меж двух берегов

К читателям
Идея этого сборника родилась неожиданно. Побуждающим творческим мотивом к тому послужили фронтовые заметки моего отца – военного водителя, а затем и дивизионного разведчика Николая Суршкова.
Начав с мемуарной литературы, я затем решил попробовать свои силы в других жанрах.
В этот сборник под названием «Между двух  берегов», который стал продолжением моих творческих изысканий, включены путевые заметки, ранние романтические новеллы, объедененные циклом «Времена года», короткие рассказы, публикации стихотворные и прозаические пародии, поздравления, эссе.
Часть материалов повествуют о моих журналистских встречах с Евгением Леоновым, Михаилом Жванецким, Ильей Олейников, Юрием Стояновым, Аллой Баяновой и другими интересными людьми.
Многие интервью со звездами театра и эстрады в этот сборник не попали. Во-первых, из-за своего объема, а во-вторых, книга – это уже несколько другой формат, требующий совсем иного подхода к теме, чем газетное интервью.
Немало страниц сборника посвящено близким мне людям. Как правило, это стихотворные поздравления, которые написаны от чистого сердца, по-доброму, но порой не без некоторой доли юмора.
Думаю, что я никого не обидел, а если таковые найдутся, то пусть с такой же долей юмора напишут и обо мне в своих сборниках.
Отдельный раздел книжки отдан лучшим представителям молодого вида спорта под названием регбол. Это – семикратные чемпионы России, игроки петербургской команды «Атланты Невы».
Быть первым всегда трудно, но не проиграть за десть лет ни одной встречи это, пожалуй,настоящий спортивный подвиг, достойный книги рекордов Гиннесса.
 Хотелось бы надеяться на то, что если из всего, что написано в этом сборнике, хотя бы малая доля останется у вас в памяти и в сердце, то я буду считать, что недаром написал эту книжку.
 Валерий Суршков

Теплые ладони Саара
Мощный белокрылый «Ту-154», взревев двигателями, вырулил на взлетную полосу московского аэропорта Шереметьево. Заклубилась снежная пыль, заиграла миллионами искр на солнце и лайнер, оставляя алмазный шлейф, понеся вперед, в морозную дымку горизонта.
Мы – группа победителей соцсоревнования среди бойцов студенческих строительных отрядов и молодых журналистов из Молдавии летели в Западную Германию. А пока под крыльями самолета проплывали окрестности Москвы. Через два с половиной часа мы должны приземлиться в аэропорту Франкфурта на Майне. Цель нашей поездки – поближе познакомиться с жизнью и бытом наших сверстников из самой юго-западной земли Германии – Саарской.
Ребята уже освоились в салоне. Кто-то из них узнал среди пассажиров известную гимнастку Людмилу Турищеву. Мы подошли. Завязался непринужденный разговор. Олимпийская чемпионка летела во Франкфурт на Майне, чтобы принять участие в крупном гимнастическом турнире.
 «Увы, – улыбнулась она, – теперь только в качестве судьи». И ее крупные темные, как спелые вишни, выразительные глаза погрустнели.
Многим из нас повезло увидеть нашу прославленную спортивную звезду «живьем», и мы не упустили возможность взять у нее автограф и подарить молдавские сувениры вместе с бутылкой марочного «Каберне».
Под ровный гул моторов незаметно летит время. И вот уже наш лайнер, пробив корпусом тяжелые свинцовые тучи, заходит на посадку. Все прильнули к иллюминаторам. Всем интересно: какая она Германия? Резкий разворот над полосой и неожиданно взгляду предстает ровный ряд американских истребителей, по-хозяйски расположившихся рядом с гражданским аэропортом.
Потом мы не раз видели американские военные грузовики на немецких дорогах, проезжали мимо их военных баз, опоясанных колючей проволокой, и всегда неприятно поражало то чувство развязности и вседозволенности, которое было присуще янки на чужой земле.
Подан трап. Первый шаг по его лоснящейся поверхности, первый глоток сыроватого воздуха. Германия встречает нас мельчайшим дождем, точнее водяной пылью. После крепкого московского морозца— контраст разительный. Все тридцать человек из нашей группы один за одним ныряют в открытую дверь автобуса и он, не торопясь, ползет к застекленной громадине здания аэропорта.
Пока ребята проходили таможенные формальности, я вышел через одну из боковых дверей на бетонную эстакаду, нависающую над краем аэродромного поля. Передо мной, на специальной отгороженной площадке с чисто немецкой аккуратностью в одну линию были поставлены и тяжелые «Хейнкели» и «Юнкерсы» и легкие «Мессершмиты» и д «Фоке-Вульфы». На их темно-зеленых боках красовались черные кресты.
Эти самолеты второй мировой войны, словно призраки, всплыли из омута минувшего. Они до боли знакомы нам по кадрах кинохроники военной поры: эскадрильи «Юнкерсов», свалившись на крыло, пикируют, сыпля вниз бомбы и разорванная земля вздымается клубами пыли, огня и дыма.
Кому нужен этот музей военной техники третьего рейха? Чья заботливая рука подкрашивала и сохраняла эти останки гитлеровской военной машины? На что надеялись эти ревнители германского военного духа, так почитаемого со времен короля Фридриха, Вильгельма и Гитлера? Эти вопросы мы потом зададим нашим немецким сверстникам, и ответы на них будут самые разные.
А пока заканчивается таможенный досмотр, и пограничники в наши краснокожие паспорта один за другим лепят лиловые штампы прибытия в Федеративную республику. У выхода из аэропорта мы тепло прощаемся с Людмилой Турищевой, которая ждет представителей германского спортивного союза, и дружно машем ей из окна комфортабельного «Мерседеса», который везет нас в город.
Многомиллионный Франкфурт на Майне лежит где-то впереди, скрытый от глаз туманной дымкой серого зимнего дня.
Автобус вырывается на простор автобана. Ребята, оправившись от треволнений дня и перелета, к явному удовольствию представителя турфирмы «Ганза турист», которая принимает нас, запевают «Подмосковные вечера». Начинают два Анатолия – Сиротинский и Мищенко. Их поддерживает Галя Мирошниченко, а потом уже подхватывают все.
Так под песни незаметно пролетает время в пути. Мы въезжаем в город. Через один из многочисленных мостов пересекаем Майн. Вода в реке мутная, черно-коричневого цвета, с радужными нефтяными разводами. Страшно себе представить, что в нее когда-нибудь ступит нога человека. На одетых в бетон и гранит набережных не видно ни людей, ни птиц.
В плотном потоке машин пробираемся по улицам города. Первая остановка у собора святого Павла, взметнувшего свой шпиль в сумрачное небо. Масштабность, архитектура, тщательная отделка деталей впечатляет. И как бы споря с этим памятником старины, стараясь, обогнать друг друга в размерах и стать хоть на метр ближе к солнцу, недалеко громоздятся стеклянно-бетонные кубы – административные здания крупных фирм и компаний.
Во Франкфурте, как и во многих других немецких городах, осталось старое печное отопление. В ход идет угольная крошка, спрессованная в брикеты и бурый уголь. Поэтому над многими старым черепичными крышами, особенно в эту промозглую пору, висят густые желтоватые дымы.
Десятилетиями их копоть въедалась в стены домов, памятники, кирхи, придавая им мрачный, неряшливый вид. Но немцы, видимо, свыклись с этим. Они охотнее обращают внимание на яркие витрины магазинов, чем на закопченные стены старых домов.
Действительно, витрины оформлены зазывно и броско, в считанные секунды информируя вечно спешащего горожанина о новых товарах и услугах, о том, где можно дешевле купить тот или иной продукт.
Когда часы на старой кирхе пробили два раза, наши хозяева пригласили нас на обед в небольшой уютный ресторанчик, на окнах которого вместо стекол красовались разноцветные старинные витражи. Конечно, не обошлось без традиционного немецкого угощения – бокала пива и сосисок с тушеной капустой. А если учесть, что обедали мы в уютном зале, стилизованном под старину, то об отсутствии аппетита говорить не приходилось – он был отменным.
Через час наш автобус с отяжелевшими пассажирами снова катил по городским улицам. Мы все пристально вглядывались в лица прохожих, словно пытаясь найти ответ на вопросы: «Какие вы, сегодняшние немцы? Чем живете?» Ответы на них нам еще предстоит получить, встретившись с ними лицом к лицу.
Наш путь лежит на юго-запад ФРГ, в столицу Саарской земли—город Саарбрюкен. «Мерседес» пробегает мимо хвойных рощ, уютных ухоженных поселков с красными черепичными крышами. Нам все интересно, все в новинку. За окнами другая, непривычная и незнакомая нам жизнь.
