой рот: – Ты никогда не умрёшь…
Слова эти вызывают у меня ужас тошнотворный.

–230– Дети Вечности –
Я гуляю по Сети.
Я пробую не всё, но очень многое. Смерть избегает меня.
В виртуальной реальности. Среди переплетающихся геометрических фигур, со светящимися гранями и полупрозрачными–полузеркальными сторонами – я вижу Детей Вечности.
Они в заброшенном храме. Они богаты. Избалованы. Все они одеты в красную кожу. Они следили за моими приключениями по Сети. Они взывают ко мне. Желают мою силу.
Пока матрица обновляется – они поют хором.
– Отвееееть… Отвееееть… Мы рабы твои и сделаем всё, что прикажет твоя всезнающая воля, чтобы разделить каплю могущества вечного… – они стоят кругом, держатся за руки и поют.
Прямая трансляция в Сеть.
Моё тело в темноте квартиры. Я сижу на полу лицом в стену. Розовые линзы светятся в глазах. Моё сознание в Сети.
Туловище Святого подползает ко мне. Обрубок левой руки касается моего плеча. Я вздрагиваю.
– Ответь им…
Парни и девушки. Электронные и огненные свечи гоняют тени. Их много. Молодые. Уже поломанные. Красная кожа поверх их розовой. Так облегает и блестит. ****ь их не переебать. Но меня это уже не заводит. Спроси любого насильника.
В конце концов – всё превращается в рутину.
Они потерянные. Заблудились у себя в голове. Такое сейчас часто практикуется. Я мечтаю бродить по туманному полю. Встречать утро с братьями и сёстрами. Идти в счастливое будущее.
Но нет.
Безразличие. Убить. Выебать.
Вот три чувства, что остались. Пока туловище лучшего из людей ползает позади и шепчет: – Ответь…
Они все хорошие. Я вижу. Их главарь – мелкое насекомообразное существо, облепленное комковатым бугристым жиром. Детские косички. Глупый смех. Они не готовы к тому, что я им покажу. Но не снаружи. То, что они о себе не знают. Мысли главаря о девочках в его секте…
Снафф–порно с элементами копро. Он больной, как и я. Одинокие.

–231– Какофония –
Скарабей – так я называю главаря. Благодаря Сети моё внимание присутствует в круговом видео Детей Вечности. Но моё сознание там ещё и в другом измерении. В одиннадцатом.
– Что тебе нужно? – мой голос заполняет мозг Скарабея, вызывая реверберационную какофонию жутких атональных голосов. Скарабей трусится и скулит. Передаёт страх по цепочке из рук. Вправо и влево. Капли пота стекают под очки ему в глаза.
– Кто это? – ноет Скарабей.
– Кого звал.
– Помнишь? – хрипит Святой: – Как я приходил домой и плакал? Потому что у меня не было сил писать книгу. А ты укладывал меня и говорил – диктуй. И я диктовал, а ты писал очень быстро.
– Помню.
– Ты сидел в дыму, бухой в дерьмище. Но ты продолжал писать, хотя уставал, как я и даже больше. Зачем ты это делал?
– Не знаю.
– Ты думал, что это важно?
– Я не знаю… Я ошибался, точнее… Ты меня обманул.
– Эй! ЭэээЙ! Ты там? Вернись! – надрывается Скарабей.
– Вы хотели меня. Зачем?
Девочки вокруг дрожат. Их испуганные худенькие личики возбуждают. Они думаю, что это игра. Повод погулять вечером в заброшенном храме, напиться, найти новых друзей. Но всё оказывается серьёзней.
Скарабей ищет поддержку в глазах малолетних сектантов. Но не находит.
– А ты это… Это точно… Ну… Ты? – запинается Скарабей.
Все свечи электронные и огненные гаснут и вспыхивают два раза, повергая храм во тьму. Испуганные крики.
– Нужны ещё доказательства?
Скарабей неистово крутит головой. Все смотрят на него, как на ****утого.
– Ты хочешь быть сильным, как я?
– Да, ноооо… Я не понимаю…
– Не надо мямлить, будешь делать, что скажу, обретёшь власть.
Моча стекает с обратной стороны штанов Скарабея. Святой смеётся, что захлёбывается.
– Я… Я … Мы сделаем всё… Всё, как ты…ыыыыйййй ****ь… Простите! Как ВЫ скажете. Мы долго наблюдали за вами, извините! Мы тоже хотим очистить мир… Избавить его от плохих людей, как делаете это вы…
– От плохих людей? Ыхыыыыгыыыыхыхы… – лающий смех внутри меня превышает все пределы громкости. Но я сдерживаюсь.




