Прости нас, Господи

      В небольшую, разбросанную своими бревенчатыми избами по лесистым косогорам деревушку Серебрянку, вот уже как с неделю пришла чудесная, теплая осень. Что может быть красивей на свете и так волнующе радовать глаз, как молодой сентябрь с покрытыми желтой позолотой деревцами и с окрашенными в ослепительно-оранжевые цвета вечерними, небесными далями?! Кто знает это особенное время года на деревне, тот меня поймет. Немножко студеные, прокуренные сырой картофельной тиной ясные ночи и погожие, настоянные на засохших листьях и травах деньки. Славно живется в эту пору, ох и славно.
      Однако, не все в ту восхитительную осень, было так радостно и беззаботно на душе, как хотелось бы. Но обо всем этом, по порядку.
      Аккурат в полдень, к дому бывшего работника совхоза «Красный хлебороб» семидесятилетнего Серафима Жилина, скрипя на всю улицу своими ржавыми рессорами, медленно подъехал грузовой Зилок. Водитель, с виду пожилой и заметно уставший мужчина, тут же заглушил тарахтящий движок, и хорошенько протерев махровым полотенцем запачканные солидолом руки, вылез из кабины.
      – Здорово живем. – сделав тут же серьезным лицо, раскланялся он толпившимся около добротного, на пять окон дома людям. – Здравствуйте всем. Здравствуйте. – и не проронив больше ни слова, зашел в открытые нараспашку ворота.
      Ухватив зорким взглядом возле поленницы во дворе, покрытый темным лаком деревянный крест с выгравированной черной табличкой, шофер молча взял его на руки и, не обращая внимания на народ, вынес на улицу.
      – Подсоби, мужики. – с ходу подозвал к себе водитель стоявших ближе всех к грузовику двух хмурых мужчин, и сам кряхтя полез по колесу в кузов.
      Мужики осторожно, чтобы не поцарапать свежевыкрашенную древесину, с легкостью оторвали от земли крест, и ловко протянули его прямо через борт шоферу.
      – Вот и славно, вот и хорошо. Хе-хе. Благодарю душевно, мужики. Спасибо. – весело подмигнул водитель своим недавним помощникам, на что они тоже заулыбались. – Щас так привяжем, так его прикрутим, что никуда родимый он от нас не убежит. – и крепко-накрепко примотал крест капроновой бечевкой прямо к борту.
      – За что спасибо? Не за что. – пробубнил один, что пониже ростом мужичок и пошагал во двор.
      Ровно через час, на этом грузовике предстоял последний путь до кладбища, почившего позавчера от длительной болезни хозяина жилища Серафима. Пока же в доме, уже как второй день, происходило прощание с ним.
      – Вот так вот, маковка моя. Ыыы! Ыыы! Ыыы! – в душной, нагретой от свечек и лампадки горнице, на стуле возле гроба, навзрыд рыдала супруга покойного, маленькая, почерневшая от навалившегося разом горя старушка Арина. – Частенько говорил он мне, ты знаешь, Ариша, как хочется жить? Все, что есть за душой, он сроду повторял мне, за жисть бы не задумываясь отдал. Ой, как жить хотел ты, милый. Да как же жить-то ты хотел. Ыыы! Ыыы! Ыыы! Да, как ты за нее цеплялся! Сокол ты наш! Ангел ты родимый наш! Да куда же ты собрался от меня?! Куда?
      – Да любимый ты наш! Да ноженьки отбегали твои! Ыыы! Ыыы! Ыыы! – следом за Ариной, тут же ударилась в слезы двоюродная сестра Серафима, Антонина. – Да на кого ты нас покидаешь, соколик ты наш ненаглядный! Да единственный братик ты мой! Да ангел ты наш золотой!
      Проревевшись как следует, Арина промокнула свои воспаленные глазки платочком и заботливо поправила на груди покойного мужа маленький образок.
      – Э-хе-хе. Как только захворал он, мой хороший, сначала еще че то ел, даже бутылочку, когда ему в сельпо брала. – жалостливо любуясь восковым ликом супруга, тихонько стонала Арина. – А последний месяц, маковой росинки в горле не видал. Сколь не предлагала, ни в какую.
      – Ты подумай. – вздохнула сестра и снова всхлипнула.
      – Ты знаешь, а я тоже вместе с ним не ела. – продолжала шепотом жена. – А как же. Он стонет без конца лежит, голодный, а я втихушку, рази, буду есть? Сижу все времечко, реву, мне его до смерти было жалко.