Пролетают, обгоняя нас разноцветные стремительные легковушки. Ребята комментируют каждую, показывая свою осведомленность: «Смотри, «Волво»! А это «Ситроен» с французскими номерами! Вот это «Мерс!» Наверное, последняя модель. Такую я только в журнале видел!»
Через несколько часов пути по широкому, как река, автобану, мы въехали в город. Было уже около семи часов вечера и Саарбрюкен, разделенный на две части рекой, лежал в россыпи огней, разных цветов и оттенков.
Если говорить откровенно, большинство из нас имело об этой западногерманской земле весьма смутное представление . Поэтому мы с неослабевающим вниманием слушали нашего гида Татьяну.
Она – бывшая ленинградка. Еще студенткой Академии художеств, вышла замуж за своего сокурсника Гюнтера – гражданина ФРГ. Уже несколько лет семья живет здесь. Имеют свою небольшую художественную мастерскую, но дела идут не блестяще и Татьяне приходится подрабатывать в качестве гида-переводчика в фирме «Ганза турист».
Но вернемся к рассказу о Сааре. История этой земли уходит в глубокое прошлое. Когда-то здесь, среди скалистых гор и дремучих лесов жили племена кельтов.
Затем сюда пришли римляне. Следы римских поселений до сих пор находят археологи, неустанно ведя раскопки там, где не успела ступить нога какого-нибудь металлургического гиганта. Римлян вытеснили племена германцев, которые тоже оставили след на этой земле.
Облик Саарской земли, одной из самых небольших по территории земель ФРГ, складывался на протяжении веков. Может быть темпы освоения и развития этого края были бы намного медленнее, если бы здесь не нашли залежи полезных ископаемых. Благодаря запасам угля и руды Саар по праву считается «малым Руром». А где уголь и руда, там предприимчивые дельцы ставили металлургические заводы. Самые старые из них расположены в городах Диллингеме и Нойенкирхине.
Саарская земля лежит на юге Германии и граничит с Францией. Само понятие Саарская земля появилась в лексиконе политиков после первой мировой войны, когда часть прусских и баварских провинций по условиям Версальского договора были отделены от Германии и составили самостоятельную политическую и географическую единицу.
Когда в 1932 году к власти пришел Гитлер, сюда, спасаясь от нацистов, хлынул поток эмигрантов. Некоторое время здесь жил известный немецкий писатель Бертольд Брехт.
В самой Саарской земле наступали тревожные времена. Организация «Друзья немецкого народа», в которой заправляли нацисты, выступила за воссоединение с Германией. Другая, куда вошли коммунисты и социал-демократы, требовали остаться независимыми от нацисткой Германии.
Но к голосу их тогда не прислушались. Саар вошел в состав Германии, а в 1957 году он был административно включен в состав Федеративной республики.
Саарскую землю можно с полным основанием назвать «малой кузницей» Западной Германии. Вдоль автобанов, окутанные дымами, в переплетении стальных конструкций, высятся металлургические комбинаты.
Производство стали сосредоточил в своих руках люксембургский концерн АРБЕД. Но уже несколько лет подряд сталелитейная промышленность Саара теряет свои позиции. Задолженность дочерней компании АРБЕД «Сааршталь» составляет около 3,5 миллиардов марок.
Другая тоже традиционная отрасль промышленности земли – керамика. Издавна здесь было налажено и производство хрусталя, фарфора. Сейчас строятся стекольные заводы.
Первыми стеклодувами были местные монахи, которые и по сей день не забыли своего ремесла....
Наш усталый «Мерседес» плавно подрулил к трехэтажному зданию частной гостиницы «Шлоссбург». Встречал нас сам хозяин —господин Райнгентц. Покатые плечи, широченная, как у волжского грузчика, спина, выдавали в нем бывшего борца или тяжелоатлета. Об этом я, сам в недалеком прошлом борец, догадался сразу.
Правда, сейчас он располнел, и заметное под замшевой курткой брюшко говорило о том, что он теперь с большим удовольствием практикует с пивными кружками, чем с гирями.
Но все же спортивную форму он не потерял. Об этом можно было судить по тому, с какой легкостью он помогал доставать из багажника автобуса наши дорожные сумки и чемоданы, и вместе с прислугой переносил их в гостиницу.
Честно говоря, нам было непривычно видеть хозяина отеля в качестве носильщика. Но, как нам потом объяснили, тем самым он выказал свое особое уважение к гостям.
 Гостиница оказалось старой, со скрипучими деревянными ступенями, высоченными потолками и широченными кроватями, но все таки очень уютной. После утомительного путешествия все уснули, как убитые..
На следующий день нам предстояло осмотреть город, в котором мы будем жить две недели, выезжая в соседние города. Первым делом нам сообщили, что Саарбрюкен – город побратим Тбилиси. В честь этого одну из главных улиц города назвали в честь грузинской столицы.
 Слух о том, что русские туристы поселились в «Шлоссбурге», распространился с быстротой молнии. Какие они эти русские? Как себя ведут?
Эти вопросы, видимо, не давали покоя почтенным бюргерам—завсегдатаям ресторанчика. А может быть, это было простое человеческое любопытство, но как бы то ни было, мы не очень уютно чувствовали себя под прицелом десятков изучающих цепких глаз.
Особенно выделялся среди всех высокий сухопарый старик, которому было лет за восемьдесят. Его выцветшие, словно оловянные глаза, буравили каждого из нас, а седые закрученные наверх кайзеровские усики сердито топорщились.
Видимо, жизнь уже сталкивала его с русскими, но удовольствия от этих встреч он явно не получил. Его одиозная фигура контрастно выделялась на фоне остальных посетителей. Старик, не торопясь, потягивал пиво из массивной кружки и все так же пристально и долго рассматривал нас, словно хотел запомнить каждого в лицо.
Потом положил на стойку деньги, и, пытаясь сохранить былую военную выправку, шагнул к входной двери, чтобы исчезнуть навсегда.
За все то время, что мы жили в отеле, старика мы больше не встречали. По словам официантки Урсулы, жившей в доме Райнгентца, мы узнали, что странный старик— бывший офицер кайзеровской армии.
В 1918 году молоденьким лейтенантом он воевал с красными войсками на Украине. Потом – после поражения Германии ушел в отставку Во второй мировой войне участия не принимал.
Конечно, было интересно посмотреть на эту материализованную тень прошлого, живое олицетворение стопроцентного пруссака, но не более того. Потому что время и значимость таких ортодоксов уже прошло.
Современные немцы, да и те, кому пришлось воевать с нами во второй мировой, имеют о нас совсем иное, более реалистическое представление. В этом нас убедила другая встреча.

Курт
Он зашел к нам в отель в один из вечеров. Невысокий, моложавый мужчина лет под шестьдесят, с ярким румянцем во всю щеку. Залысины и очки в тонкой золотой оправе делали его похожим на старательного клерка средней руки.
 Фридрих – представитель «Ганза турист», который сопровождал нас, подвел его к нашему общему столу, где собралась вся группа.
—Это господин Курт. – Прошу любить и жаловать.
Эти слова, произнесенные Фридрихом по-русски, но с неимоверным акцентом, вызвали у нас улыбку. Мы приготовились услышать еще что-то подобное от Курта, который жестом попросил переводчицу не беспокоится, но глубоко ошиблись.
У всех нас без исключения просто вытянулись лица, когда мы вдруг услышали чистейшую, чуть акающую русскую речь, как будто здесь невесть откуда появился житель какой-нибудь подмосковной деревни.
Рассказ Курта о себе оказался довольно коротким.
В 1942 году он, семнадцатилетний подросток-доброволец, оболваненный геббельсовской пропагандой, оказался на Восточном фронте недалеко от Воронежа. Но долго повоевать ему не пришлось. В одной из контратак наши солдаты коротким яростным штурмом выбили гитлеровцев из окопов передней линии. До смерти напуганный Курт, которого от гибели спасла только молодость, попал в плен.
 – Простые русские солдаты подарили мне жизнь. А это не так уж и мало, – продолжал он свой рассказ. – До конца своих дней я останусь благодарен тем советским бойцам, которые увидели во мне не врага, а, почти спятившего от страха, мальчишку.
 А за те пять лет, что я провел у вас в плену, восстанавливая то, что разрушили мы, немцы, на вашей земле, я не только понял, к какой пропасти привел нашу нацию Гитлер, но и стал убежденным антифашистом. Вы, русские, – великий народ. Только великая нация может быть так милосердна к своим врагам.
Я встретил в России немало замечательных, добрых людей. Сколько горя принесла им война, а она представлялась им в нашем лице, трудно передать словами.
Но они не обозлились, не сводили счеты с пленными. Разруха, голод, несчастья повседневно окружали их, но они не сдавались и возрождали свою землю от военных пожарищ. Я все это видел своими глазами
 Я всегда стараюсь узнать что-то новое о вашей стране. Читаю книги на русском языке, если попадаются – то и газеты, а каждая встреча с вашими соотечественниками для меня большая радость. Я словно возвращаюсь в те далекие, трудные, но счастливые дни моей юности, которые провел в России.