–232– Пупсик –
Я покидаю Скарабея. Переношусь в других членов секты. Ищу душу. Самую светлую. Свежую. Незапятнанную.
Вот она. Девочка. Самая добрая. И странно – самая красивая. Я показываю её образ Скарабею. Жаркие нежные чувства. Желание уберечь, приласкать, сделать лучше. Мягкая кожа, светлые глаза, немножко косые, большие круглые очки, открытая улыбка…
Я называю её – Пупсик.
– Её надо убить, – говорю.
– Неееет… Но она же хорошая… она… я не смогу… – скулит Скарабей.
– Ты не знаешь о ней, что знаю я. Ты слеп. Выполняя мои указания – ты обретёшь могущество, чтобы спасти всё человечество. Так какая разница, хорошая она или плохая. Разве одна жизнь, даже самая добродетельная стоит всего мира?
– Нет… То есть да… Эмммм… Я понимаю…
– Вот и прекрасно.
Я смотрю на Святого. Локти упёрты в подоконник. Гнилой обрубок тела висит над полом. Что–то капает из внутренностей. Что–то вязкое.
Что–то происходит. Что–то постоянно происходит. Везде. И не может остановиться.
Святой смотрит в окно. Ночной Энгельгарт. Гуляет молодёжь. Парни в пластиковых, поликислотных ботинках запускают из специальных трубок электронные фейерверки. Множество разноцветных светлячков врываются в воздух. Они превращаются в многомерную движущуюся скульптуру. Она пульсирует самыми причудливыми и яркими сочетаниями оттенков. Эрофейерверк. Он рисует в чёрном небе картину ебли. Молодые красивые люди извиваются в похотливом природном танце. На деревьях, в роскошных постелях, на пористых и удивительных поверхностях других планет.
Они резвятся лишь мгновения. Симбионизируют в рокочущий океан пламени. Огонь хладнокровно вспарывает живот небу. А потом… Светлячки собираются в полосы. Извиваются и возвращаются обратно в трубки.
Люди идут по улице. Аптека. Парикмахерская. Порно–студия. Детский сад. Вывески горят круглосуточно. Там – вверху вспыхивает синим электросварка. Она бросает брызги на туман. Прожектора подъёмных кранов сбивают птиц с курса. Тросов не видно. Кажется, что каменные плиты парят в воздухе. Этот город такой огромный. Но стройка здесь никогда не заканчивается.
– Ну, что ты думаешь про них?
Святой улыбается. Но улыбка – лишь пароксизм боли, что не является физической.
Я приказываю каждому члену секты убить Пупсика. Одна жизнь взамен многих. Но это так звучит. А на деле… Жизнь Пупсика или обретение Детьми Вечности власти и силы. И они соглашаются. Кто–то быстрее, кто–то…
Ещё быстрее! Я объясняю всем, что делать. Они всё ещё в круге.
Я аккуратно проникаю в сознание Пупсика. На чуть–чуть. Хочу глянуть её детские воспоминания и мечты, чтобы было интересней, когда…
Я даю сигнал.
Дети Вечности раздеваются. Все кроме Пупсика. Она не понимает. Ей страшно.
Неказистые подростковые тела.
Они хватают Пупсика. Бьют. Сначала с опаской. Но уже смелее. Рвутся волосы. Кривятся зубы. Раздирается кожа.
Дети Вечности забивают Пупсика насмерть. К ***м.
– Ты думаешь… Они хотят что–то делать, что–то узнавать, создавать, развиваться?
– Я думал.
– Им нужна власть и не важно, в какой цвет она окрашена.
– Я вижу, теперь.
– Им нужен уютный самообман.
– Тебе не стыдно издеваться над святым человеком?
Святой смотрит на меня серьёзно мёртвым лицом с живым выражением. Я смотрю на Святого серьёзно живым лицом с мёртвым выражением.
Тишина…
И мы оба взрываемся неистовым хохотом.
– Бляяяя… – стонет Святой сквозь смех: – Как же я их всех ненавижу.

–233– Код 44 –
Ганннз, приём! Ппппшшшшшш! Ганннз!!! Товар доставлен? – разрывается динамик телесвязи.
– Ганннз, вы сошли с маршрута. Вернитесь на маршрут! Код 44! Повторяю, код 44! Ответьте!
Я вижу это глазами Ганннза. Слышу его ушами. Ганннз бьётся там – внутри своей ссаной головы. Облачное сознание прорезается мыслями о дочке, о долге за квартиру, о подобвисших, но всё ещё ебабельных сиськах жены, которая старше его на 8 лет. Я заставляю Ганннза ехать всё глубже и глубже на подземную парковку. Он останавливает громадный грузовик перед другим – по–меньше.
Кузов к кузову. Кабины смотрят в противоположные стороны, как головы собак, с заклинившими во время ебли гениталиями.
Компьютер сканирует сетчатку глаза и отпечатки пальцев Ганннза. Компьютер делает микропрокол и берёт образец крови для анализа. Потом Ганннз вводит 15тизначный пароль, пришедший по Сети на бортовую панель 12 минут назад. Только тогда кузов открывается.
Синтезированный женский голос повторяет:
– ВНИМАНИЕ! РАЗГЕРМЕТИЗАЦИЯ КУЗОВА! УБЕДИТЕСЬ, ЧТО БОКОВЫЕ СТОЙКИ НАХОДЯТСЯ В КРАЙНЕМ УПОРНОМ ПОЛОЖЕНИИ! СИНХРОНИЗИРУЙТЕ МАРШРУТНУЮ КАРТУ С ПРИЁМНОЙ ПАНЕЛЬЮ ПУНКТА НАЗНАЧЕНИЯ!
Ганннз не обращает внимания. Механическим манипулятором он перегружает ящик из монокиберстрейтпластика в маленький грузовик.
Скарабей и две тёлки из Детей Вечности стоят рядом.
– Это вам на первое время, – произносит Ганннз моим голосом.
Скарабей ухмыляется. Древнее оружие. Мои дети теперь реально опасны.
Ганннз уезжает. Летит по улице. Мимо красных светофоров. Я направляю Ганннза в витрину переполненного человеками торгового центра.
Паника. Крики. Кровь лижет блестящий пол. Я засовываю Ганннзу в рот импульсно–огненную гранату, входящую в состав его боевого снаряжения. Он бежит в разодетую толпу. Последнюю секунду я даю ему побыть собой.
Взрыв. Огонь. Тьма.