      – Да матушка ты моя. – погладила сухонькую вдовью ручку Антонина. – Да как же дальше без него мы будем?
      Пока старушки сидели и тихонько переговаривались между собой, в избу почти что каждую минуту, кто-то заходил. Некоторые усаживались тут же на лавку, застеленную новым половиком, и какое-то время неподвижно сидели, иные молча склоняли перед покойным голову, и неуклюже потоптавшись возле гроба, выходили из избы.
      Ровно в час, в комнату вошли мужики – бывшие сослуживцы Серафима по совхозу. Один из них, когда-то работавший в его бригаде комбайнером, по виду самый крепкий Димка Глымов, склонился к Арине, и что-то ей на ушко прошептал. На его слова, бабушка на секунду задумалась и еще сильнее прежнего ударилась в плач.
      – Давайте закругляйтесь. Выносить пора. – не выдержав, громко сказал какой-то высоченный дядька, на что все присутствующие посмотрели на него. – Время!
      Несколько баб, находившихся в этот момент в горнице, тут же пустились в слезы.
      – Давайте, мужики, бери! – по-хозяйски уже суетился возле гроба Дмитрий.
      Два крепких мужика быстро взяли гроб за наспех приколоченные деревянные ручки со стороны головы, Глымов же в одиночку поднял ящик там, где находились ноги.
      Как только гроб оторвался от скамьи, кто-то из людей специально уронил ее с грохотом на пол и крикнул:
      – Чтоб больше тут никто не умирал!
      – Аккуратней, поаккуратнее давай. – потея и кряхтя распоряжался Глымов, направляя гроб точно в дверной проем. И покойник, будто качаясь на волнах, медленно задвигался к выходу.
      Старухи, те, что были в горнице, сразу же устремились за гробом и, что было силы в один голос завыли:

      Святый Боже, Святый Крепкий,
      Святый Бессмертный, помилуй нас…

      В это время, около ворот, уже как с полчаса назад собралась большая разношерстная толпа. Соседи, родственники, сослуживцы и самые-самые близкие люди, все в этот день были возле дома.
      – Выносят, бабоньки! Несут! – звонко закричала какая-то нарядно одетая женщина и люди, как по команде уставились на ворота.
      Аккуратно поставив гроб на два табурета, к нему по очереди тут же стал подходить народ, попрощаться.
      – Раечке моей, голубушке моей, привет там передай, если увидишь. – нежно погладив скрещенные на груди окаменелые руки усопшего, простонал какой-то дряхлый старичок. – Скажи ей там, моей хорошей, скоро буду.
      Чуть поодаль от людей, прижавшись спиной к забору стоял угрюмый, пьяненький мужик.
      – Вот и ты поспел туда, родимый. Кхе-кхе. – еле слышно прокряхтел он и прокашлял.
      – Че не подходишь попрощаться? Подойди. – резко прервал мысли мужика, троюродный брат покойного дедушка Игнат. – Сами скоро там же будем. Не заметишь, милый, как.
      – Мне тут не плохо. Я не тороплюсь туда.
      – Ха! Рази он торопился? Видно время его подошло.
      – И наше придет, не волнуйся. Вот только еще, когда? – недовольно процедил сквозь зубы мужик и насупился.
      – А кто его знает, когда? Людям это не известно. Щас на минуточку загадывать нельзя. Команда оттуда поступит и точка. – и Игнат показал рукой на голубой небосвод.
      – Знамо дело, всех схоронят. Ни один не останется тут. Даже только, кто родился.
      Когда закончили прощаться, те же люди, что выносили гроб из избы, они же и подняли его в кузов.
      – Кто на кладбище, в автобус! – громко скомандовал сын покойного Иван и указал рукой на припаркованный возле соседского дома совхозный желтый «Паз».
      Человек двадцать, включая жену Серафима, тут же заковыляли в автобус.
      Водитель Зилка, убедившись, что все, кто едет на кладбище в сборе, плавно тронулся в путь.
      – Прости нас, Господи и, помилуй. – перекрестились в Пазике старушки, и устремили свой взор в лобовое стекло.
      На улице было по-прежнему тепло и сухо. Лишь изредка на небе появлялись небольшие белые тучки, но они долго не задерживались и куда-то растворялись.
      Проезжая мимо низенького домишки на три маленьких окна, дед Игнат живо заерзал на сиденье и толкнул плечом сидящего рядом с собой мужика.