С этими словами Курт достал фотоаппарат «Полароид» и сделал несколько снимков, которые уже через минуту лежали на столе.
—Книг, изданных в Германии о минувшей войне, хоть отбавляй, – продолжал Курт, – но все о походах, операциях, сражениях. Но о главном – о жертвах гитлеровской агрессии авторы почему-то стыдливо умалчивают.
Здесь у нас далеко не все разделяют мое отношение к русским людям, но я не упускаю возможности, чтобы рассказать моим соотечественникам о вашем великом народе. Реваншизм, национализм все еще пускают ядовитые корни в душах молодых немцев и я, как могу, борюсь с этой плесенью прошлого. И в этой борьбе я не одинок.
 Встреча с Куртом не могла не взволновать нас. Здесь сама жизнь много лет назад открыла глаза этому немцу на советских людей, а как пройдет завтра наша встреча со студентами местного университета? Ведь это люди совсем другого поколения не познавшие ужасов войны. И на этот вопрос нам еще предстояло получить ответ.
Нашим гидом в этот день стал студент четвертого курса, будущий переводчик русского языка Хайрик. Высокий, худой с узким лицом, на котором поблескивали очки в модной оправе, он с истинно немецкой аккуратностью и педантичностью отнесся к данному ему поручению – сопровождать нас.
Поэтому молодой немец целый час рассказывал нам об университете. О том, что здесь 15 тысяч студентов изучают физику, математику, языки. Философию и теологию. Они поддерживают связи со многими высшими учебными заведениями Советского Союза, в том числе и с тбилисским университетом.
Когда Хайрик закончил вводную часть, наши ребята почувствовали себя в своей стихии. Сразу же посыпались вопросы: «Каковы размеры стипендии?», «Сколько мест в общежитиях?», «Приходиться ли платить за обучение?», «Каковы гарантии устройства на работу после окончания учебы?»
Наш гид, видимо, не ожидал столь бурного натиска и поначалу даже немного растерялся, но вскоре пришел в себя, пометил у себя в блокнотике все наши вопросы и начал отвечать.
Старательно выстраивая предложения на русском, старясь правильно ставить окончания и употреблять глагольные формы, он вел свой рассказ. Ведь беседа с нами была для него своего рода экзаменом, и будущий переводчик обстоятельно рассказывал нам, что стипендию получают 60 процентов студентов. Есть церковные стипендиаты. Университет располагает только пятью тысячами мест в общежитиях. Причем плата за проживание не намного дешевле, чем на съемных квартирах в частных домах.
За обучение приходиться платить. Поэтому на летних каникулах многие, у кого нет родителей с тугим кошельком, устраиваются на временную работу в кафе, на стройки, в магазины, в мелкие фирмы, оказывающие различные бытовые услуги населению.
Это единственная возможность хоть немного собрать денег для продолжения учебы, – продолжает Хайрик. – Посудите сами. У меня стипендия—500 марок в месяц. За квартиру надо платить 200. А еще питание, одежда, оплата занятий в лабораториях и кабинетах.
 Но вы не думайте, что мы миримся с таким положением вещей. Одна из форм борьбы – студенческая забастовка. Недавно такая забастовка прошла на филологическом факультете. Такой формой протеста мы стараемся обратить внимание властей на ухудшающееся положение студентов.
Несмотря на материальные затруднения, многие из моих товарищей участвуют в общественной жизни, борются за вывод американских ракет с Саарской земли. Работают в органах студенческого самоуправления.
Шесть тысяч студентов нашего университета, не без гордости отмечает лрХайрик, являются членами демократической организации «Спартак». Многие вступили в социал-демократическую партию. Я сам был членом этой партии, но недавно вышел, так как не согласен с позицией их лидеров.
Я с недоверием отношусь к тем, кто не идет дальше обещаний и пустых разглагольствований. Сейчас, когда над Европой и в том числе над Германией висит угроза ядерного уничтожения, мы, молодые, не должны быть пассивными наблюдателями.
Я знаю студентов, которые объединились в марксистские группы. Изучают произведения Маркса, Ленина, Тельмана, имеют четкую идеологическую платформу. Одной из таких групп, где занимаются иностранные студенты: греки, французы, вьетнамцы, руководит мой однокурсник Ганс Юрг.
Звонок прервал рассказ Хайрика. Наш гид взглянул на часы, и по его лицу пробежала тень досады, как у человека, который не успел сказать о чем-то очень важном. Он извинился перед нами, что вынужден идти на занятия и добавил:
«А в Советском Союзе я обязательно побываю. Постараюсь устроиться в фирму, которая ведет торговые операции с вашей страной. Если, конечно, не попаду в число безработных». И Хайрик, грустно улыбнувшись, помахал нам рукой.
А мне подумалось, что опасения будущего переводчика даже с университетским дипломом имеют под собой реальную основу.
На сегодняшний день в ФРГ около двух миллионов безработных и из них 900 тысяч молодых людей в возрасте до 30 лет. Сюда следует добавить так же и почти один миллион молодых людей, пытающихся найти работу, но не регистрирующихся на биржах труда.
Немало в этой армии и дипломированных специалистов, обивающих пороги разнообразных учреждений и фирм. Как сложится судьба Хайрика? Хотелось бы думать, что удачно.

В городе девяти церквей
Нойенкирхен, что в переводе означает город девяти церквей, расположен почти в центре Саарской земли, которая богата каменным углем и по праву заслужила славу «Малого Рура». Местные гиды не упустят возможности рассказать вам о знаменитой «Огненной горе». Дело в том, что один из подземных угольных пластов медленно сгорает под землей и дым, поднимаясь на поверхность, стелется над горой в окрестностях Нойенкирхена
Жители этого небольшого промышленного городка гордятся тем, что здесь в начале ХУ1 века был отлит первый в Европе чугунный горшок. В честь этого события на одной из площадей города высится бронзовая фигура сталевара, разливающего по формам раскаленный металл.
На протяжении последних лет сталелитейная промышленность Саара переживает упадок. Например, в Нойенкирхене насчитывается двадцать один прокатный стан, однако действуют лишь восемь. А это значит, что ликвидировано значительное число рабочих мест. Квалифицированные металлурги вынуждены уходить с предприятий, подыскивать себе работу на стройках, идти в подсобники, а то и просто простаивать в очередях на биржах труда.
Об этом с горечью говорили нам члены местного бюро германской коммунистической партии, когда мы пришли к ним в гости, до отказа заполнив маленький конференц-зал, украшенный красными знаменами и плакатами.
Пожалуй, за все время нашего пребывания на земле Саара, мы не чувствовали такой по-настоящему теплой дружественной обстановки, как здесь, в кругу немецких коммунистов. А им приходится работать далеко не в тепличных условиях. Многие года ГКП была в подполье, но и сейчас, когда она находится на легальном положении, за коммунистами следит недреманное око полиции.
 – Немецкие коммунисты помнят слова Эрнста Тельмана о том, что коммунистов всего мира можно узнать по тому, как они относятся к Советскому Союзу. – Именно этими словами начал встречу председатель бюро Юрген Вагнер. Худощавый, энергичный он сразу задал нашей беседе откровенный, а порой даже полемический характер.
Да, пришлось попотеть нашим переводчикам. Нас в первую очередь интересовало то, какие задачи ставят перед собой местные коммунисты. И Вагнер подробно рассказал нам о том, что члены ГКП вместе с социал - демократами заняли четкую позицию по проблемам безопасности, активно выступают против размещения в стране американского ракетно-ядерного оружия.
 – Боннское правительство выделяет огромные суммы на производство и модернизацию военной техники. Аппетиты бундесвера постоянно растут и их удовлетворяют, а в нашем и городе, например, власти не могут найти средства, чтобы открыть молодежный клуб, – с горечью говорит Вагнер. – Поэтому в молодежной среде как метастазы расползаются хулиганство, наркотики, политическая инфантильность.
 – Комрад Вагнер, а за счет кого растет ваша партийная организация? – задал вопрос кто-то из нас.
 – В первую очередь, конечно же за счет молодых людей. – отвечает председатель.—Не нужно думать, что всю немецкую молодежь интересуют лишь американские боевики, рок музыка и возможность заработать кучу денег не всегда честным путем. У нас немало парней серьезно и вдумчиво относящихся к событиям, происходящим в стране.
Именно такие рабочие парни, студенты, служащие и пополняют наши ряды. Каждую кандидатуру мы обсуждаем на собрании местной ячейки, и после прохождения кандидатского стажа. Выполнения различных поручений решается вопрос о принятии его в наши ряды.