–234– Сёстры –
Убивать хороших людей. Вот единственное задание. Благотворители. Благодеятели. Благозалупо****еятели. Нахуй! Ну, ты понимаешь. Хорошие люди. Не укради, не убей – вся ***ня.
Хороший = слабый.
Добрый = трусливый.
Так я говорю Детям Вечности. И они внимают. Они впитывают. Своими примитивными, подростковыми, конченными мозгами.
Сёстры Дома Голубого Неба готовятся к утреннему омовению. Свет нежно струится через потолок с фотонноэлектронной регулировкой степени прозрачности.
Женский монастырь. Все они девственницы. Они живут ради возвеличивания солнца и поклонения ему. Я их понимаю. Солнце – единственный реальный бог для людей. Видимый создатель нашей жизни. А вот, кто бог для солнца – это уже другой вопрос.
Молодые упругие тела – эталон здоровья. Зависть для красоты. Белизна для чистоты. Они возносят руки к прозрачному потолку. И сладко–сладко стонут. Выражают священную радость теплу, свету и новому дню, исторгающему жизнь.
8 неглубоких бассейнов в полу. По одному на каждую минуту, что солнечный свет преодолевает, прежде чем уебаться о нашу ссаную планету. Через гладкие керамопластиковые бортики плещется тёплая белая жидкость.
Обнажённые женщины с коническими красными колпаками на головах сползают в бурлящую молочную глубину. Только это не молоко.
Мужское семя. Свежее. Доставка каждое утро. Очередь мужчин, желающих внести вклад в удивительную веру Дома Сестёр никогда не иссякает. Поразительно, ведь то, что они приносят в жертву соблазнительным телам, никак не оплачивается.
Прикоснуться снаружи тем, что никогда не проникнет внутрь. Стены собора расписаны 999ю вариациями изображений солнца. Сёстры известны великодушным отношением к малоимущим жителям Энгельгарта. Отношение, которое порой выражается материальными дарами.
Они наслаждаются теплом лучей и нерождённой жизни на бархатной коже. Но мои Дети уже идут. Я слежу за ними по  Сети. Я вижу их сознаниями. Но вспышка! И мне страшно.
Морозное утро. Бирюзовое чистое небо. Дом из чёрных труб заводов мнится фиолетовым. Красиво. Но мне безнадёжно страшно… Слабый… Я такой слабый… Я сру в общественном туалете на какой–то станции метро. Куртка висит на крюке, на двери. Я окунаюсь в зеркало. Дрожь разъёбывает кости, мясо, кожу. Реверсированный мир за плёнкой зеркала вызывает тошноту космическими червями. Они такие длинные, что невозможность выблевать провоцирует невыразимое отчаянье.
Отражение куртки странное, нереальное, искривлённое кажется фигурой смерти в чёрном саване, что стоит передо мной, но и за спиной. Смерть, которая не должна пугать Мёртвого. Но я боюсь. До холода. До безумия. Теперь. Я слабый… И я бегу на улицу под бирюзовые облака и лиловый дым. Хрип из груди. Я пытаюсь надышаться свежим воздухом. Пытаюсь нарадоваться, пока могу. Но что–то мешает мне. Что–то происходит, рядом… И я вижу их.
Два десятка белёсых собак. Они играются, ебутся или дерутся. Они скользят и извиваются друг на друге, как вывалившиеся кишки. Как тухлые рыбы в озере. Как бесполые черви разложения. И я начинаю кричать.
–…ем указаний! Повторяю, дети на позиции! Ожидаем дельнейших указаний. Нидо, ответь!!! – Скарабей визжит по сетевому каналу. Я приказал им звать меня – Нидо.
– Ещё раз крикнешь – узнаешь, что значит – страшнее смерти, – говорю я спокойно: – У бога могут быть дела более значимые, чем ваши никчёмные игры.
Я смеюсь. Скарабей страхом подавляет злость. Скрипит зубами. Я заставляю зуб Скарабея отвалиться. От неожиданности, он его проглатывает.
– Не скрипи, – говорю: – Это вредно для эмали.
Больше он не скрипит.
Дети. Мои дети. Дети Вечности. Они идут красиво. Металлические узорчатые ворота распахиваются перед ними. Сигнализация отключается. Охранники слепнут. Они бегают по саду. Кричат. Спотыкаются о корни плодовых деревьев. Падают. Мои девочки и мальчики шагают плечом к плечу. Древнее оружие преломляет фотоны.
Девочки в кожаных чулках, с серебристыми ремешками. Они с винтовками. Приклады из чёрного матового дерева. Мальчики в строгих туфлях. Они с револьверами. Они с кольтами. Они идут по саду. Я изменяю состояние атмосферы. Было ясно. Теперь небо душат чёрные тучи. Солнце тонет в тёмной влажности. Сёстры в бассейнах разочарованно переглядываются. Но они ещё не знают…
– Мир жесток, уродлив, грязен и глуп, – я вещаю детям в головы: – Эти женщины – хорошие люди. Этот мир не заслуживает их. Мы заберём их отсюда. Мы избавим их от возможности столкновения со злом. Мы заберём всех хороших людей. И пусть уроды живут с уродами и грызут друг другу ссаные глотки!
Дети уже в соборе. Крики звучат лишь секунды. Потом всё заполняют выстрелы. Беспорядочные, неумелые, но честные.
Девочка 17 срезает 50летней монахине пулей из винтовки нос. Та щупает фонтанирующую красным дыру. Падает лицом в сперму. Пузырьки. Буль–буль…
Буль!
Девочка 21 сносит молодой послушнице макушку вместе с брюнетоволосым скальпом. Разъёбанный мозг дохлячки клинит. Заставляет хозяйку жутко истерично хихикать с закатанными глазами. Прежде, чем окончательно сдохнуть, она монотонно тараторит:
– Ля… Ля… Ля… Ляяяя… Ля… Ля… Ляяяя… Ля…
Скарабей кричит и ***рит из 39зарядного короткого револьвера. Он попадает короткостриженной блондинке в левую икру, когда та пытается вылезти из бассейна. Она ещё ползёт. Он стреляет ей по рукам и ногам, но мажет. Подбегает ближе. Переворачивает её на спину и визжит:
– Смотри на меня, сука!
Разряжает остатки барабана ей по сиськам.
Начало пути. Оно омылось кровью. Дальше только веселее.

–235– Окуляр –
Мистер Джой распирается от радости. Он долго и тяжело трудился. Даже дольше, чем мы со Святым. Но этого оказалось недостаточно. Пришлось пожертвовать несколькими органами на рынке. Лицо теперь зелёно–жёлтое. 90% пищи желудок выблёвывает. Давление крови постоянно держит организм в предобморочном состоянии. Вероятная продолжительность жизни сокращена наполовину. Не исключена возможность умереть в любой момент. Но это не страшно. Главное – теперь есть деньги. И у сына Лоунера есть будущее. Он будет учиться в академии передовой кибернетики. Что–то связанное с автоматизацией автоматизированных систем по созданию автоматических программ для роботизации речи.
Джой приближается к каменному муравейнику, где живёт. Стены покрыты машинной плесенью. Сознание его радостно плещется в сладких грёзах о светлом будущем сына. Он уже давно не испытывал этого. Его жизнь вдруг обрела смысл. Я смотрю на него глазами детей. Я даю сигнал. Дети сбрасывают тело со смотрового балкона.
Это Лоунер. Кровь и мозги сына брызгают Джою на штаны в районе члена. Стекают.
Джой не понимает. Он не в сила поверить. Но когда осознаёт – разум ломается от горя, отчаянья и несправедливости. Джой кричит недолго.
Девочка 223 смотрит в окуляр оптического прицела красивым глазиком. Пальчики левой руки поддерживают ствол. Правые пальчики проникают в тепло под кожаной курточкой. Только розовая кожа. Никакой одежды. Сжимают тёмный сосок, торчащей груди. Оттягивают. Бросают. Соблазнительная мякоть колышется. Пальчики поглаживают затвор. Опускаются на курок. Девочка 223 тихо постанывает.
Голова Джоя взрывается. Девочка облизывает верхнюю губу.