      – Мои апартаменты. Хе-хе-хе. – засиял своими острыми глазами старик. – В последний раз, мимо моего дома Фимка проезжает. Не посидеть нам больше с ним под самогон. Потерял я, паря, брата. Все! В чистую потерял.
      – А ты чего сегодня без своей? – тоже бросив косой взгляд на домок, в ответ поинтересовался мужчина.
      – А ты рази не слыхал?
      Мужик непонимающе пожал плечами.
      – Парализовало. Уж две недели, как лежит. Ноги у моей старухи отказали. А то она бы рази не пришла. Она у меня Серафимушку шибко любила. Он ведь мне приходился родней. Троюродный братец, как никак. Понял?
      – А я и не знал, что родня. Думал, что в совхозе вы работали с ним вместе.
      – И в совхозе, было дело, и родня. Хе-хе. – задумался Игнат и снова засмеялся. – Новый год, мы как-то отмечали вместе. Ха-ха-ха! Фимка, помню, как тогда нажрался, и все игрушки с елки перебил. Знаешь, какие шарики красивые висели. Ууу. Их нам по блату родственники из столицы привезли. А этот пьяный черт их хряпнул. Жал-ко, ох и жалко. Ты знаешь, внук как эти шарики любил.
      Медленно подкатив к кладбищу, двери автобуса тут же разъехались в разные стороны, и народ устремился на свежий воздух. Гроб с покойным из кузова уже спустили на землю и приготовились заходить на погост.
      Бабы, выстроившись следом за покойником в шеренгу, снова завыли в один голос и тихонечко пошли.

      Святый Боже, Святый Крепкий,
      Святый Бессмертный, помилуй нас…

      На кладбище было светло и тихо. Даже обитающее здесь круглый год воронье в этот теплый, солнечный день, завидев массу народу, не проронило ни звука и сидело на ветках деревьев молчком.
      Войдя в раскрытые настежь воротца, люди для удобства дальнейшей ходьбы, сразу же разделились на несколько маленьких кучек, и по узеньким неловким тропинкам устремились в лес. Гроб все также, словно качаясь на волнах, осторожно несся мужиками между памятников и нагроможденных почти вплотную оград и медленно-медленно плыл к своей могиле.
      Проходя мимо железной, окрашенной в яркий белый цвет тумбы с маленьким овалом молодого паренька, одна старушка глубоко вздохнула.
      – Ведь это Сенька Коноплев. Гляди-ка, рядом с дедушкой своим улегся.
      – Это какой Коноплев? – не поняла вторая бабушка, шедшая поблизости. – Данилы Коноплева сын, что ль?
      – Он самый. Нашего бывшего директора сынок. Че не жилось ему, ума не приложу. Ить все у них в достатке было. Эх, Сенька-Сенька. Таким ить молодым ушел туда.
      – Специально руки наложил. Отравился, глупый. Поругался со своей женой, и со злости-то хлебнул чего-то. Лежи теперь. Кому, че доказал, дурак, не понимаю.
      – За все в этой жизни надо платить. – сделав озабоченным лицо, снова вздохнула бабка. – Видно через родного сына, Бог Даниле с неба камнем шибанул. Ты помнишь, как он к своим рабочим относился, когда директором совхоза был? Ему не важно было, как с людями обращаться, лишь бы самому сидеть в тепле. Мой дуралей под ним столько годов ишачил, а ничего кроме инфаркта и не заслужил. А этот полные карманы напихал добром, и дача трехэтажная у пруда, и несколько квартирок в городу стоит, и денег на счетах навалом. Что не приколочено, все будто пылесос глотал, горстями. Людей он шибко не любил. Для него люди, сколько помню, сроду были мусор.
      – А мне жалко паренька. Ох и подруга, жалко. Не для того, маманя ягодку растила. А?
      – Да конечно жалко, как не жалко. Просто пословица в народе есть, дескать, дети, за грехи родителей в ответе.
      Старушки одновременно осуждающе покачали головками и продолжили дальше идти.
      – Их раньше-то отдельно хоронили. – опять вернулась к разговору первая из них. – Суицидников. А щас другое время, все поменялось, все переплелось.
      – Щас никому ни че не надо. – с ходу согласилась вторая. – Вон, Ленька Балаганов гармонист, из Дмитрича Нахимова проулка, тоже вот точно так ушел из жизни, добровольно. Залез по пьяну делу в петельку, балбес, и все.
      – Так он не в первый раз в нее залазил.
      – Не в первый? Че то я не знаю? Это как?