За оживленной откровенной беседой быстро летит время. Теперь мы поменялись ролями. Наши хозяева засыпают нас вопросами, а мы пытаемся удовлетворить их любопытство. Ведь местные и центральные немецкие газеты весьма скупо пишут о том, что происходит в Советском Союзе, да и то часто в искаженном виде
 – Свою ложку дегтя сюда добавляет и телевидение, – рассказывает секретарь бюро Герт Беккер. – Не так давно на наших экранах прошел явно антисоветский фильм «Червонец», где советских моряков, прибывших в портовый город Гамбург, представили сплошь пьяницами и агентами КГБ.
Конечно, сейчас уже не то время и мало кто из нынешних немцев верит этим телевизионным бредням, но все же какое-то негативное воздействие, особенно на незрелую молодежь это «стряпня» оказывает.
К, сожалению, подобной продукции антисоветской кухни открыта широкая дорога на телевизионные экраны, тогда как правдивой и честной ленте, рассказывающей о коренных изменениях происходящих в вашей стране, порой нелегко пробить дорогу к зрителям.
Позже я имел возможность поближе познакомиться с Гертом Беккером. Ему около сорока. Несмотря на некоторую экстравагантную внешность – у него длинные вьющиеся волосы, бородка и усы «Аля мушкетер» – он оказался простым и откровенным человеком. Он терпеливо разбирал мой ломаный немецкий вперемежку с таким же английским.
Поняв какую-нибудь мою фразу, он радостно кивал головой и восклицал: «О, я, я!» и пускался что-то горячо говорить. В конце-концов дело кончалось тем, что приходилось прибегать к услугам переводчика.
Герт – профессиональный строитель. Много лет проработал в одной из фирм. Со стороны предпринимателя к рабочему Беккеру не было никаких претензий до тех пор, пока он не стал членом ГКП и не начал активно выступать в защиту прав рабочих.
И хотя борьба Герта носила в основном экономический характер, хозяева фирмы нашли возможность избавиться о возмутителя спокойствия – просто сократив его рабочее место.
Сейчас он безработный. Вначале получал пособие, искал работу, но безуспешно. Теперь живет на дотацию партийной ячейки и на зарплату жены. Нельзя сказать, что это ему нравиться, но Герт не унывает
 – По закону о безработице, – говорит Герт, – получать пособие может лишь тот, кто не менее 16 месяцев проработал на данном предприятии и закреплен за кассой, в которую вносил взносы. Городок у нас небольшой и если ты безработный, да еще ходишь с ярлыком «неблагонадежного», то получить работу по специальности и не мечтай. Да и в полиции на каждого из нас, коммунистов, лежит объемное досье.
Несколько раз меня вызывали в это почтенное заведение, – усмехается Беккер, – и спрашивали как я отношусь к нашей конституции. Это не спроста. Ведь нас, коммунистов, часто обвиняют во враждебности к ней. Хотя германская коммунистическая партия, будучи партией легальной, не только не противоречит основному закону, но и борется за реальное осуществление записанных в нем прав и свобод.
Когда мы расставались с Гертом, я спросил, как он чувствует себя в роли безработного. Он горько усмехнулся:
«Денег хоть и не много, но на жизнь хватает. Страшно другое: оставаться не у дел. Это очень тяжело психологически. Но я не отступлю от своих взглядов и убеждений. Нас не так легко сломить. Недаром мы называем себя тельмановцами».
Когда ближе знакомишься с жизнью и деятельностью немецких коммунистов, начинаешь понимать, что эти люди сознательно выбрали для себя нелегкий путь борьбы за социальную справедливость и мир.
 Они очень остро чувствуют свое родство с немецкими коммунистами и антифашистами 20-30-х годов и гордятся этим. Как гордятся и тем, что в их городе жил и стал коммунистом нынешний генеральный секретарь ЦК СЕПГ Эрих Хонеккер.
В этом городе прошли его детство и юность. Именно здесь он стал на путь борьбы с нацизмом, был принят в ряды германской компартии.
Наши друзья повезли нас в Виберскирхен – район города, который называют «красным», потому что здесь очень сильно влияние коммунистов.
 – Пообедаем у Пауля, – предложил товарищ Вагнер. – Он расскажет о Хонеккере, с которым вместе играл в оркестре в тридцатые годы.
И вот мы всей группой заполнили небольшой ресторанчик. Хозяин встретил нас у входа. Невысокий, плотно сбитый. Непокорный седой ежик, васильковые глаза. Пауль – коммунист. Часть дохода от своего заведения, которым владеет он и члены его семьи, он отчисляет на нужды партии. У него часто собираются друзья-коммунисты, ведут беседы, намечают планы совместных действий.
 – У меня и без пива бывает шумно, – рассказывает хозяин, – особенно, когда обсуждаем практическую деятельность нашего бюро. Я лично поддерживаю тех, кто настаивает не только на решении экономических проблем, но и призывает к расширению наших политических прав. Но об этом позже. Сейчас я вам лучше расскажу о нашей молодости…
Лицо Пауля преображается. Он подходит к небольшой эстраде, где в ожидании музыкантов замерли пюпитры и пузатый барабан, и легко запрыгивает на нее. Теперь мы все хорошо его видим.
Особенно его крепкие руки, привыкшие к любой работе: он и у плиты может повара заменить, и грузовик водит, и работой грузчика не гнушается.
Ресторан, как у нас сейчас модно говорить, находится на семейном подряде. Так что коммуниста-капиталиста, как кто- то из нас вначале встречи назвал Пауля, мы не увидели.
Перед нами стоял немного уставший немолодой человек, знающий цену каждой копейке.
Пауль поудобней устроился, втиснувшись между нами, и начал свой рассказ:
 – В этом ресторанчике, а в тридцатые годы он принадлежал моему отцу – антифашисту, каждый вечер собирались на репетицию музыканты местного оркестра народных инструментов.
Между разбором нот бравурных баварских маршей, вальсов и полек, здесь шли жаркие споры о том, как сочетать легальную работу с подпольной борьбой против нацистов, которые рвались к власти в Саарской земле.
Знали бы местные шуцманы и шпики политической полиции(гестапо) о том, зачем каждый вечер собирал своих друзей Эрих Хонеккер, вряд ли они с таким удовольствием притоптывали ногами в такт веселой музыке несущейся из окон ресторанчика.
Оркестр стал хорошей ширмой для встреч антифашистов, которые расклеивали листовки, вели агитацию среди рабочих-металлургов, разоблачая фашизм.
Из того состава оркестра почти никого не осталось в живых. Придя к власти, нацисты запретили его. Многие музыканты по доносу « честных бюргеров» попали в тюрьмы, концлагеря и пропали там без вести.
Но традиции оркестра живы. Они возродились после войны. По-прежнему по вечерам в ресторанчике Пауля звучат труба и контрабас, гитара, скрипка и ударные. И не только немецкий фольклор услаждает слух местных обывателей.
Нередко звучат политические песни протеста Эрнста Буша, песни, призывающие к борьбе за мир, против угнетения человека человеком.
Времена изменились. Немецкие коммунисты все решительней поднимают свой голос в защиту прав трудящихся, за отмену несправедливых законов о запрете на профессии, которыми еще богата конституция федеративной Германии.
Об этом говорили нам Пауль и его друзья. И нужно было видеть взволнованные лица наших ребят, которые, может быть, впервые в жизни воочию почувствовали, насколько сильны и притягательны для многих простых людей этой самой богатой капиталистической страны Европы идеи социализма, рабочей солидарности.
В этом в дальнейшем убедят нас и другие встречи с немецкими рабочими на металлургическом комбинате, автомобильном заводе, на бюргерской ферме. Но это будет потом. А сейчас наш путь лежал к дому Хонеккеров, где живет сестра руководителя ГДР Эрика Хонеккера – Гертруда. Она и ее муж – коммунисты и активно участвуют в деятельности местного бюро ГКП.
Наш неожиданный приезд, казалось, нисколько не смутил хозяев дома, настолько они оказались приветливыми и гостеприимными. Дарим фрау Гертруде и ее мужу молдавские сувениры, а они нам книгу Э. Хонеккера «Из моей жизни». Короткая беседа и в путь – программа нашей поездки напряженная, а мы, кажется, уже выбились из графика.

Нет неизвестных солдат
На заднем сидении нашего автобуса лежат два венка. В гибкие еловые ветки искусно вплетены живые цветы. Мы направляемся к месту бывшего концлагеря, в котором вместе с другими заключенными находились и советские люди.
Здесь еще два года назад стояли бараки, в том числе и медицинский блок, где врачи-эсэсовцы проводили бесчеловечные опыты над людьми.
Теперь все снесено и на месте бывшего лагеря разбит елово-березовый парк. Нет ни камня, ни стелы, указывающей на то, что раньше здесь было страшное место, где мученической смертью погибли тысячи людей.