–236– СКОРНКРОУН –
Бабуля Кара Сонилейк узнаёт, что умрёт от болезни Кроуна через несколько дней. Её мозг превратится в твёрдые губчатые шипы. Подобно миниатюрным горам пики проломят череп и вылезут наружу.
Своеобразная корона.
Кара переводит все финансовые накопления на счёт частной медицинской организации по борьбе с болезнью Кроуна. Этот факт положительно расстраивает многочисленных наследников миссис Сонилейк. Но это не важно. Мои Дети уже в палате у бабули. Пока я присматриваю за ними – они могут проникнуть куда угодно, и их никто не поймает.
– Вы сделали щедрое пожертвование в компанию «СКОРНКРОУН», не так ли? – склизло улыбается Скарабей.
– Где мой врач? Скажите ему увеличить дозу мне… Мне больно, – мычит бабуля через кислородную маску.
Врач не придёт.
Кара ожидает сдержанной благодарности. Она рассчитывает, что её похвалят. Скажут, что она – прекрасный человек. Что её финансовый вклад спасёт многих людей. Что её доброе дело обессмертит её имя в сердцах миллионов. И боль, что раздирает ей голову, привносит в её чувства даже некоторый оттенок пренебрежения и нетерпения.
– Давайте быстрее покончим с вашими любезностями и позовём уже врача, – хочет сказать Кара. Но не скажет.
Врач не придёт.
****утый рядом со Скарабеем лыбится и поигрывает с ножницами.
– Ты ****ая, тупая, старая сука, – вкрадчиво произносит Скарабей. Девочка 52 и девочка 113 мерзко хихикают. Они в строгих костюмах.
Глаза миссис Сонилейк расширяются под электромагнитным шлемом. Он замедляет превращение мозга в каменную корону.
– Где мой врач? – шепчет она похолодевшими губами.
Врач не придёт. Врач лежит на спине в коридоре с простреленным животом. С простреленной щекой.
– Никто тебя не утешит, – скалится Скарабей: – Но твои деньги помогут нашему развитию. А твоя болезнь, старая ты шлюха, так и останется неизлечимой.
– Врач… – шепчет Кара.
Девочки залезают пальчиками друг другу под колготки. Они грязно сосутся и стонут.
****утый высовывает язык. Слюни текут ему на воротник кожаной куртки. Ножницы вращаются на указательном пальце.
Кара неистово мычит, когда ножницы ****утого касаются её грудей.

–237– Пах –
Они убивают хороших людей. Мои дети. Безнаказанно, красиво, сексуально.
Мальчик плачет. Он умыт кровью. Он сжимает ещё дрожащие в агонии руки мамы и папы. Приёмные родители. Ещё вчера они усыновили его. И это было такое тёплое чувство. У мальчика по имени Клеки появилось будущее. Радостное предвкушение, опора и надежда. Но уже нет.
Девочка 14 – она стреляет. Клеки не понимает, зачем эта девочка пришла в их квартиру. В маленькую убогую квартирку. Туда, куда вчера он зашёл впервые и подумал:
– Это мой дом.
И стало так уютно и мягко внутри. В одно мгновение – всё исчезло. Острые льдинки пуль вгрызаются в развороченные тела. И хлещет кровь. Она ошмётками падает на раскалённое чёрное дуло. Шипит, запекается, испаряется, обугливается. Внутренности мамы и папы Клеки обнимаются, как страстные любовники. Они хотели взять под опеку ещё многих детей.
Клеки держит их руки. Они уже не дрожат. Они лёгкие. Они отстрелены от тел. Из рваных ран свисают макароны вен и сухожилий. Девочка 14 снимает палец с курка. Кровавая улыбка, безумный смех. Она танцует в сапогах на высокой платформе. Но она всё равно низкая. Соседи вместе с полицией пытаются прорваться со всех сторон к месту происшествия. Я их не пускаю. Наблюдаю. Забавно.
Девочка 14 хотела видеть землю в цветах и счастливые глаза.
А теперь она расстреливает людей. Она просто хочет силы, как и все они. Что хорошо, а что плохо решает самый сильный. Я решаю.
Она разворачивает Клеки. Сдирает с мальчика штаны. Просовывает дуло автомата ему в анал. У неё получает с 27го раза. Запах подгорающего дерьма и мяса.
– Быстрее… – всё, что он может сказать.
8 пуль разрывают его тело, вылетая через пах.

–238– Мультиверсор –
Выйди на улицу. Вглядись в этих людей. Ненависть. Зависть. Многие ненавидят тебя просто за то, что ты есть. Потому что они воображают, что тебе лучше, чем им. И они считают, что ты этого не заслуживаешь. И они хотят отнять твою жизнь.
Я не знаю кто ты. Но я знаю, что тебе всегда будет недостаточно того, что происходит сейчас. Ты будешь считать, что создан(а) для большего.
Тебе же хуже.
– Убивайте… Убивайте, дети мои… Скоро вы будете сильными, – так я вещаю им в головы. Но они уже не верят.
Девочка 72 и девочка 1093 сворачивают шею младенцу в колыбели. И он лежит там, будто ещё живой. Только тихий. И голова неестественно вывернута. Девочка 72 кладёт рядом с маленькой синеватой ручкой бутылку с соской, для кормления. Девочка 1093 надевает на вывернутую головку смешную шапочку с кошачьими ушками.
Они фотографируются рядом с колыбелькой. Изображают матерей. Девочка 1093 подносит к глазу мультиверсор последней модели, сделанный на заказ в виде древней кассетной видеокамеры. Девочка 72 расстёгивает молнию на красной кожаной курточке. Обнажает розовую ещё не доспевшую сисечку. Размер от 1.3 до 1.8. Берёт ребёнка. Гладит нежно по головке. Подносит его холодеющее лицо к соску. Кормит. Типа.
Девочка 1093 всё снимает и ржёт.
– Соси… Соси быстрей, мой хороший.
Прямая трансляция в Сеть.
Рука вздрагивает и головка ребёнка безвольно обвисает на тоненькой шейке. Как презерватив, набитый кашеобразным дерьмом. Теперь уссываются обе.
И резко испуганно оборачиваются. Им кажется, что к их смеху присоединяется другой смех. Третий. Кто–то, кто сидит за спиной, прислоняясь к стене. И девочки смотрят на неё. Его мама. Короткий халатик. Ты боишься потерять секунды, но беспокойство забирает у тебя годы. Темнота между сочных бёдер. Свет не может туда проникнуть. Чёрные волосы свисают на багровую улыбку грубо разрезанного рта. И вдруг, блеск ненавидящего мёртвого глаза из глубины.
Девочки переглядываются.
Маму они снимают тоже.

