Валерка

Встаю по будильнику. Сегодня мы едем в райцентр подписать у завполиклиникой бумаги. Слушая плотный звон в голове, первым делом привычно тянусь за глюкометром и шприц-ручками. Прокалываю палец, долго всматриваюсь, появилась ли капля крови. Так и не поняв, подношу глюкометр со вставленной тест-полоской, медленно веду ею по коже пальца. Возможно, капля есть, возможно нет. А может быть, она скатилась уже к ладони. Бывает, я порчу так по две-три полоски. Но прибор едва слышно пикает – взял кровь. С некоторым замиранием жду – достаточно ли? Второй сигнал звучит только через пять секунд – всё в порядке.

Вообще-то говорящий глюкометр у меня есть. Но полоски к нему две недели как закончились, новые обещали прислать только через десять дней. Спасибо моему эндокринологу – выписала две коробки к неговорящему. Но на нём почти ничего нельзя рассмотреть, особенно по утрам. И кто придумал, чтобы тонкие чёрные цифры были на сером фоне? 6.6. Отлично.

Подхожу к комнате сына:

– Валер, вставай.

Он бормочет что-то, просыпаясь. Через несколько минут предстаёт передо мной:

– Доброе утро. Как спалось?

Я привыкла к его произношению, понимаю.

Провожу пальцами по его щеке:

– Побрейся сегодня.

Пока он в ванной, готовлю одежду, потом собираю на стол, режу хлеб. Хлеб надо бы взвесить – мне полагается сорок граммов. Но говорящие весы дорогие, а мои давно стали бесполезны. Поэтому беру полтора кусочка – на глазок. Тем временем сын перебазируется на кухню, садимся завтракать. Прежде чем встать из-за стола, говорю:

– Всё на диване, будь внимательнее.

Одеваюсь, собираю документы, складываю сумочку. Подходит сын. Провожу руками по его плечам, по торсу, проверяя, правильно ли надел. Слегка поправляю воротник тенниски. Обуваемся, он выходит во двор и возвращается с собачьей миской, наполняет. Закусываю губу: он уже в выходной одежде, сегодня некогда переодеваться несколько раз. Прошу в спину:

– Не прижимай к себе.

Но проверить, всё ли в порядке, не могу. Ладно, теперь уже как есть. Снимаю с вешалки трость, выходим из дома.

Сегодня горячее солнце и холодный ветер. Песок под ногами плотно сбит вчерашним дождём. Иду по колее, держу трость перед собой слегка на весу, чтобы не слишком цеплялась за неровности и не путалась в траве у обочины. Взглядом веду по небу. Радостно вижу голубизну. Дома и деревья кажутся серыми неясными пятнами. Но ориентируюсь при ходьбе всё равно на них.

Пытаюсь выбраться из колеи на более ровное место, но без конца оступаюсь обратно. Сын, прихрамывая, идёт рядом и говорит. Я уже научилась не слушать и обращаю внимание на его речь, только если в ней звучит что-то необычное. Дорога требует всего внимания. В колеях стоят лужицы, и сын иногда мягко кладёт руку мне на запястье и отводит в сторону, а иногда я наступаю в них – они слишком маленькие, и я не умею нащупать такие тростью.

Приходим на станцию, останавливаемся у крыльца. Я подаю два паспорта – свой и его.

– Валер, не доставай свою справку, чтобы не возиться. Возьми по моей с сопровождением.

Он поднимается по деревянным ступенькам в домик станционного вокзала. Через несколько минут выходит, возвращает паспорта.

– Вложил справку и билеты?

– Она сама вложила.

Кассиры на вокзале знают нас и нередко сами вкладывают под корочку паспорта наши проездные документы, чтобы Валерке не мучиться с этим перед окошечком кассы. Беру сына под руку, идём на перрон. Чтобы никого не зацепить, громко постукиваю тростью.

Подходит электричка. Последние годы двери на вагонах стали красить в красный цвет, и я довольно уверенно иду к двери. Сын держит меня за локоть, слегка направляя. Ждём, когда все зайдут. Ищу поручень. Поднимаемся, заходим в вагон.