Наш гид – герр Клаус, рассказывает, что когда американские и английские войска, освобождавшие саарскую землю, подошли к лагерю, эсэсовцы уже сделали свое черное дело: все заключенные за исключением двух, которым удалось убежать, были расстреляны.
Эти двое и рассказали о лагере, о том, что заключенных: русских, французов, американцев, немцев-антифашистов гитлеровцы использовали на самых тяжелых работах. Как правило, они работали на металлургическом заводе, на расчистке улиц и домов после бомбежек. Многие из них от истощения и побоев не выдерживали и погибали.
В стороне от бывшего лагеря находится кладбище, где похоронены узники, среди которых около трехсот советских людей. В 1965 году местные жители установили здесь гранитную плиту в память о жертвах фашизма.
Каждый год 8 апреля сюда съезжаются жители Нойенкирхена и ближайших поселков. Ложатся к подножию живые цветы и венки. Простые немцы не забывают, что произошло здесь в годы войны, как не пытаются нынешние федеральные власти предать забвению преступления фашистов. Об этом говорили и коммунисты и люди далекие от политики.
В скорбной тишине промозглого февральского утра мы возлагаем к плите венки. Минута молчания. Серый, ноздреватый снег, словно саваном накрыл могильные холмики. Имена многих лежащих под ними наших соотечественников неизвестны.
Удирая, гитлеровцы сожгли все лагерные документы в надежде скрыть свои злодеяния, но следы из далекого сорок пятого тянутся в наше время, не давая траве забвения пустить корни на этом месте.
Многие честные немцы, члены объединения лиц преследовавшихся при фашизме, не забывают, сколько горя и страданий принес гитлеризм немецкой нации. Именно благодаря их стараниям содержится в чистоте и порядке братская могила советских людей, погибших в фашистской неволе.
Мы побывали еще на одном из воинских кладбищ почти в самом центре Саарбрюккена. И вновь на большинстве бетонных плит с пятиконечной звездой были выбиты всего два русских слова – «Неизвестный солдат».
Может быть, именно об этих солдатах пришли на родину извещения, как о без вести пропавших. И до сих пор ждут их с войны родные, не зная, что нашли солдаты свой последний приют на далекой немецкой земле.
Недалеко от этого кладбища, которое здесь называют «русским», в замке, находящемся в центре города, нам показали бывшую резиденцию местного гестапо. По широким каменным ступеням спускаемся в мрачный и холодный подвал замка. Сюда, в камеру пыток, попадали те, на кого пала хоть ничтожная тень подозрения в сопротивлении нацистскому режиму.
Маленькая узкая камера, где с трудом могли поместиться пять человек, была своего рода душегубкой.
Сюда гестаповцы набивали до двадцати пяти человек. Стены ее испещрены русскими, белорусскими, украинскими, грузинскими фамилиями, названиями наших городов.
Все эти люди погибли, но в своей последний смертный час они посылали весточку родине, надеясь, что когда-нибудь родные узнают и о них.
И о них узнали. Благодаря стараниям местного совета антифашистов, в этом подвале открыли музей. Экспозиция его пока не богата, но наручники, дубинки, орудия пыток и другие ужасающие предметы, выставленные здесь, красноречиво напоминают о зловещей поре господства коричневой чумы.
Герр Клаус, поднявшийся вместе с нами на смотровую площадку замка, задумчиво смотрел на лежащую внизу панораму города. Кварталы домов и река Саар, тянулись к горизонту, где в размытых клубах дыма угадывался металлургический завод.
 – Знаете, – обратился он к нам. – Саарбрюкен почти не пострадал от войны. Было несколько налетов английской и американской авиации, но бомбили в основном промышленные объекты.
Тогда я был еще мальчишкой, но хорошо помню, как на расчистку руин гнали советских военнопленных. При очередном налете никто не заботился о том, чтобы укрыть их от бомб. Охранники спасали только свои шкуры. И часто обломки рухнувших зданий становились братской могилой для военнопленных.
Мое поколение видело ужасы войны, смерть и разрушения. Сейчас молодежь приучают думать о войне, как о деле достойном настоящих мужчин. А лучше вообще ни о чем не думать.
Сегодня у тебя есть работа, домик, машина— об остальном позаботиться правительство и господь бог. Так уже было однажды в тридцать третьем. Неужели история должна повториться?
Сюда в этот гестаповский подвал редко приходят молодые люди. Моих юных соотечественников приучают к мысли о том, что война была давно и не стоит ворошить прошлое, перелистывать эту черную страницу истории Германии. Живи сегодняшним днем. Увлекайся модной музыкой, купи себе мотоцикл, видеомагнитофон. Никакой политической борьбы. Американские «Першинги» на твоей земле? Они для твоего же блага.
Это вдалбливают в головы нашей молодежи официальные проповедники со страниц наших газет и с экранов телевизоров, забывая о том, что политическая апатия, бездуховность, желание заткнуть уши и бежать от всех проблем, расчищает дорогу маньякам, уже однажды поставившим Германию на край гибели.
Нам, слушавшим его молодым советским юношам и девушкам, выросшим в другой стране, воспитанным другим строем, невольно передавалась тревога этого пожилого немца за сегодняшнее поколение его молодых соотечественников.
Герр Клаус искренне не хотел, чтобы они стали безропотной толпой, пушечным мясом каким к несчастью оказалось его поколение. Но когда мы спросили, что нужно сделать, чтобы уберечь немецкую молодежь от всего этого, герр Клаус никакой панацеи назвать не смог.

 В Трир к Марксу
Этой поездки мы ждали с нетерпением. Почти в двухстах километрах от Саарбрюкена находился город Трир, где родился и провел свои юные годы Карл Маркс. Сегодня мы едем в его дом-музей.
День выдался на редкость теплым и солнечным и мы в своих меховых шапках и зимних тяжелых пальто чувствуем себя не очень уютно, среди надевших легкие светлые плащи горожан.
После короткой экскурсии по одному из районов города наш автобус берет курс на Трир.
Серое полотно бетона стелется под колеса. Все чаще попадается на глаза дорожный знак, разрешающий движение со скоростью 120 километров в час. Мы на скоростной магистрали Саарбрюкен – Люксембург. Мелькают за окном аккуратные, словно игрушечные, домики придорожных поселков, одинокие кирхи, заправочные станции, ремонтные мастерские известных фирм »Мерседес», «Рено», «Фиат», о чем назойливо кричит реклама: «Купи только наше, только у нас лучшие автомобили..!»
Поистине Западная Германия страна автомобилей. Эти мустанги ХХ века заполонили здесь все автобаны. В городах в стоянки превращены тратуары, кажется, от обилия машин горожанину просто некуда деться. К чести местных водителей нужно сказать, что они беспрекословно выполняют требования дорожного движения.
На автобане, где его ровная и гладкая спина так и просит выжать из мотора все его сотни лошадиных сил, они едут по своей полосе ровно с такой скоростью, которая предписана дорожным знаком.
Нередко попадаются целые кладбища автомобилей. Помятые, искореженные в авариях кузова и почти как новые авто, но чуть устаревших моделей, которых хозяева сдали сюда, обзаведясь более современными дорогими машинами.
Они, громоздясь друг на друга, образуют почти непроходимые джунгли из металла и резины. Они ждут своей очереди, когда в могучих лапах прессов превратятся в тугой металлический куб и пойдут на переплавку, чтобы потом возродится из огня кузовом очередного «Опеля» или «БМВ».
Слева по ходу движения вырисовываются высокие горы, покрытые густой щетиной из елей и сосен, которые сбегают вниз и смешиваются с кленами и буками. За горным хребтом – Франция.
Мы едем параллельно границе. И если слева глаз радует чудесный лесной пейзаж Шварцвальда, живописное нагромождение скал, почти дикая нетронутая человеком природа, то картина справа совсем иная. Здесь во всей промышленной красе раскинулся индустриальный край, край железа и угля.
День и ночь дымят здесь металлургические комбинаты. На одном из них огромными буквами надпись: «Манесманн». Продукция предприятий этого концерна хорошо известна у нас в стране. Именно трубы большого диаметра, по которым русский газ идет в западную Европу, изготавливаются здесь.
Дорога начинает круто забирать в гору. Повороты такие же крутые, как на Сочинском перевале, или в Крыму на Ай-Петри. Мы едем по, так называемой, Саарской петле. Водитель нашего автобуса Вилли ведет автобус чуть лихо, но уверенно. Многим от такой езды по горному серпантину немного не по себе.
Вот и моя коллега – корреспондент газеты «Молодежь Молдавии» Алла Грибкова отодвинулась от окна и прикрыла глаза, чтобы не смотреть, как автобус, скрежеща на поворотах тормозами, проходит возле самого обрыва.