      – А вот так. Его, как-то уже доставали оттуда. Напился тоже в стельку, да нырнул. Ладно, его баба пришла к нему в гараж проверить. Открыла дверь, а он висит. Спасла. А так бы раньше парень умер.
      – Мне, помню, кто-то в детстве говорил, что кто хоть раз в жизни петлю попробовал, тот рано или поздно в нее все равно попадет.
      Спустя минут пять, похоронная процессия, наконец, дошла до вырытой могилы.
      Мужики положив поперек ямы два чугунных лома, аккуратно поставили на них гроб, и все снова стали подходить и прощаться. Кто-то громко говорил хорошие слова.
      Недалеко от сбившихся в реденькие кучки у гроба людей, возле чьей-то заросшей крапивой гранитной плиты, под огненными гроздьями рябины, молча топтались два хмурых, слегка поддатых мужика. Один из них, приехавший специально на похороны из города, невысокий, пожилой мужик Родион, повернул свою голову в сторону и увидел метрах в тридцати от себя за кованным, старинным забором часовню.
      – Как отец Григорий-то, ни че? – тихонько спросил он у стоявшего рядом деда Игната. – Че то давно его не слышно. А?
      – Ни че. Живой. – ухмыльнулся ясной улыбкой старик, показав во рту два оставшихся зуба. – А че с ним будет? Ха.
      – Ну, мало ли. – озабоченно выгнул брови горожанин и шмыгнул носом. – Он тоже ить у вас в годах.
      – Хе. В годах! Да на нем пахать еще можно.
      – Ну, че уж ты так грубо-то загнул.
      – Это рази грубо?
      – Ну, как-то, прямо я не знаю.
      – А где он надорваться мог за жисть? Кхе-кхе. – хрипло прокряхтел дедушка. – Это я, в полях да на току спины не разгибал, а он, сколь помню я его, все на погосте харчевался. – и лениво показал рукой на церковные окна.
      – Не всем, в совхозе спины гнуть. – категорически не согласился со стариком Родион. – Кому-то и по этой части, лямку надобно тянуть.
      – Хороша его лямка. Хе-хе. Опиум для народа. Хе-хе-хе. – снова усмехнулся дед и отчаянно замотал головенкой.
      – А чего не так-то?
      – Да так, как он-то, че не жить. Сытная еда, вишневая наливка, гроши под периной, уваженье. Ни в чем нужды, ни он, ни попадья, не знали сроду нихрена.
      Родион посмотрел удивленным взглядом на сердито-го деда и опять переключил свой взор на освещенную солнцем часовню.
      – Че то бочку на него ты катишь, как я посмотрю, Игнат Кузьмич.
      – Че мне на него катить? Ха-ха-ха! Больно он мне нужен. – махнул безразлично рукою старик и сверкнул по сторонам злыми глазами. – Он сам себе начальник, сам творец.
      – Это как, творец?
      – А так. Месяц служит тут в часовне, недели две, в своих хоромах водку, как последний пьет. Так и живет, как будто ванька-встанька. Грешит, да грехи после пьянки замаливает. Вот и все.
      – Вот борода седая! А! – присвистнул Родион и вытер свой потный лоб носовым платком. – Нисколечко не изменился? Ты подумай.
      – Горбатого могила исправит. – сердито процедил старик. – Хе-хе. А пузу отрастил какую, не узнаешь.
      Люди все стояли над гробом покойника и не сводили с его покрытого морщинами, застывшего личика, глаз. Каждый о чем-то думал и по-настоящему грустил.
      – Мне один доктор в городе, про пузо, знаешь, что сказал? – лукаво так спросил у деда Родион. – Пузо, это говорит, курган славы. Толкует, дескать, конь, хоть лежачий, хоть стоячий, должен под навесом быть, в тени. Хи-хи-хи! – и негромко так захихикал в кулак.
      На эту шутку, дедушка Игнат никак не отреагировал и задумчиво обвел своим взглядом скорбные лица людей.
      – Еще и приторговывает он. Слышь? – вдруг полушепотом, заговорщически пробубнил дед.
      – Кто это он? – не расслышал Родион.
      – Как кто? Отец Григорий. Кто ж еще-то? Мы про попа же говорим.
      – Ааа, все батюшка тебе покоя не дает, родимый? – наивно усмехнулся горожанин. – Да, ну, поди. Чем ему можно торговать тут? Чем?
      – А чем угодно. Всем. У них там в церкви своя химия, свой мухлеж. В храме всякого добра по закромам навалом. Свечи там, просвирки, книжонки разные святые, еще народ записки подает. Ты думаешь, что за бесплатно это?