– Куда?

Он что-то бормочет, не может определиться. Идём. Снова спрашиваю:

– Скоро?

Он снова бормочет. Останавливаюсь.

– Валер!

Он тянет меня на сиденье.

Едем. Я сижу без дела. Сын согнулся над телефоном.

На выходе сталкиваемся с проблемой. Зимой перрон в райцентре отремонтировали и положили новую плитку. Сейчас её, оказывается, снимают, под ногами глубокий песок. Нам надо успеть на автобус, который встречает пассажиров электрички и идёт прямо до поликлиники, и сын начинает нервничать. В толпе теряю направление, он водит меня то туда, то сюда, кидается во все стороны. Останавливаюсь. Вокруг уже никого нет.

– Подведи меня к перилам!

Снова куда-то идём, он ругается сквозь зубы.

– Объясни, что вокруг нас! – требую я, теряя терпение. Но прекрасно знаю, что это невозможно. Пытаюсь идти сама, он останавливает меня и снова ведёт. Он паникует.

Кое-как выводит меня на пандус. Сползаю вниз. Торопливо идём вдоль вокзала. Чувствую, что сын снова меняет направление.

– Стой. Осмотрись и найди взглядом автобус. Он здесь?

Пауза – сын осматривается.

– Он отъезжает!

Поспешно идём. У двери уже никого нет, только кондуктор – нас увидели и подождали. Подаю Валерке деньги, он рассчитывается. Сдачу кондуктор вкладывает мне в ладонь.

Нащупываю поручень, заходим. Прохожу немного и останавливаюсь, пытаясь найти поручень вверху. Автобус уже выворачивает. Рядом встаёт девушка:

– Женщина, садитесь.

Но я не пойму, куда. Кто-то берёт меня за руку, тянет. Трогаю ладонью, нащупывая сиденье. Сын остаётся на ногах.

Дорога – пять минут, несколько поворотов, и вот мы выходим.

– Посмотри, где встал автобус, и найди «зебру».

Он довольно уверенно подводит меня куда надо. Но люди уже перешли. На несколько секунд приподнимаю над дорогой трость, демонстрируя её водителям, и мы идём. Зашагиваем на тротуар. Отвлекаюсь на что-то и едва не падаю с бордюра – тротуар уже кончился. Ещё несколько бордюров и поворотов, мы заходим в калитку, поднимаемся на крыльцо без перил и входим в здание поликлиники.

Здесь я чувствую себя довольно уверенно и сама двигаюсь к лестнице. Сын рядом и не вмешивается. Но у ступенек снова отводит меня в сторону – кто-то спускается навстречу.

– Можно, – говорит он. Кладу руку на перила, поднимаюсь. На шестой ступеньке успеваю вовремя отдёрнуть пальцы – уже попадалась, знаю. Здесь перила вплотную приделаны к верхнему лестничному пролёту.

Выходим в коридор.

– Справа двадцать пятый кабинет.

Валерка останавливается у нужной двери.

– Спрашивай.

Мнётся. Вздыхаю и спрашиваю сама:

– В двадцать пятый кабинет кто последний?

Тишина. Повторяю вопрос. Кто-то говорит:

– Никого нет, заходите.

Это хорошо. Обычно здесь толпа. Достаю бумаги, отдаю сыну. Снова мнётся. Наконец спрашивает:

– Что говорить?

Подавляю новый вздох – толку-то? – и в сотый раз тихо диктую:

– Зайдёшь, скажешь: подпишите, пожалуйста, документы.

Стучит, заходит. Слышу его голос:

– Здравствуйте... – и сквозняк прихлопывает дверь.

Через пару минут Валерка выходит:

– Подписал!

Цель достигнута! Можно возвращаться.

Жаль, что отсюда – пешком. Идём через двор, Валерка спрашивает:

– Вода у нас есть?

– Нет. Хочешь пить?

Подходим к магазинчику за территорией, достаю деньги, считаем. Я кладу мелочь себе на ладонь, он называет монеты. Набираем двадцать рублей.

– Пол-литровую бутылочку, – напутствую я.

Он заходит и возвращается:

– Не хватило.