Наконец, после головокружительных виражей, выезжаем на смотровую площадку. Можно выйти и перевести дух, а заодно полюбоваться как внизу, выгнул спину и огромным ужом извивается между гор полноводный Мозель.
Картина действительно впечатляющая и достойная кисти большого художника, но мы за неимением времени и собственного художника, фотографируемся и идем осматривать небольшой заповедник. Это отгороженный невысокой сеткой от туристов участок леса, где свободно, не боясь людей, разгуливают олени, подходя к ограде и лакомясь угощением, которое предлагают им проезжающие.
Наш путь продолжается дальше. Спустившись с горного хребта, движемся вдоль Мозеля и попадаем в царство виноградников, которые привольно раскинулись на склонах холмов. Именно отсюда каждую осень на небольшие перерабатывающие заводы поступают янтарные ягоды, чтобы потом, в плену дубовых бочек превратиться в знаменитое мозельское вино.
Нелегко дается урожай местным производителям. В отличие от наших молдавских виноградников, здесь каменистая почва и очень крутые склоны холмов, на которых могут работать только специально приспособленные к такому рельефу маленькие трактора.
Можно лишь поражаться трудолюбию немецких крестьян, рассматривая чистые, обработанные и ухоженные плантации.
Наши почти профессиональные познания в столь древнем искусстве, каким является процесс приготовления вина, настолько поразило одного из хозяев небольшого погребка-магазина, возле которого остановился наш автобус и где нам предстояло продегустировать мозельское, что он расщедрился и преподнес нам царский подарок— несколько ящиков своего вина. И это при вошедшей в поговорку немецкой экономии!
От подарка мы не отказались,чтобы не обидеть хозяина и в ответ подарили свое пуркарское вино и пригласили его побывать в Молдавии, где он, несомненно, расширит диапазон своих профессиональных знаний.
По дороге в Трир была у нас еще одна остановка. Когда наш автобус свернул с автобана и покатил в сторону небольшой деревеньки, мы и не догадывались, что впереди нас ждет интересная встреча.
В двух словах, что представляет собой современная немецкая деревня. Местные крестьяне консерваторы во всем, что касается их жилья. Такие дома с крутыми скатами крыш из огненно-красной черепицы, здесь строили и двести и триста лет назад.
Широкое подворье, просторные сараи и хлев, где найдешь любую живность, начиная от цыпленка и заканчивая коровой. Что касается орудий производства, то здесь ретроградства не терпят.
В любом крестьянском дворе увидишь трактор со множеством навесных и прицепных орудий, мототележки, небольшой грузовичок. У края поля аккуратно сложены и укрыты полиэтиленовые мешки с удобрениями. Земля здесь небогатая и без эффективной обработки и должной подкормки хорошего урожая не жди.
Нас встречает бургомистр этой деревни, которая называется Вифельхат, Эрнс Юнг – своего рода местная знаменитость: единственный в Германии сельский бургомистр-коммунист.
 – В нашей деревне живет более тысячи жителей, – рассказывает Юнг. – Крестьяне выращивают и продают пшеницу, картофель, различные овощи. Есть стадо высокопродуктивных коров.
 – А уходят ли у вас люди из села?—интересуется Анатолий Мищенко.
Юнг с удивлением смотрит на неискушенного в немецкой сельской жизни комсомольца и отвечает:
—Наоборот. В связи с растущей безработицей в городах, сюда приезжают горожане, берутся за нелегкий крестьянский труд. Это все-таки лучше, чем существовать на пособие по безработице. Хотя ухудшение экономической ситуации в стране отразилось и на положение крестьян. Они разоряются, падает спрос на их продукцию.
Когда-то это село, и близлежащие села были владениями знатного феодала. С той поры, сохранились развалины средневекового замка, построенного в Х1У веке, а имя феодала уже никто не помнит.
Зато чтут здесь великих сыновей и дочерей Германии, которые посвятили свою жизнь борьбе за социальные изменения в стране. Улицы этой деревни названы в память Карла Маркса, Розы Люксембург, Фридриха Энгельса, Клары Цеткин. Одно время власти запретили эти названия, но жители обратились в суд и добились своего.
Уезжаем из деревни, а на память оставляем Юнгу сувенир – веселого пластмассового молдаванчика в кушме и с кувшином вина.
 – Вот и стало в нашем селе одним коммунистом больше, – улыбается бургомистр.- Так по крайней мере могут написать некоторые наши газеты, которым везде мерещится «красная опасность» А для нас это еще один символ дружбы с вашим народом, который даже без слов говорит о том, что лучше жить в мире и приезжать в гости, чем наблюдать друг за другом из окопов.
И снова серая лента автобана стелется перед автобусом. Многое может поведать это безмолвное бетонное полотно. На одном из поворотов горной дороги, по которой мы едем, почти у самой вершины перевала, стоит тяжелый американский грузовик, заняв большую часть дороги. Водитель – молодой белобрысый парень, видимо, и не думает убирать машину с проезжей части, хотя вполне мог бы это сделать.
Вместе с напарником они уселись на широкий, как кавказский стол, капот грузовика и, смеясь, наблюдали, как за их грузовиком собирается автомобильная пробка. Янки, без сомнения чувствовали себя хозяевами положения, и вели себя подобающим образом.
Вроде бы штрих, деталь, мало ли пробок возникает ежедневно на дорогах, но нам было интересно посмотреть на реакцию немцев.
Всегда сдержанные и корректные водители озлобленно давили на кнопки сигналов. Звуковая какофония то спадала, то нарастала, и это еще больше веселило американцев, которые гогоча во все горло, принялись дирижировать этим автомобильным оркестром.
Дождавшись своей очереди, мы медленно проехали мимо грузовика. Янки продолжали веселиться, довольные своей выдумкой и тем, что чопорные немцы наконец-то вышли из себя. Из-за «невинной» шутки американских «ай-джи» и мы опоздали в Трир больше чем на сорок минут.
 Когда наш «Мерс», покрутив по улицам города, подкатил к музею К. Маркса, он уже закрылся на перерыв. Пока представитель «Ганзатурист» разыскивал служителей музея, мы получили первые сведения о городе.
Население его 95 тысяч жителей. Расположен на высоте 192 метра над уровнем моря. В Трите — 25 церквей и соборов и именно здесь сливаются Мозель и Рейн. Город основали римляне.
Большинство следов их пребывания стерли века, но до сих пор незыблемо стоит крепость, как сказал поэт, «сработанная еще рабами Рима» со знаменитыми каменными воротами- «Порто негра».
Свое название они оправдывают как нельзя лучше, так как от времени и многочисленных пожаров, камни, из которых они сложены, покрылись несмываемым черным налетом. Многое могли бы рассказать эти ворота, под аркой которых проходили на бой с варварами – племенами германцев – римские легионы.
Их не смогли разрушить и сами германцы, сокрушившие на своем пути к Риму не мало бесценных памятников культуры и зодчества, воздвигнутых римлянами, ни многочисленные средневековые войны и пожары. И стоят они немые и величественные свидетели минувших веков, как сами стражи истории этого края, давшего миру гениального человека Карла Маркса.
В его дом-музей мы вскоре и приехали. Служители, узнав, что наша группа из Советского Союза, прервали свой обеденный перерыв и любезно согласились познакомить нас с многочисленными экспонатами, рассказав и об истории его создания.
После первой мировой войны дом Марксов купили социал -демократы, организовав там музей. Пришедшие к власти фашисты в 1933 году учинили здесь погром. Вывезли и уничтожили многие бесценные рукописи и предметы. После второй мировой войны восстановить музей местным жителям помогли французские коммунисты. В 1968 году он был реставрирован..
Нам повезло. Через две недели дом, построенный более двух веков назад, закрывался на ремонт, но нам посчастливилось его осмотреть. Невольно затаив дыхание, мы ступаем по старым скрипучим деревянным ступенькам, поднимаемся на второй, а затем на третий этажи. Необъяснимое чувство трепетного волнения охватывает нас, когда видишь подлинные предметы и вещи, которые окружали великого человека.
Здесь собрано все – от метрики о рождении, до произведений написанных Марксом в разные годы. Под стеклом витрин бесценные документы: рукописи, письма к Энгельсу, фотографии. Здесь хранится первое издание «Манифеста коммунистической партии», три тома «Капитала» на русском языке в переводе Лопатина и Данильсона.
Почти два часа мы провели в музее, куда, чтобы соприкоснуться с жизнью и делами великого сына немецкого народа приезжают люди их многих стран мира. Их отзывы мы видели в толстенной книге, занимающей почетное место в фойе дома. И мы оставили здесь свою запись со словами благодарности в адрес тех, кто собирает и хранит все, что связано с именем Маркса.