      Родион пожал плечами и ничего не сказал.
      – Накоси-выкуси. – вылупил свои шальные глаза старик и украдкой от людей, показал приезжему фигу. – За тити-мити, мать родную сбагрит.
      Лицо мужика от этого некрасивого и неуместного жеста, в один момент сделалось недовольным и злым. Старик в это время, как ни в чем не бывало, продолжал топтаться рядом с Родионом и ворчать.
      – Я помню. – вдруг резко оживился горожанин. – Когда начальником милиции на севере работал, прислали к нам в наш городской собор одного не местного священника служить. Отец Илия, порядочный такой мужик, серьезный. И решил он первым делом в новом храме, свое хозяйство, нашими руками изучить.
      – И правильно. Кхе-кхе-кхе. Ты погляди, какой способный. – одобрительно цокнул языком старик. – Чтоб за проделки прежнего попа не отвечать? Он видно знал, что в ихней жизни приворовывают много.
      – А кто его знает. Знал, или не знал.
      – И как ревизия та? Провели? Кхе-кхе-кхе.
      – Нет. – вздохнул Родион. – Не провели.
      – А че так? Надо было хорошенько покопаться в их белье. Глядишь, и че-нибудь бы отыскали.
      – Я отказал ему в проверке. Не положено нам, понимаешь, по закону лезть туда. Там у них свой устав, церковный, а не наш закон, мирской. Ну, засунул бы свой нос туда, и все. Они бы мигом мою душеньку отпели.
      – Ты подумай. – выпучил глаза старик. – Даже тут смогли схимичить. То есть, лопай, сколько захочешь, воруй, сколько унесешь, и никто тебя не проверит? Так?
      – Получается, что так.
      – Вот это я понимаю. Вот это подход. – с обидой пробормотал Игнат и равнодушно опустил голову в землю.
      – Ладно обсуждать священников-то. Ладно. Это не наше с тобой дело, дорогой. Пусть с ними разбирается их патриарх. – сказал, как отрезал Родион. – Как говориться, не суди, да не судим будешь. На свете каждому свое. Че толковать про них, Бог с ними. Если че и не правильно делали, Господь потом рассудит их.
      Старик от этих слов немного оживился и ехидно посмотрел на городского жителя.
      – Я погляжу, ты шибко в Бога веришь, Родька? – ядовито спросил его Игнат.
      – Все люди верят. – несколько удивился такому заявлению мужчина. – Только одни верят, что Бога нет, а другие верят, что он есть. Вот и попробуй, разбери. Знаешь, какая поговорка есть про это дело у евреев?
      – Нуу. – настороженно промычал дед.
      – Они говорят так: вера – это душа, религия – это философия, а церковь – это бизнес.
      – Остро придумано, остро. Хе-хе.
      – Вот тебе и остро. Вот, как хочешь, так и понимай.
      Дедушка с грустью посмотрел Родиону в его печальные, слегка влажные глаза и задумался.
      – Рассудит, говоришь, Господь? – приободрившись духом, старик вернулся к разговору о попах. – Это мы уже где-то проходили. Ты вспомни, друг, сколько их когда-то расстреляли милых. Сначала Ленин их гнобил, а после Сталин, взялся еще круче.
      – Красный террор. – зачем-то сказал городской.
      – А храмов, Сталин, сколько разломал в России?
      – Да, Кузьмич. У Сталина не забалуешь, было. Он усатый дьявол, свое дело туго знал. И вправду, сколько батюшек в репрессии погибло. Кто-то говорил, что о-го-го.
      – Дьявол, не дьявол. – сощурил свои морщинистые глазки дедушка Игнат. – А при нем порядок, паря, был и дисциплина. Он за нас, за бедных был.
      – Согласен, что за бедных. – одобрительно покачал головой приезжий. – Еще б народ на Колыму не отправлял, цены ему бы не было. Ага.
      – Сталин, это Сталин. – как на собрании с трибуны, мудро заключил старик. – Не то, что нынешние оккупанты, сволота. Тьфу! – и отвернув голову от Родиона и народа, смачно харкнул на землю.
      – Ох, и сталинист, Игнат Кузьмич ты. А?
      Довольный своей правильной жизненной позицией дедушка, утвердительно мотнул немытой серебристой шевелюрой и, лестно похлопав горожанина по плечу ладонью, гордо промолвил:
      – Недаром, наш генералиссимус Иосиф Виссарионович втолковывал своему сыну школьнику Ваське: – Запомни, говорил он. Ты не Сталин, и даже я не Сталин. Вот Сталин. И показывал на свой портрет на стене.