–239– Непреложный закон –
Никто мне не верит. Я слежу за ними через сознания. Но всё чаще слежу по Сети. Точнее не я. Это делает Святой. Полувосстановленное мёртвое тело моего друга днями и ночами мониторит Сеть.
Старушка стоит на тротуаре. Старушка в глубоком капюшоне. Если она протянет руку – её отрубит машина. Очень оживлённое движение. В конце концов, всё скатывается до банальности, которая есть истина в маске глупости. Всё, что повторяется – становится скучным. Но только то, что повторяется и есть непреложный закон.
Старушка не может перейти через дорогу. Подземный переход закрыт на ремонт. Старушка безуспешно вглядывается в голографическую панель светофора. Стоит сделать одну простую манипуляцию – загорится красный свет, и машины остановятся. Но старушка не понимает. Начинает хныкать.
На помощь приходят пожилой приятный отец с юной весёлой дочкой. Они помогают старушке. Уже на другой стороне отец с дочкой прощаются с бабкой. Но та не спешит их отпускать. Она придвигается ближе. Чтобы поблагодарить. Наверно.
Выстрел револьвера. Отец хватается за живот. Венозная тёмная кровь просачивается сквозь пальцы. Он падает на колени.
Выстрел. Зубы девочки вылетают кусками изо рта. Её дёсны – кровавые горные хребты в миниатюре.
Это была не Старушка. А девочка 197 в гриме.
Она смеётся.
Они на мотоциклах. Мои Дети. Они летают по городу на ревущих двухколёсных монстрах. Визжащий лязг электродвигателей.
Девушка выбрасывает банку в мусороперерабатывающую урну. Дети не спят. Пуля сносит ей шейный позвонок. Так будет с каждым, кто не загаживает улицы города. Так и случается с каждым. Почти.
Я думаю, что это доходит до абсурда.
Смеюсь.
В моём мире многие смеются.

–240– Вы мне надоели –
Туловище Святого сидит в кресле. Ну или вертикально стоит. Ног ведь нет. Гнилые внутренности распластаны по белой мягкой коже. Источают соки смрадного распада. Он следит за Детьми по Сети. Очень внимательно.
Я пьяный и обоссаный сижу на полу. Нет сил сходить в туалет. Скоро я буду вонять ещё сильнее. Не как обосраный, а постфактум.
Стук в дверь. Я поднимаю глаза. Это тяжело, как вытаскивать корабль со дна океана. Мой корабль. Обросший водорослями. Облитый ржавчиной. И пучеглазые трупы с синими лицами неспешно плавают в закрытых каютах.
Звонок в дверь. Моя голова падает. Подбородок больно въёбывается в грудь. Что–то происходит. Всегда что–то происходит. Что–то происходит за дверью. Крики. Стрельба. Звуки рикошета. Стоны боли. Мою дверь не пробить ни древним, ни новым оружием.
Святой всё смотрит. Смотрит. Вглядывается в меняющиеся, пульсирующие голограммы.
– Уже открываю, – ворчу я. Протягиваю руку. Шевелю пальцами. Телекинез или типа того.
Входит Скарабей. Девочка 1 хромает. Её ранило рикошетом в бедро. Кровь стекает по нейлоновому чулку. Я заставляю её вообразить, как четыре моих пальца влезают в её влажное нутро. Она закусывает губу. За ней девочка 2. Потом 3. И все девочки, и все мальчики стоят в цепочку. Тёмные лестничные пролёты снизу и сверху заполняют непрестанно ****ящие и дышащие подростки в красной кожаной одежде.
Мои дети. Все Дети Вечности.
– Святой, – говорю: – А ты вроде… Вроде как должен был следить за ними.
Святой в лёгком недоумении.
И только теперь я слышу. Стоны и влажные шлепки грязной ебли. Порно в разделе «ИСКУССТВО». Святой смотрел ебучую порнуху. Всё это ****ое время.
– Ты и есть наш бог? – произносит Скарабей. Лицо сочится гноем от разочарования и отвращения. Он смотрит на Святого. Нихуя не понимает. Снова смотрит на меня. Я откупориваю свежую бутылку красного вина. Выпиваю больше половины за один заглот. Рыгаю.
– Где наша сила? – спрашивает Скарабей. И сам не верит в ответ.
– У вас была сила, – смеюсь: – У вас было всё: молодость, возможности, интересное занятие, материальная обеспеченность, но вы хотели больше…
Я вижу мысли Скарабея. Он думает, что убив меня, получит мою власть. Он поднимает короткий револьвер.
Выстрел. Но пуля рассыпается перед моим глазом.
Я больше никогда не буду стараться.
– Вы были моими любимыми детьми… – ****ь, я даже плачу. Ёбаное сентиментализирующее вино.
– Почему были? – кричит Скарабей.
– Вас больше нет… Вы мне надоели.
Скарабей и остальные Дети Вечности выблёвывают всю кровь вместе с жизнью. Она выливается через окна и двери. Прямо на тротуары – людям под ноги. Прямо на дорогу. Машины останавливаются. Потом едут дальше. Кто–то кричит.
Я вышвыриваю обескровленные трупы из квартиры. Кости ломаются о стены. Я захлопываю дверь.
– Знаешь, что я подумал? – говорит Святой.
– Ну?
Гортанный клокочущий звук. Святой тужится. Отрыгивает. Кожаный продолговатый предмет падает на пол. Половина члена Святого. И даже она больше, чем мой целый хер.
Святой улыбается и говорит:
– Я так и не трахнул Солнышко.