– Сколько надо?

Мнётся:

– Не знаю.

– Ну так спроси.

Выходит:

– Тридцать пять рублей.

– Пол-литровая бутылочка?

Тут же теряется.

– Да...

Снова считаем деньги. Заходит, выходит и начинает доставать из кармана сдачу, локтем прижимая холодную бутылочку к груди. Забираю у него воду.

– Откуда сдача?

– Она восемнадцать рублей стоит.

Молчу. Что скажешь?

Помогаю открыть крышку, чтобы не облился, прижимая к себе. Несколько минут стоим. Торопиться некуда. До обратной электрички два с половиной часа. Потом двигаемся в путь.

– Смотри, где-то здесь тротуар.

Тротуар узкий, шириной около метра. Его сделали недавно вдоль самой дороги. Ходить по нему я боюсь. Оступишься влево – окажешься на дороге, вправо – довольно высоко. Тщательно прощупываю край тростью. Сын идёт рядом и, как всегда, говорит. Люди не встречаются – наверно, видят нас и сходят с тротуара в заскорузлую под солнцем грязь. Вниз, к выезду со дворов – вверх, вниз – вверх. Никак не могу запомнить сколько раз. Наконец, трость стучит по плитке. Так, мы у магазина. Значит, рядом перекрёсток. Подходим. Валерка подводит меня к «зебре». Он не любит этот перекрёсток. Здесь светофоры только для транспорта, и пешеходу их не видно. Когда в критических случаях Валерке приходится приезжать в райцентр одному, он переходит эту улицу в другом месте. Там светофор удобный, но перед ним – разбитая лестница, по которой я со своей тростью пройти не могу. Боюсь до потери сознания.

Напрягая внимание, сквозь звон в голове, прислушиваюсь. Так, шум машин стих. Приподнимаю трость. Идём. Здесь дорожка удобная. Наконец доходим до нужного поворота. Сворачиваем. Нам нужно купить бритвенные станки, и я говорю:

– Читай все вывески слева. Там есть «Лепта», хозяйственный магазин.

Вернее, он там был, когда ещё я сама ходила по магазинам. И тогда мне было глубоко безразлично, на третьем от угла крыльце его дверь или на двадцать третьем. И я теперь никаким образом не могу этого вспомнить.

Сын читает вслух, но нужной вывески среди названных нет. Что ж, идём дальше. В конце концов, впереди у нас ещё два магазина, где могут быть хозяйственные отделы. Но теперь нам надо перейти дорогу, и я не помню, есть ли на ней «зебра».

– Валер, когда увидишь «зебру», будем переходить.

Доходим до перекрёстка, но «зебры» нет. Вернее, есть, но одна и не на ту сторону. Вздыхаю. Отходим от перекрёстка подальше, и я говорю:

– Ладно, пойдём так. – И, чтобы успокоить сына, поясняю: – Пункт 14.5, слепой имеет право переходить улицу в любом месте.

– Но я-то не слепой! – резонно возражает сын.

– Ты сопровождаешь слепого, – уверенно говорю я.

Переходим, идём вдоль заборов. Снова переходим дорогу без «зебры», поднимаемся на крыльцо магазина.

– Зайди, посмотри, есть ли нужный отдел.

Он заходит. Выходит и радостно сообщает:

– Есть.

– Купи... – начинаю я.

– Зайди со мной.

Что ж, покупка непривычная. Заходим. Он подводит меня к отделу, решаем, какие нужны, достаю кошелёк. Спрашиваю, показывая купюры:

– Это что?

– Сотня.

– Это?

– Пятьдесят.

– Это?

– Двести.

Подаю продавцу. Потом, отойдя на два шага, считаем сдачу. Прижав трость локтем к телу, на одной ладони держу мелочь, он перекладывает мне монеты на другую ладонь, называя при этом и подсчитывая. Социализация, мать её... Кто, глядя на нас, поверит, что он пару лет назад сдал ГИА?

Продолжаем путь к вокзалу. Оказываемся на довольно обширной площади. Валерка останавливается на середине, крутит головой. Сбился.