Последний раз, оглядываемся из окна автобуса на дом Маркса, такой до невероятности схожий с окружающими строениями. И даже не верится, что среди обыденности сонного немецкого городка вырос и расцвел гений этого человека, чьи идеи поднимали на борьбу с капиталом не одно поколение людей разных национальностей.
Мне довелось видеть памятники Марксу во многих городах нашей страны, в ГДР. Польше, Румынии, Болгарии. В Трире я его не видел. Местные власти не спешат увековечить память своего великого земляка, не потому ли, что идеи свободы, равенства и братства, за которые он боролся, чужды современному германскому обществу. Здесь по-прежнему господствует угнетение человека человеком и бездонная пропасть между безработными,получающими нищенское пособие и миллионерами-монополистами.

Лицом друг к другу
В один из дней к нам в гости приехал секретарь бюро ГКП Нойенкирхена Эрвин Зеель. Он выкроил несколько часов, чтобы побыть с нами, рассказать о жизни простых тружеников: сталелитейщиков, шахтеров, автомобилестроителей, ответить на наши вопросы.
Наш «Мерседес» катит по улицам города, пересекая широкие мосты(брюкены) давшие имя столице края. Перед тем, как поехать в редакцию местной газеты—«Саарбрюкен цайтунг», (о встрече договорился сам Зеель), он сам журналист, мы подъехали к старой ратуше, по углам которой застыли четыре бронзовых фигуры. Они символизируют четыре самых древних профессии жителей Саара—это рудокоп, литейщик, пивовар и крестьянин.
— Здесь, – рассказывает Эрвин, – принимают самых дорогих гостей. Я писал материал о том, как в этом здании проходила встреча с членами делегации из Советской Грузии. Саарбрюккен и Тбилиси – города-побратимы, связи между которыми существуют уже более тридцати лет.
Подписано новое соглашение, которое даст возможность и дальше укреплять экономические связи между предприятиями Грузии и Саара, обмениваться специалистами и документацией по научным вопросам, организовывать выставки, гастроли творческих коллективов, развивать туризм.
Наконец-то у нас поняли то, о чем давно говорили коммунисты: «Давайте развивать торговый и культурный обмен с Советским Союзом. Ведь это нужно для того, чтобы больше узнать друг о друге, лучше понимать друг друга». Сейчас уже идет предметный разговор о создании совместных предприятий.
Попетляв по чистеньким улицам, мы подъехали к многоэтажному, совсем внешне не примечательному зданию. Здесь расположилась редакция газеты. Не успели мы выйти из автобуса, как появились двое фотокорреспондентов. Защелкали затворы фотоаппаратов. В фойе нас уже ждал один заместителей главного редактора.
Не без гордости он сообщил нам, что газета основана в 1764 году и считается одним из самых старых печатных изданий в стране.
 – За более чем 200-летнию свою историю, – продолжает свой рассказ Эрвин, – газета не раз переходила из рук в руки. До войны половина капиталов, вложенных в издание, принадлежала национал-социалистам, которые фактически сделали из газеты рупор идей нацизма. Здесь превзошли самого Гитлера, перекладывая национал-социализм на язык образованных людей.
После войны газета была национализирована. Сейчас в равных долях ею владеют государство и частный предприниматель. Штат журналистов и типографских рабочих—130 человек. Тираж—220 тысяч экземпляров. Выходит на немецком, английском, французском, итальянском и на других европейских языках.
 – О чем мы пишем? Стараемся удовлетворить запросы читателей, которые они высказывают в своих письмах, а их приходит до 60 в неделю и рассказать о важнейших политических событиях в стране. Даем комментарии по вопросам экономики, культуры, спорта, туризма. На предприятиях Саара работает много иностранных рабочих. Стараемся не забывать и об этой категории трудящихся.
 – А что рассказывает газета о нашей стране, – спрашиваем мы. – Этот вопрос казалось застал нашего гида врасплох.
 – К сожалению, у нас редко появляются статьи о жизни в Советском Союзе. Но одно скажу точно: мы не принадлежим к шпрингеровской прессе, с ее зоологическим антикоммунизмом, желанием любыми средствами выполнить заказы крупных монополистов. Наши журналисты никогда не подкладывали дров в костер холодной войны. Мы не обманываем общественное мнение.
Поверив на слово нашему гиду, мы отправились осматривать новейшие ротационные машины, по транспортеру которых нескончаемой рекой мчалась бумажная полоса, из которой завтра саарбрюкенцы узнают свежие новости, может быть что-то новое и о нашей стране.
Через день газета на одной из своих страниц дала фотографии и информацию о встрече в редакции с молодежной группой из Советской Молдавии. Заметка была небольшой, но и она была для нас важна, хотя бы потому, что немецкие обыватели узнали о том, что есть такая небольшая республика— Молдавия в огромной стране под названием СССР.
Вернувшись в отель нашего гостеприимного Райнгентца, где был уже готов обед, я попросил герра Зееля уделить несколько минут мне—его русскому коллеге журналисту.
 – Э,э, э! Несколькими минутами здесь не обойтись, – улыбаясь, ответил Эрвин, выслушав дословный перевод. – Когда встречаются два журналиста, без бокала доброго пенистого «Шлосс привата» точно не обойтись. Давайте договоримся так: после обеда встречаемся здесь и на целый час я в вашем полном распоряжении
И вот через час, уединившись, мы беседуем с Эрвином. Вначале немного о нем. В журналистику он пришел не со студенческой скамьи. В недалеком прошлом он— строительный рабочий. В четырнадцать лет поступил в молодежную организацию (ФМК). Работая учеником строителя в небольшом городке Ингберг, Эрвин не стоял в стороне от борьбы рабочих за свои права.
Когда пришло время сдавать на разряд, под всяким предлогами его пытались не допустить до экзаменов. Помогла рабочая солидарность строителей. Там среди них, простых людей труда, проходил Зеель свои первые университеты, наблюдал, учился жизни.
-И настал день, – продолжал Эрвин, – когда я почувствовал, что могу рассказать всем о том, как живет и о чем думает немецкий рабочий, что заботит его не только кусок хлеба насущного, но и тревожат судьбы мира, в котором он живет. Так я стал журналистом. И не просто журналистом, а партийным журналистом, чем и горжусь.
 Я печатался во многих изданиях. Регулярно выступаю в «Унзере цайтунг»— центральном органе ГКП. Отсылаю свои заметки в рабочие газеты Бельгии, Франции, Люксембурга. Ведь вы знаете, что у нас на металлургических комбинатах , автомобильных заводах трудятся немало иностранных рабочих, которым платят меньше, а работу они выполняют более тяжелую, чем немцы.
 На этих предприятиях у меня есть актив: рабочие, служащие, коммунисты, социал-демократы. Они и помогают мне получать информацию из первых рук.
Говоря откровенно, мне и моему другу журналисту-коммунисту Францу Хертелю приходится нелегко. Вы понимаете, что на предприятиях предприниматели встречают нас не с распростертыми объятьями. Чаще всего вообще отказываются говорить или выставляют все в таком розовом цвете, что порой сами не верят в нарисованную ими картину классового братства.
Сама жизнь подсказывает нам темы наших публикаций. Это и борьба за мир, и выступления против расширения американских военных баз на немецкой земле, против неонацистов, влияние которых особенно сильно на молодежь.
Тридцать лет назад у нас в стране, – затягиваясь сигаретой, продолжал Зеель, – был принят закон «О запрещении распространения вредных для молодежи изданий». Он ставит барьер пропаганде войны, насилия, расовой ненависти.
Но посмотрите на витрины наших книжных магазинов. Они заставлены так называемыми «ландсарами». Эти книжки в ярких обложках прославляют похождения бравых солдат вермахта и СС, идеализируют войну— эту чудовищную бойню, воспевают культ силы, «железного кулака», восхваляют жестокость и бесчеловечность.
И в первую очередь они направлены на оболванивание молодых парней, из которых надеются сделать безропотных исполнителей чужой воли. Да и в некоторых наших газетах восхваляют гонку вооружений, придумывают новые легенды об «угрозе с Востока», сеют вражду и недоверие к народам социалистических стран и СССР.
Все это нужно для того, чтобы могущественный военно-промышленный комплекс мог отхватить лакомый кусок в виде многомиллионных заказов.
Капитализм умеет удивить приезжих туристов великолепием красочных витрин и обилием товаров, но все это показное. Спросите любого нашего безработного: может ли он купить что-нибудь с этих красивых витрин, и он в ответ только разведет руками.
Социальная несправедливость – вот основное зло нашего общества, против которого борются западногерманские коммунисты. Нам приходится жить в этом обществе и мы лучше других знаем его пороки и изъяны. Поэтому для большинства честных немцем так притягательны идеи социализма.