–241– Я проебал просветление –
Никто. Теперь я никто. Моя сила. Она покинула меня. Голый. Я голый и беззащитный. Морозное бирюзовое небо. Утро. Ни телекинеза, ни телепатии. Нихуя.
Я боюсь людей. Раньше они были слабыми и прозрачными, как черви под проектором микроскопа. Теперь я – червь. Я это уже видел. Тот кошмарный сон. Неужели всё так и будет?
Я спотыкаюсь. Руки врезаются в лёд. Боль и кровь. Я уже забыл, что это такое. Какой–то мелкий ****юк ржёт надо мной. Ещё вчера я мог завязать его ссаное детское тело в ****ый узел. Но сейчас…
Я проебал просветление. Дверь в другую вселенную закрылась. На моём душевном счёте не осталось средств, для оплаты пользования иными законами физики. Я чувствую, как жизнь моя исписывается. Вдох за вдохом. Слово за словом. Мне хочется есть. Меня мучает жажда. Я снова нервничаю. Меня не впускают в кафе. В другое удаётся проскользнуть. Но ****ый охранник мордоворот выкидывает меня.
Светит солнце. Порхают пушистые снежинки. Прямо, как когда я нашёл его. Тогда я понял всё по–настоящему. В–первые.
Я запрыгиваю в грузовой вагон, проезжающего поезда. Равномерное покачивание убаюкивает. И, несмотря на холод – я засыпаю.
Это были голоса. Нет, они стали ими, когда… Но как я…
Морозные столбы света. Они прекрасны. Фотонные гейзеры бьют из души планеты. Но не эти голоса… Они омерзительны. Кто–то трогает меня… Щупает.
– Ой! Что тут у нас?  – приторно слащавый голос ****и. Кто–то снимает моё кольцо.
– Как ты думаешь, много там баблишка? – ещё один голос, ещё про****ней чем первый. Эти голоса я узнаю из миллионов. Так разговаривают только шлюхи с изрядно протёртой ****ой. Стук колёс поезда.
Лязь… Лязь… Лязь… Лязь…
Мне плохо. Так плохо и холодно. Нет сил.
– Ой! А это что? – пальцы, с приклеенными ногтями лезут мне под веки. Вспышка острой боли.
– Какие охуенные линзы! Розовеееенькие. А мальчик то с секретиком! Ахахаха!
– У этого уёбка знакомое лицо.
– Да неееет.
– Да! Точно! Он убийца! Создал там, какую–то секту. Его фотку по всем новостям крутили, мне шрамы запомнились…
– Да какой он нахуй убийца! Смотри…
Острый металлический каблук пронзает мне ладонь наполовину. Но я слишком глубоко. Не могу кричать.
– Ахах! Прикольно у него кровь течёт.
– Хихихихи. Ты всегда была доброй Линда.
– Как ты думаешь…
***** дёргает меня за штаны.
– У него большой?
Холодные длинные два пальца берут мой член. Брезгливо. Сразу бросают. Яйца от мороза сжимаются в тугой комок.
– Пхихихихи! Нет, ты права. Он точно убийца. Пхихи! Потому что будь у меня такой маленький хер – я бы тоже пошла людей убивать!
– Ахахахаха!
И они уходят.
Открываю глаза. Какие–то здания. И…
Нет!
Нет, нет, нет, нет, нет, нет.
Клубок белёсых собак. Как бесцветные мёртвые щупальца или кишки, или огромный мозг с мыслями, возникающими в виде физических спазмов.
Несколько жадных челюстей одновременно вгрызаются в меня.
Долгожданная смерть.
Выстрел. Белая собака становится красной. Потом мёртвой.
– Святой… – бормочу: – Святоооой!
Это не Святой. Святого нет. Только половина его члена в кармане куртки. Под замком.
Сильные руки хватают меня и тянут. Тянут.
– Всё будет хорошо… Потерпи… Сейчас… Будем в тепле…
Пахнет старостью и мочой.
– Ты так похож на мою дочку… Хаха… Странно…
Меня тянут. Я слышу скрежет металла. Шипение пара.
– Я мечтал о ней… И меня услышали…
У меня нет сил.
Трубы. Пар. Это какая–то ёбучая котельная. Меня тащит по полу какой–то вонючий дед. Хрюкает. Кряхтит.
Больно въёбываюсь лопатками о порог. Каменный пол сменяется плиткой.
– Скоро будет тепло…
Скрипят краны. Эхо воды. Набирается ванна.
Раздевает меня. Потом. Одевает.
Сначала лифчик.
– Ты так похож на неё…
Потом трусики. Стринги. Они жмут. Больно сжимают яйца и кожу.
– Ты так похож на Сину…
Руки поднимают меня. Опускают в горячую воду. Меня передёргивает.
– Тихо, тихо… Скоро привыкнешь Сина…
Гладит меня по лбу. По щеке. Шершавая сморщенная рука. Бумажная рука.
Я лежу долго. Шёпот из угла. Мне тепло. Вода льётся. Холодная сливается. Горячая наливается. Не пойму. Сплю я или… Сколько времени прошло? Шёпот из угла…
Я медленно открываю глаза. Жёлтая горизонтальная полоска расширяется. Вверх и вниз. Блики света. Огоньки. Зайчики. Почему их называют зайчики?
На мне розовый лифчик. Поношенный. И лиловые трусики. Поношенные.
Эхо воды. Она ржавая, не как металл, а постфактум.
Синяя квадратная плитка на полу. Зелёная квадратная плитка на стенах. Круглое окно, с крестообразными створками, под потолком. Белый зимний свет.
Дед сидит в углу под окном. Он голый. Обвисшая кожа, с гноящимся жиром под ней. Не кожа, а облезлая расплавленная резина.
Одуванчик. Его голова похожа на одуванчик. Ореол белых курчавых волос. И я называю его – Одуванчик.
Дед дрочит.
– Мойся спокойно Сина… Не волнуйся… Я не помешаю… – читаю я по губам.
Ружьё стоит у стены, рядом с его стулом. Пробую сдвинуть ружьё. Не выходит. Придётся ждать. Я закрываю глаза.
Я жду. Я жду. Шёпот не прекращается. Хочу срать. Сру под себя. В воду. Стринги мешают. Но потом всё получается. Оно всплывает. Но я должен ждать.
Проходит две вечности.
Шёпота нет. Полоска становится шире. Но света нет. Уже вечер.
Я медленно вылезаю. Вода всё льётся.
Мне холодно. Я должен найти одежду.
Иду в коридор. На сизый электросвет. В лифчике и трусах. Я выгляжу странно, не как извращенец, а постфактум.
Трубы. Котлы. Манометры. Белые струйки пара. Шипение.
Всё не то. Храп. Ыхыгыыхыыыы… Даааа… Вот оно.
Одуванчик спит, сидя на подранном диване.
Ружьё на коленях.
Еле дышу. Сумрак.
Шаг. Ёще шаг.
Пол скрипит. Одуванчик не просыпается.
Ещё шажочек.
На улице лает ****ая кошка.
Одуванчик просыпается.
Бляяяя…
Он смотрит на меня. Смотрит… Смотрит.
– Сина?
Хватаю ружьё. Металлический приклад, с добавлением моноскользящих полипластиковых рёбер жесткости, въёбывается в его ебучий старый висок. Струйки крови. Снова. Теперь в макушку. Течёт вязко. Теперь в его ебучий нос. Хрусть.
Хватит.
Одуванчик красный, как роза.
Кровь брызжет на фотографию на стене.
Там девочка. Сина. Наверно. Катается на велосипеде. По комнате. Голая. Чьи–то старые ноги с седыми волосами в кадре.
Моя одежда. Одеваюсь. Проверяю. Член Святого на месте.
А он был прав. Хых.
Я смотрю, как кровь заливает Одуванчику глаза.
Я похож на неё.
Мне приходится отлизать не одну старую ****у, чтобы заработать денег на еду и дорогу.