      В двух шагах от могилы, скромно стоял молодой человек – внук Серафима, Мишка. Несмотря на свои счастливые юные годы, он уже был изрядно поддат. Увидев это, старушки украдкой переглянулись между собой.
      – Ты погляди, стоит, уже с утра напился.
      – Вижу. Напрасно толковать. Пропащий парень. Он поди еще и не ложился. Его устроили в техникум в городе, как-то. Так ты учись. А он повадился кутить. Зла на него не хватает. Родители все извелись. Говорят, зря его отправили туда такого молодого. Тут хоть под присмотром был, а там один он, сам сусам. И с учебой видно не лады. Я, как ни погляжу, все дома он, пороги винной лавки обивает.
      – Э-хе-хе. Водку никому не победить. Неет. Сколько не пытались люди бросить, бесполезно. Она тебя сто раз сожрет вперед, и хрен подавиться, как тузика загложет.
      Здесь же рядом с бабками стоял в гордом одиночестве немолодой мужчина – близкий товарищ усопшего, Степан. Стоял и потихоньку думал.
      – А страшно ведь в могилку-то ложиться. Сто восемьдесят сантиметров в глубину и все. Как там темно и холодно в гробу-то. И хрен оттуда вылезешь, если ты там проснешься вдруг. Ну, бывает же, где-то такое. Думали, что умер, а он просто взял и заснул. Многие этого до жути боятся и просят, чтобы их сожгли. Так говорят, надежней.
      Заметив задумчивого мужика, бабушки тихонько засмеялись.
      – Гляди, как стеклышко стоит, горюет. – прошептала одна старушка другой.
      – Он свою колоду выпил. Врачи сказали, не бросит пить, в один момент помрет. Он и завязал. Не хота в землю-то видать ложиться.
      – Я помню, лет десять назад, он в районе на автобусе работал. Тогда он, ой как крепко заливал. Ведь прямо запивался-запивался. Однажды, как-то похмелился с утреца и за рабочими на фабрику поехал.
      – Пьяным, что ли? За людьми?
      – А ему, какая разница каким. Хоть трезвым, хоть пьяным. Ить зять его тогда в ГАИ служил.
      – Ты погляди, какой дурак, ага.
      – А ты подруга думала, что умный? Подъехал к остановке, открыл дверь и давай, что было сил базлать: – Ну, что, покойнички, поехали?!
      – Вот окаянный, и че?
      – А че? Проехал метров сто, ну и автобус-то на повороте ухнул.
      – Ууу. До смерти, что ль зашиб кого?
      – Да слава Богу обошлось. Но руки-ноги многим поломал. А наш сосед, Макар Инютин, ить после той дурной поездки инвалидом стал.
      – Свят-свят-свят.
      Вдруг мимо кладбища быстро промчался мотоцикл с коляской и тут же заморосил мелкий дождь.
      – Дождь пошел. – морщась на небо, пробубнил сам с собой Игнат. – Ты подумай, точно дождик.
      – Это даже хорошо. – видя неважнецкое настроение деда, вполголоса промолвил горожанин.
      – А че хорошего-то? Хм. Щас всех до ниточки промочит. – не понял приезжего старик.
      – Не сахарные, не растают. Говорят, хорошо, если большие дела делаются в дождь. Якобы это снизошедшая на землю благодать.
      Мужики умело заколотив на гвозди крышку гроба, продели под него белые плетеные ремни и стали потихонечку ящик опускать в могилу.
      – Все, Фимушка! Все! Счастливого пути тебе! До встречи! – жалобно прикрикнул вслед Игнат и кинул на крышку три крупных горсточки сырой земли. Почти все, стоявшие у могилы люди, последовали примеру старика. Кто-то из женщин вдруг громко заплакал.
      Пока закапывали яму, неожиданно какая-то немолодая баба достала из холщовой авоськи баночку с медом и новую пачку носовых платков. Она же из полиэтиленового мешочка вынула несколько мелко нарезанных кусочков хлеба и стала раздавать их вместе платками по толпе. Люди тут же макали мягкий хлеб в мед и сразу его ели.
      – Пойду к отцу схожу, проведать. – предупредил Игната Родион. – С прошлого года не бывал. – и медленно пошел по желтым опавшим листьям.
      – Пойдем, и я промну с тобою кости. Разомнусь! – передернувшись от мороси пробубнил дед сам с собой и поплелся за горожанином следом.
