Армейско-колхозный сенокос

(Из цикла «Эпизоды армейской службы 1953-1956 годов» Эпизод 6)

   Лето 1954 года наша офицерская школа находилось в лагерном положении в районе какого-то военного полигона. Жили мы в палатках, вернее, только ночевали в них, а всё остальное время проходило на открытом воздухе. Строевая подготовка, преодоление полосы препятствий, кроссы с полной выкладкой, стрельбы с последующей чисткой оружия и многое другое.  Досталось нам тогда здорово, запомнилось, как говориться, на всю оставшуюся жизнь.

   Кто проходил армейскую боевую подготовку, не забудет, что собой представляла полоса препятствий. Это ползание с оружием под колючей проволокой по «пластунски», когда, даже при небольшом поднятии своей задницы над землей, зацепляешься за колючку. Это перепрыгивание через двухметровый ров с водой, взбирание на второй этаж макета дома и спрыгивание с него, и многое другое.

   А стрельбы, особенно, на большие расстояния, например, на 300 м, без какой-либо оптики, когда надо было учитывать направление ветра и прочие погодные условия. А тяжелейшие многокилометровые изнуряющие кроссы по пересеченной местности, и глупейшие атомные тревоги, смысл которых никто не понимал. И строевая подготовка до одурения.

   Всё это я вспоминал для того, чтобы стало понятно, какую радость мы ощутили, когда нам объявили, что нас на одну или две недели отправляют в колхозы для помощи крестьянам в проведении сенокоса. В нашем сознании рисовались райские картины встреч с гражданскими людьми, в т.ч. и с женщинами.

   Распределили нас по разным дальним белорусским деревням. Группу, в которой оказался я, привезли в небольшую деревню, являющуюся частью колхоза. Где точно находилась она, не помню, но говорили, что до железной дороги от неё было около 25 км, и многие её жители никогда не ездили в поезде, а некоторые его даже не видели.

   Население, в основном, составляли бабы всех возрастов. Я специально назвал их бабами, а не женщинами, потому что, исходя из их внешнего вида и разговора, напрашивалось именно это определение. Из мужского сословия были мальчишки допризывного возраста и довольно пожилые мужики. Как нам рассказывали, ребята, призванные в армию из деревни, отслужив, не возвращались обратно, а уезжали кто куда.

   Там не было клуба, библиотеки и даже школы. Дети, вроде бы, нерегулярно ходили учиться в соседнюю деревню, расположенную в нескольких километрах.  В деревне не было электричества, и освещение осуществлялось керосиновыми лампами. Честно сказать, что, живя в Ленинграде, я не представлял, что в нашей социалистической стране ещё существуют такие отсталые места.

   В качестве культурных мероприятий каждая изба должна была с определённой очерёдностью устраивать «вечёрки», на которых под игру гармониста танцевали. Танцами это мероприятие можно было назвать очень условно. Попробую описать эту картину.

   Середину комнаты делали свободной. Вдоль стен на лавках усаживались наиболее пожилые и «уважаемые» люди, остальные толпились стоя. Гармонист производил звуки, состоящие из двух-трёх нот. Под эти звуки несколько мальчишек и девок как-то двигались по отдельности, но не парами, а остальные смотрели, переговаривались между собой и щёлкали семечки.

   Мы, конечно, пробовали ухаживать за местными девчонками, но, в основном, неудачно. Дело в том, что от наших прикосновений они шарахались, в то время как местные мальчишки могли хватать их за любые места. Как видно, наша культура ухаживания отличалась от местной, и пугала их. Мы были молодые и, в основном, ещё неопытные, как теперь говориться, в сексуальных отношениях, и добиться от них хоть какой-то близости не получалось. А вскоре нам совсем стало не до этого.

   Большинство из нас были людьми городскими и косы в руках никогда не держали. Естественно, когда мы взяли её в руки, у нас ничего не получалось, коса или втыкалась в землю, или скользила по траве. Тогда к нам приставили мужика, чтобы он научил нас косить. Будил он нас в полпятого, когда только начинало светать, потому что, оказывается, траву надо косить пока держится роса. Иначе, когда трава высохнет, и косить её трудно и косы портятся.

   Мы чего-то перекусывали и уже в пять часов с косами шли за ним, а идти надо было довольно далеко. Прозвали мы этого мужика «Иван Сусанин», т.к. заводил он нас в такие дебри и болота, из которых самостоятельно вылезти нельзя. Оставь он нас там, и мы бы погибли, как когда-то поляки. Да, леса и болота Белоруссии были для нас как тропические джунгли. Мужик по-хозяйски хотел, чтобы пришлые солдатики обработали бы наиболее дальние и трудные места, а бабам остались наиболее лёгкие, в смысле сенокоса, места.

   Так вот, когда мы достигали нужных, по его мнению, мест, он начинал учить нас косить траву. Для этого он последовательно вставал к каждому вплотную сзади, брал параллельно с ним косу, двигал её нужными движениями и трава срезалась. Мы, кто быстро, кто не так быстро, поняли эту технику и дело пошло. Я усвоил довольно быстро, что косу надо держать параллельно земле на расстояние нескольких см от неё, размахивать не только руками, а поворотом всего корпуса. Я всё же, в отличие от бывших школьников, был человеком рабочим, четыре года проработал слесарем. Одним словом, косить я стал довольно неплохо, и удостоился даже похвалы мужика. Через некоторое время он даже доверил мне править косу, т.е. точить её специальным бруском. Постепенно процесс кошения травы, с разной степенью умения, освоили практически все, за исключением Гришки Конвиссера, на которого «Сусанин» махнул рукой, и стал его использовать для вспомогательных работ.
 
   Когда трава высыхала, наверное, это было в часов 10 - 11, точнее определить не было возможности, т.к. ручных часов ни у кого не было, и о времени судили по положению солнца, мы прекращали косить. Из деревни на телеге нам подвозили какую-то «жратву», которую мы довольно быстро съедали. Затем немного отдыхали прямо на земле, и что-то ещё делали по указанию «Сусанина» - частично сгребали скошенную траву, нагружали её на телегу для текущего корма скота в деревне, и делали чего-то ещё. В деревню мы возвращались, еле волоча ноги.  Умывались, плескались, благо воды в колодцах было сколь угодно. Затем обедали или ужинали, не поймёшь, и падали от усталости. Это к тому, что выше я говорил, что нам вскоре стало не до ухаживания за девчонками. Хотя, по хвастовству некоторых, они преуспели и в этом.
 
   Через полторы-две недели крестьянской жизни мы возвратились в лагерь. И хотя райской жизни, о которой нам мечталось, не получилось, и уставали мы не меньше, чем в армии, мы всё же были довольны. Мы не отдохнули телом, но наши души хоть немного отдохнули от солдатской муштры и безответного подчинения.