–242– Член Святого –
Передо мной белоснежная многоэтажка с чёрными окнами. Главный офис компании «СЧАСТЬЕ БЕСЦЕННО». Огромные буквы бренда на крыше. Чёрные на фоне солнца. Пропускают лучи.
Надо войти туда незаметно. Силы больше нет. Надо быть осторожным.
Ухожу с людной полуденной улицы.
Подземная парковка. Ни машин. Ни скейтов. Ни велосипедов. Ничего. И никого.
Странно и жутко.
Гаснет свет. Я брожу в темноте. ****ец какой–то.
Холодный синий свет вдалеке. Открываются двери лифта.
Бегу туда.
5 этаж. Никого.
17 этаж. Никого.
22 этаж. Лифт не останавливается. Он поднимается выше и выше. На самый верх.
Двери открываются. Головной офис. Кабинет директора. Кабинет Солнышка. Она здесь.
Чёрные волосы забраны в хвост. Чёрный деловой костюм. Чёрная оправа ромбовидных очков. Чёрные сапоги выше колен.
– Привет.
– Привет.
– А почему никого нет?
– Я дала всем выходной, чтобы нам никто не мешал.
– Ты знала, что я приду?
– Конечно.
– Но как?
– Ты сам мне звонил, разве не помнишь?
– Звонил?
– Угу, – она кивает. Поправляет очки:
– Ты звонил мне каждый день.
– Хватит ****ь мне мозги! – у меня кружится голова:
– Где тот, кто тебя трахает?
– На работе… Он всегда на работе.
– Ты предала нас! Ты бросила! Ты бросила НАС! Ради чего?
– Ахах! Глупенький… Я – современная девушка. Надо уметь приспосабливаться. В мире людей не важно кто ты, и что делаешь. А важно, как это оплачивается.
– Ты знаешь… – слёзы не дают мне сказать: – Знаешь, что его больше нет?
– Кого нет?
– Святого нет.
– Жаль.
– Ты же хотела стать художницей. Хах… Хаха… Но ты не написала ни одной картины.
– Ну и хорошо. Искусство или то, что называют этим словом – бессмысленная трата сил и времени.
– А ты не хотела… Чтобы всё было, как раньше… Мы все вместе и… И улететь в Скайклауд и жить…
– Скайклауда нет.
– Что?
– ***в сто. Я говорю, что такого города, как Скайклауд не существует.
– Но, а как же… Мы же видели…
– То, что мы видели – это масштабная рекламная компания. Сказка, но за ней прячется кое–что страшнее.
– …
– Люди покупали билеты. Садились в дирижабли. И их увозили в… Я не скажу тебе куда конкретно. Корпоративная тайна. Но суть в том, что этих людей разбирали на органы. Первые шаги были сделаны много лет назад в подвале магазина «ЦВЕТЫ И НЕ ТОЛЬКО». Да и не важно всё это! Важно то, что с самого начала…
– …
– …с самого начала у нас не было никакой надежды. Нет места, куда можно сбежать. Нет спасения. Нам придётся жить в этом ебучем мире, так или иначе.
Я думал, что я Мёртвый. Я ошибался. До этого момента ещё был маленький слабый огонёк внутри. Но он гаснет. Теперь уже точно. Окончательно. Беспросветная тьма.
Мы молчим. Проходит время. А мы всё ещё молчим.
– Я знаю, зачем ты пришёл.
– Знаешь?
– Я помню, как ты смотрел на меня… Смотрел тогда. Смотрел туда…
– …
– Знаешь, что такое любовь? – Солнышко подходит ко мне вплотную. Сладкое тёплое дыхание.
– Нет.
– Любовь – это готовность умереть от руки любимого.
– Закрой глаза.
Она закрывает.
Я снимаю резинку. Её волосы распускаются. Чёрные языки похотливого пламени.
Я привязываю кусок *** Святого к своему стоячему херу резинкой.
Наши губы соединяются. Она откидывается на столе. Обхватывает меня сапогами. Прижимает. Вдавливает.
Я вхожу.
– Нежнее, Сатори… – стонет она.
– Я надеюсь, ты это почувствуешь Святой, – думаю я.
Когда кончаю – я прокусываю ей глотку.
И сила возвращается ко мне.

–243– Правда –
Мне 13 лет. Солнечный летний день. Я снова пропускаю школу. Я не хочу туда идти. И нет того, кто мог бы меня заставить. Деревья цветут за окном. Мы живём в лесу.
Я брожу по дому. Отец в спальне лежит лицом к стене. Он всегда так лежит. С того момента, как ему отрубило половину руки на заводе. Я знаю, что он не спит. Знаю, что его глаза открыты. Но он хуже мертвеца.
Я спускаюсь в подвал. Тьма и вспышки экранов. На двух экранах крутится свадебное видео мамы и папы. Из четырёх оставшихся изрыгается порнуха. Разноцветные вспышки. Обдолбанная наркотой мать валяется на полу среди инъекторов. Она в свадебном платье. Она просовывает себе в ****у кукую–то розовую продолговатую ***ню. Пока другая автоматическая хуйня дребезжит у неё в жопе. Она не замечает меня.
Кто–то берёт меня за руку.
– Пойдём… Нечего тут смотреть.
Моя сестрёнка Дэффс. Ей 10 лет. Она уводит меня на второй этаж в свою комнату. Она носит только чёрное. И она любит, когда её бьют.
Она даёт мне тонкий ремень. Она становится раком на кровати. Оголяет свои нежные бледные ляжки.
– Отхлестай меня, пожалуйста.
И я хлестаю. А она стонет. Хлестаю до крови. А потом ебу её. Но без малейшего удовольствия.
А потом что–то происходит. Что–то происходит у меня в голове. И я понимаю, что нет причин не делать то, что я давно хотел сделать. Все барьеры растворяются. И я вижу…
Я иду в своё убежище в лесу. Это полувзорванная старая боевая машина, забытая после Большой Войны. Мне она напоминает гигантского механического паука, запутавшегося в деревьях. Я приходил сюда всегда, когда становилось невыносимо. Но сейчас у меня есть цель. А времени нет.
Я забираюсь внутрь. Среди порванных проводов и поломанных переключателей я нахожу то, что нужно.
Два баллона с ручными распылителями.
Возвращаюсь домой. Обрабатываю, как могу, дом внутри из первого баллона.
Щёлкаю искроводом. Пламя охватывает всё. Весело трещит. Всё, что я знал в этой жизни, умирает огненной смертью. Я жду снаружи со вторым баллоном.
Первой выбегает мама. Глаза ничего не видят из–за паники, усиленной наркотой. Подол её платья почернел вместе с босыми ногами. А в её жопе всё ещё что–то дребезжит.
Я прыскаю из баллона ей на грудь. Кислота разъедает платье, кожу, сиськи и дальше. Платье вплавляется в мясо.
Она навсегда останется невестой.
Кто–то визжит с другой стороны дома. Бегу туда. Это сестрёнка Дэффс. Вся в чёрном, она лежит на зелёной траве. Она выпрыгнула со второго этажа. Неудачно. Обе ступни сломаны. Я прыскаю кислотой в её похотливое ****о, пока она не перестаёт кричать. Оказывается, не всякая боль ей по вкусу.
Папа так и не выходит.
Я сажусь в стороне. Прислоняюсь к дереву. А дом всё горит и горит. А птицы поют.
Слева за деревьями прячется белобрысый, косоглазый мальчик. Это Святой. Но я этого ещё не знаю.
Приезжают пожарные.
Приезжают полицейские.
Приезжают врачи.
Меня увозят в ЭПДД.
Но Святой спасает меня. Спустя несколько лет, но спасает. Я плохо помню обстоятельства. Тяжёлые седативные препараты, которыми меня «лечили», едва не сломали мой рассудок.
Но Святой спас меня. Потому что у него была теория. Безумная теория, что любого, даже самого конченного, злодея можно обратить к свету. Любого можно вернуть к добру проявлением хорошего отношения, демонстрацией хорошего примера.
Был ли он прав?