      Пока они шагали меж могил, дождь почти затих.
      – А вот ты напрасно, Игнат Кузьмич на батюшку-то злишься. Зря. – первым нарушил молчание приезжий.
      – Как это зря? Как это зря-то? – в некотором недоумении переспросил старик. – Не я в церкви Богу служу, он там с молодых годков мантулит.
      – Знаешь, как в народе говориться?
      – Ну.
      – Бог не живет в рукотворных храмах. Он живет у каждого из нас в душе.
      – Хм. В душе. Хм.
      – Так, что можешь зря икру не метать. Напрасно. Хочешь, в церковь ходи, а хочешь, туда и не суйся. Главное, что внутри у тебя, в голове.
      Быстро проведав могилку родных Родиона, мужики запыхавшись и немного вспотев вернулись в «Пазик».
      – Вы где шатаетесь там, ходите? – недовольным тоном пробубнил какой-то пожилой мужчина. – Еда в столовке-то остынет. – и шофер автобуса резко дал по газам.
      В совхозной столовой, что находилась на окраине деревни, уже давно был накрыт стол. На новой, белоснежной скатерти красовались своей поджарой корочкой пироги с капустой, рыбой и посыпанные толстым слоем мака булки. Вся стряпня была порезана поварами на ровные квадратные кусочки и аккуратно выложена на большие картонные листы. Через весь стол, по центру, стояло несколько полулитровых бутылок водки и разлитый по стеклянным графинам мутный компот.
      Ополоснув при входе из умывальника руки, люди шумно вошли в маленький и неуютный обеденный зал.
      – Давайте, рассаживайтесь! – бойко распоряжалась та же женщина, что раздавала на кладбище платки. – А то засохнет быстро все. Садитесь-садитесь! Вот сюда садись, дядя Игнат. Воот сюда.
      И все опять с шумом и гамом стали занимать за столом свободные стулья.
      Родион сразу же взял в руки бутылку со спиртным и начал внимательно читать этикетку.
      – Че ее ты крутишь? Хе-хе-хе. Наливай. – раскраснелся от волнения Игнат и пододвинул поближе к нему свою стеклотару. И Родион аккуратно налил деду половину.
      – Хорош? – весело спросил разливающий.
      – Хм. – удивился такой малой дозе старик. – Куда хорош? Ты че, краев не видишь?
      На возмущение деда, приезжий лишь опять ухмыльнулся и долил ему водку, как тот попросил.
      – Вот это другое дело. – радостно потирая руки, прокряхтел Игнат и тут же, не дожидаясь остальных выпил.
      Арина, не живая, не мертвая, сидела в самом центре стола рядом с сыном и, глядя безразличным, отрешенным взглядом точно в скатерть, медленно жевала хлеб.
      Распив на десять человек четыре литра водки, лица людей заметно раскраснелись и зацвели. Поминки были то, что надо.
      – Слышь, Степк? А, Степк? – оживился пьяненький Игнат и посмотрел на Серафимова непьющего товарища.
      – Слышу, не глухой.
      – А у тебя ить седня именины. Так?
      – И че? Хм.
      – Как это че. За днюху выпить надо.
      – Во-первых, у нас сегодня поминки. Серафима поминаем. А во-вторых, я уж великие года не пью.
      – Чего так? Сила воли? Ха-ха-ха! Это, как говорится, сила есть, и воля есть, а силы воли нету. Ха-ха-ха!
      – Врачи не велят. – буркнул через губу Степан и подложил себе в тарелку кусок пирога с капустой.
      – Хах! Врачи. Хе-хе. – сразу же сделал хитрым лицо Игнат. – Много они понимают. Врачи. Хе. Коновалы они, а не врачи.
      – Да уж побольше тебя понимают.
      – Еще кому не скажи. Побольше. Хех. Я, как-то перебрал на Митькины свово крестины, думал на следующий день, помру, думал прямо сдохну-сдохну. Сколь фельдшер не совала мне лекарство в рот, ни че на грамм не помогло. А потом стакан-другой закинул русской водки, и снова птенчики в груди запели, в момент наладилася жисть. Вот тебе и врачи. Кумекай, паря, пока я жив.
      – Ты че до меня докопался, сидишь? – скоро рассердился непьющий. – Я че к тебе, лезу? Говорю, не буду пить, значит, не буду. Понял? Не хочу. Не тянет.
      Игнат на ворчание мужика крутанул своей головенкой и тоже из-под бровей на него посмотрел.