– Смотри, где магазинчик «Билайн».

Обрадовался – увидел. Переходим улицу, идём. Здесь нет тротуаров, но по ту сторону заборы с бурьяном на обочине, а здесь можно идти. Останавливается. На той стороне высокое крыльцо магазина.

– Я посмотрю диски?

Прислушиваюсь сквозь шум железной дороги и постоянный звон в голове. Машин нет, а «зебры» на этой дороге ещё не изобретены. Вроде бы тихо.

– Иди. Да не беги только.

По быстрому сдвоенному топоту понимаю: бежит. Высокий, выше меня на голову, рука, согнутая, как куриная лапка, прижата к груди. Что ж, я своё переплакала.

Возвращается:

– Ничего интересного.

Снова по краю дороги идём к станции. Уже близко.

Останавливаемся у перрона. Сейчас сын спокоен, и я спрашиваю:

– Валер, а почему мы не могли здесь спуститься?

– Там ступеньки разобраны.

– А люди как прошли?

– По пандусу.

Так это или нет, я узнаю, если расспрошу кого-нибудь из знакомых, кто был здесь сегодня. Ладно.

– Пойдём в вокзал или посидим здесь?

– Здесь.

Помогает мне найти пандус и подняться на перрон. Начинает пугливо оглядыватся, ища, есть ли здесь скамейки. Видит одну, с облегчением ведёт меня к ней.

Ждём. Сын снова сутулится над телефоном.

Достаю глюкометр. На ярком солнце каплю крови видно лучше. Поворачиваю дисплей к сыну.

– Пять и три, – сообщает он.

Маловато, ведь впереди ещё дорога. Закидываю в рот несколько карамелек. Лучше на этот случай возить с собой рафинад, но коробочка рафинада довольно увесистая, в мешочке сахар крошится, а в бутылочке из-под витаминов гремит.

...Наконец выходим на нашей станции. Да, а теперь-то через мост. Мостом у нас пользуются редко, бегают через рельсы – всего-то четыре пути! – но мы на такие подвиги не отваживаемся.

Ступеньки выщербленные, металлические уголки на их краях отстают, и в них застревает трость. Да и сил что-то нет. Ничего, осталось полчаса – и мы дома.

Лужицы подсохли, идти стало легче. Но зато пыль поднимается от ног, зарывается трость. Пока вытаскиваешь, она попадает в траву на обочинах, запутывается. Ничего, вот уже под горку, в горку, мимо переулочка, три двора – и наша калитка. Сын достаёт что-то из почтового ящика – слышу, как он гремит крышкой.

– Что это?

– Не знаю.

– Ну, так прочитай.

Расправляет одной рукой, читает.

– Мам, задолженность за электроэнергию!

– Не может быть! – устало выдыхаю я. Всё оплачено на прошлой неделе.

Дозвониться в «Крайэнерго» почти невозможно. К тому же, там спрашивают данные с квитанций, но я их не вижу.

Что ж! Значит, завтра мы снова едем в райцентр... автобусы туда не ходят, и как пройти, сын наверняка не помнит. Я знаю, что от переезда надо свернуть на одну из многочисленных тропинок, но там никаких ориентиров: ни столба, ни забора, которые можно нащупать тростью.

Как же мы найдём дорогу?..

Достаю ключ, открываю дверь, разуваюсь. На запылённых ногах бреду по паласу в комнату. Не переодеваясь, снова достаю глюкометр (мне полагается два измерения в день, и тест-полоски выдаются с этим расчётом). 3.0. Мало. Вот почему я так обессилела.

– Валер!

Нет, ему не открыть одной рукой банку.

Кое-как встаю, бреду на кухню. Открываю банку, лью варенье в стакан. Сын уже рядом:

– Налить воды?

Он знает, что мне и в доброе время трудно прицелиться. Я сажусь на стул, ослабевшими, вздрагивающими руками беру стакан.

Господи, до чего же вкусно! Холодный, кисло-сладкий смородиновый морс!

Осторожно ставлю стакан на стол. Медленно расслабляюсь. Ничего, будем жить. Как хорошо-то, Господи...

24.06.2019.