–244– Конец –
Мне 26 лет. Я стою на чёрном пепелище бывшего дома, что остро выделяется на фоне зимнего леса. Я чувствую, что я не один.
Оборачиваюсь.
Святой. Он мёртв, но тело полностью восстановилось. Ну почти…
– Ничего не забыл? – я бросаю ему кусок его хера.
Святой безразлично ловит его и забрасывает себе под штаны.
– Ты, всё–таки, трахнул её. Поздравляю с потерей девственности! – я разрождаюсь аплодисментами.
Мы оба смеёмся.
– Ну, и что теперь? – я потираю ладони.
Святой пожимает плечами.
– Те, кого ты спас – убили тебя.
Святой загибает большой палец.
– Твою книгу, твоё послание миру – извратили.
Святой загибает указательный палец.
– Скайклауд – наша мечта, оказался иллюзией.
Святой загибает средний палец.
– Твоя любовь бросила тебя и забыла.
Святой загибает безымянный палец.
Я подхожу. Хватаю Святого за холодный мёртвый мизинец.
– А вот это – я! – говорю: – Твоё самое большое разочарование. Ты так старался ради меня. Так искренне и наивно. Но я был убийцей в детстве – я им и остался. Мне просто нужен был повод, чтобы показать своё настоящее лицо.
Мы стоим и молчим в тишине зимнего леса. Ножом по ушам где–то мяукает ворона.
– И что мне теперь делать?
Святой снова пожимает плечами.
– Прошлое мертво, – говорит Святой и исчезает.
Так быстро, что я не успеваю заметить куда.
Я смотрю на серый город, возвышающийся до небес там – за деревьями.
И мне плохо. Потому что я знаю, что люди никогда ничего не поймут. Люди никогда не будут жить в мире, потому что у всех разные представления о хорошем и плохом. Разные ценности и цели. И чем больше людей, тем больше пропасть между каждым. Ведь каждый мнит себя единственным.
Я знаю, что единицы разумных будут затоптаны толпой безмозглых.
Хорошие люди будут самоотверженно стараться ради тех, кому на них насрать.
Святой верил в вас.
А я не верю.
Проживите свои бессмысленные тупые, наполненные бытовыми, надуманными драмами жизни и сдохните.
Да и *** с вами.
Я вытягиваю правую руку. Безымянный палец и мизинец согнуты. Остальные растопырены.
Несколько небоскрёбов вырываются из земли. Они взлетают над крышами других. Сыплются камни и металл. Висят шупальца коммуникаций.
Я поворачиваю дома горизонтально. Я трясу их, как ребёнок садист трусит коробку с жуками. Мужчины и женщины, дети и старики вываливаются из домов, офисов, торговых центров. Они пробивают телами стёкла и с криком устремляются вниз.
Я не хочу, чтобы они жили, когда Святой мёртв. Все они виноваты. Каждый из них.
Я хочу умереть, чтобы не чувствовать это. Чтобы не видеть лицо Святого. Но я не могу. Сила спасёт меня. Я не могу умереть на этой земле. Но я…
Я улыбаюсь. Вот он ответ. Этого я ещё не пробовал.
Я бросаю дома. Они погребают под собой несколько улиц. Но мне нет дела.
Я отталкиваюсь от земли. Спиной в небо. Одежда оглушительно хлопает. Уши закладывает. Слёзы сносит ветер. Я вижу, как Энгельгарт превращается в чёрно–серую картину лабиринта, прибитую к стене планеты.
Вверх и вверх.
Подальше от этого грязного города. Подальше от тупых людей, навязчивых мыслей и невыносимых воспоминаний.
Вверх и вверх.
Моё тело ломается.
Вверх и вверх.
Я сгораю.
Вверх и вверх.
Я замерзаю.
Вверх и вверх.
Воздуха больше нет.
ВВЕРХ И ВВЕРХ.
Навстречу звёздам.
Навстречу ангелам.
В царство смерти.
Вверх и вверх.
Вверх и вве…
Я мёртв? Нет? Нет, нет… НЕТ! НЕТ! НЕЕЕЕЕЕЕЕ…
Сила спасает меня. Даже пустота состоит из частиц. И она питает меня. У меня есть оболочка. У меня есть кислород, тело и энергия. Всё берётся из ничего. Моя сила просто знает, как это взять. Мне здесь нравится больше, чем среди людей.
Я пожираю энергию звёзд.
Я уже у центра вселенной. С ужасом я взираю на это нечто неописуемо огромное, тяжёлое и чёрное. Нечто, вокруг чего вращаются миллиарды галактик.
И у этой ***ни есть зрачок.
Вокруг лишь бездна космоса.
Ты не сможешь представить глубину моего одиночества.
Теперь я собираюсь посмотреть, что за краем вселенной. А потом, я посмотрю, что дальше.
У меня есть сила, энергия и вечность времени. У меня есть вопросы. И однажды я обязательно узнаю правду об этом мире. Я вернусь на родную планету, чтобы рассказать истину людям. Просто хочу взглянуть на их охуевшие лица.
Однажды, я всё узнаю.
Я узнаю, узнаю…
Узнаю.
Конец.