      – А че ты так на жисть-то обозлился, Степка? Рази она тебе, чего-то не дала? Сколь помню я тебя, все в сладеньких местечках обитал, охотился себе, когда хотел, рыбачил, с девчатами кружился, самогонку потихоньку гнал да пил. В цеху у стана и в совхозе сроду не был. Злиться он сидит, гляди-ка. Всем бы так, как тебе удалося пожить.
      Игнат с досадой достал из теплых шаровар помятую пачку «Примы» и крепко рассерженным вышел на улицу покурить.
      – Смотри, какой сидит петух напыщенный, надулся. Хех. – не на шутку возмущался на Степана быстро опьяневший старик. – Можно подумать, мы его не знаем. Всю жисть лакал, да с бабами замужними болтался, а щас мгновенно трезвенником стал. Поди еще и в церковь ходит.
      Здесь же на деревянном крылечке под навесом, уже как несколько минут стояли два пожилых мужика и о чем-то своем таком веселом толковали.
      – Ишь, именинник, какой деловой. – не переставал вслух удивляться вредному характеру Степки дедушка Игнат. – Сколь не предлагал отметить день рожденья, ни в какую. Молодой-то, когда он был, ох и шабутной был парень. Как-то с ним мы в город ездили к моей родне. Я за рулем, а Степка, значит, пассажиром. Нам стол накрыли, честь по чести. Я только успевал закусывать, а Степка за двоих нас жрать. Как вечер подошел, мы домой засобирались. Погрузил его в машину, как мешок с картошкой и повез. Он в городе на перекрестке оклемался. Выпрыгнул, как коршун из кабины, и по дороге побежал. Да ладно бы просто побежал, хрен с ним, так он давай бросаться с кулаками на машины. Дядьке одному, так дал, что лобовик в труху разбил. Ох, и намаялся я с ним. Кое-как тогда его скрутили с шоферами. А щас не пьет, сидит кого-то корчит, чукча.
      Доев всю до крошки стряпню, и выпив без остатка водку, народ стал медленно расходится по домам. Арина все так же неподвижно сидела за столом рядом с сыном и думала о муже.
      – Вот и помянули Серафима. Ээх! – шатался на крыльце Игнат. – Завтра с утра еще на кладбище помянем, как проспимся. Да так помянем братца, будь здоров! – и он, тщательно обтерев подаренным платочком губы, неторопливо побрел по середине дороги домой.


Рецензии
Дочитала честно, до конца. И ведь не придерёшься - талантливо пишете...Диалоги мастерски отточены. Всё ждала, когда "ружье" выстрелит. Зачем были эти разговоры о батюшке? Логичнее отсюда вытекала бы другая история, где дед Игнат и батюшка сошлись бы на дороге жизни и что из этого получилось бы. А так - пустое...И как же бестолково и тяжело на душе после таких поминок. Нельзя так, вы же пишете для чего-то хорошего? И жизнь у этих людей серая, и разговоры серые, и осуждение черное. И водка проклятая повсюду доминирует. Да, и так живут люди и умирают в пустоте, забытые всеми. А душа просит хорошего. Дайте же ей хоть капельку. Или не можете? Что у вас почитать для души?

Галина Пухова   16.05.2020 22:47     Заявить о нарушении
Спасибо Вам большое за столь развёрнутый отзыв! Не могу с Вами не согласиться по поводу всей той серости и отчасти даже безнадеги, проходивших через весь рассказ. Увы, но это так. Одним предложением и не объяснить, почему именно эту сторону жизни я показываю практически во всех своих произведениях. Мб потому, что нету в природе этого долгожданного, настоящего праздника? Да и когда ему быть, если ты только встал младенцем на ноги, и понеслись заботы (хотя по жизни я оптимист). Как мне одна девяностолетняя старушка сказала про свою жизнь: - Не заметила я её. Дверь, как будто открылась, и сразу закрылась. А так все моё творчество взято из жизни (как говориться, что вижу, то пою). Для души, могу Вам порекомендовать Глухомань. С уважением,

Александр Мазаев   17.05.2020 07:32   Заявить о нарушении
прочитаю. В жизни очень много радости! И от вас, пишущих, многое зависит. Всегда должеа быть надежда, луч света.. У меня есть рассказ "Бабушкин скверик". Там тоже безнадега, казалось бы. Но если в глубину заглянуть, найдется неиссякаемый источник. Почитайте. И скажите, так ли? Или я сама себя хвалю?

Галина Пухова   17.05.2020 11:25   Заявить о нарушении
На это произведение написано 11 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.