Я сам не понаслышке знаю о вашей стране, был на Всемирном фестивале молодежи и студентов в Москве, потом спустя несколько лет побывал в Таджикистане. Мечтаю когда-нибудь приехать к вам в Молдавию, а пока что передайте наш горячий братский привет вашим людям, расскажите о нас, тех кто борется за торжество социалистических идей в нелегких условиях и верят в их торжество.
Через день мы уезжали из Саарбрюкена. Прощаясь с этим удивительным краем огнедышащих заводов и лесистых холмов, где древнее тесно переплелось с настоящим, мы впервые почувствовали, как велик интерес простых людей к нашей стране.
Первые мартовские дни выдались на редкость тихими и солнечными. Казалось, древняя Саарская земля раскрыла свои теплые ладони, в которых пророс и начал жить пока слабый и тонкий росток взаимопонимания между нами и нашими новыми немецкими друзьями. Несомненно, он наберет силу, но для этого нужно время и стремление поближе узнать друг друга.
В Западной Германии еще немало темных сил, и в этом мы убедились воочию, которые мечтают о возрождении «тысячелетнего рейха». Это реваншисты и неонацисты разных мастей и оттенков.
Мы видели таких, обвешенных цепями, в кожаных куртках, с гитлеровскими железными крестами. Они объединяются в различные союзы, начиная от пресловутой «Военно-спортивной группы Гофмана» и кончая неофашистской молодежной организацией «Викинг югенд».
Но есть в Германии и здоровые, реалистические силы, которые понимают, что жить старыми понятиями и воспоминаниями о былом могуществе и стремится вернуть его любой ценой – это утопия. В наш ядерный век только прочный мир гарантия того, что немцы как нация выживут, но за него нужно бороться.
Буквально накануне нашего отлета домой коммунисты и социал-демократы, представители «зеленых» организовали грандиозную демонстрацию возле американской военно- воздушной базы во Франкфурте на Майне. А поводом для этого послужило решение американцев расширить взлетно-посадочную полосу, вырубив обширный участок елового леса.
Демонстранты не только прошли с лозунгами и плакатами, требующими убрать базу с германской земли, но предприняли решительные действия: вбивали гвозди в стволы деревьев, чтобы ломались зубья пил, вступали в стычки с полицейскими. Те в свою очередь пустили в ход водометы и слезоточивый газ.
Когда мы проезжали мимо этого леса, уже ничего не напоминало о недавних столкновениях. Только бульдозеры с американской базы, деловито урча, корчевали молоденький еловый лес…
Таможенные формальности заняли минимум времени, значительно меньше, чем тщательный досмотр перед посадкой в самолет, где каждого из нас, как и всех пассажиров, под присмотром вооруженных короткоствольными автоматами полицейских, обследовали на наличие металла.
Эти меры были нелишне, так как участились случаи провоза огнестрельного оружия через аэропорты ФРГ, террористические акты в них.
Самолет «Люфтганзы», коротко разбежавшись, взмыл вверх. Последний раз смотрим на уходящую под крыло землю в белых пятнах тающего снега. И еще долго пока мы набирали высоту, были видны ниточки автобанов, россыпи оранжевых домиков и стеклянные пирамиды небоскребов. Самолет развернулся на восток. Уходила в дымку земля западных немцев. До свидания, Германия. Надеемся еще на встречу с тобой!
Кишинев – Саарбрюкен, 1982 г.

Времена года. Новеллы в прозе.

Мартовские звезды
Весна-красавица на тройке белоснежных лебедей прилетела из-за теплых морей, из-за синих гор, сделала круг над еще заснеженной карпатской землей и упала вниз, обняв своими горячими солнечными лучами холодную землю.
И потекли с гор по этой холодной земле светлые ручейки – это от бессилия и обиды заплакал последний льдистый снег.
 Плакал он долго, высушивая только по ночам свои слезы легким морозцем, ворчливо скрипя тонким ледком луж, радуясь только по ночам своему прозрачному холодному счастью.
А днем под теплыми сверкающими лучами солнца снег в полонинах темнел, съеживался, таял и исчезал навсегда. Но местами он все еще упорно цеплялся за каждую ложбинку и овражек, за сырые, темные углы.
Но с каждым днем солнце все ярче и радостней улыбалось земле, согревая ее замерзшую за долгую зиму плоть свои горячим дыханием. Осторожно пробивая оттаявшую грудь земли своими острыми стебельками, проклевываются первые зеленые былинки.
А вскоре появляются и первые подснежники, радуя людей своей неяркой красотой. Они пахнут талым снегом и отогретой землей. Когда идешь по подсыхающим лесным тропкам, то вначале кажется однообразной бледно-серая стена деревьев. Но присмотревшись внимательней, непременно заметишь, что под серой или коричневатой корой молодыми, свежими соками бурлит жизнь.
Набухают почки грабов и буков, словно собираясь с силами, чтобы в одно солнечное утро показать всему миру и солнцу только что родившийся клейкий живой листочек.
А бездонная густая синь неба? Как не долог светлый мартовский день, но уставшее солнце скатывается за горизонт, накаляя его до вишневого остывающего жара, и успокаивается до следующего утра.
А по пятам уходящего солнца, почти догоняя его, крадется следом быстрая мартовская ночь. Незаметно окутывает она своим прохладным ночным одеялом разогретую землю и нашептывая ей: «Не спеши радоваться солнцу. Посмотри какой красавец-сын у меня – серебряный месяц! Все яркие звезды влюблены в него. И только о своей любви шепчут ему!»
Неслышно тикают звездные часы, передвигая свои звезды-стрелки по иссиня-черному небесному циферблату. Плавно выплывает в ночное поднебесье молодой щеголь-месяц, небрежно кивая своим ярким серпом восторженному рою звезд, благосклонно слушая их льстивые речи.
Мартовская ночь тиха. Звезды такие тяжелые, что кажется что еще чуть-чуть и они сорвутся и понесутся вниз к земле, превратившись в огромные хвостатые кометы.
Но все спокойно в холодной мартовской ночи и дышится в ней свободно и широко. Когда стоишь на высоком пригорке и неотрывно смотришь в небо, то кажется что оно очень близко.
 И вдруг к тебе подступает, а потом окутывает и заполняет какая-то необычная небесная мелодия. В тебе рождается небывалое радостное чувство от того, что Весна родилась и явилась миру и ты невольно присутствовал при ее рождении!

 Карпаты, пос. Ясиня, март 1981 г.
Апрельский ветер
В этой большой светлой комнате светло и уютно. И тихо. Здесь редко бывает тихо, ведь это учительская. Сейчас здесь никого нет – все ушли в классы, а у меня нет урока. Я – студент-практикант в своей родной 55-ой кишиневской школе сижу за столом у широкого окна, наслаждаясь одиночеством и покоем. Сквозь стекло на ученические тетради ложится теплый луч апрельского солнца, грея «пятерки», «четверки», «тройки» и даже «двойки»..
Я смотрю за окно, где весенний свежий ветер гонит по тротуару клубы колючей пыли, свистит в еще голых, неприютных ветвях деревьев, хлещет по стенам домов, треплет разнофлаговое белье, и на всевозможные голоса распевает в телевизионных антеннах.
А над землей плывут тяжелые белесые облака, старательно закрывая кусочки яркого бездонного неба и глухо бормоча крохотным людям там внизу: «Еще успеете насмотреться на небо в мае. А сейчас смотрите лучше на нас — какие мы пухлые и плотные. Захотим – и укроем вашу маленькую землю пуховой ватой, и не увидите больше солнца и яркой сини. Мы все можем!»
Так хвастались огромные серые облака, сцепившись между собой и наползая на маленький голубой островок неба, жадно пожирая его своей огромной мрачной пастью. И смеялись довольные.
А ветер лежал себе на теплой крыше высокого дома и от удовольствия посвистывал в трубах. Был этот ветер беззаботный и легкий, летел куда хотел и делал, что хотел. Сейчас он думал о том, что неплохо было бы слетать к морю: погонять бесшабашные волны, покрутиться на крыльях старой мельницы. Потом упасть где-нибудь в степи или среди холмов и замереть, слушая как восторженно заливается опьяненный весной и солнцем жаворонок и кувыркается в васильковой проруби неба. А выше его, на дне этой проруби, золотой рыбкой плещется солнце…
Так мечтал этот ветер, ведь ветры тоже могут мечтать, только никто из людей об этом не знает. Как раз над крышей, где лежал этот ветер проползали эти серые, неуклюжие тучи. Услышал он, что бормочут лохматые, как бахвалятся, и рванулся с теплой крыши ввысь.
 Весело присвистнул, звонко гикнул что-то чутким деревьям там внизу, на что они согласно закивали своими гибкими верхушками, и с размаха налетел на пуховые туши облаков. Бесшабашный, как мальчишка-пастух, врезался он в это мрачное стадо и вскоре разогнал его по разным углам бесконечного неба.
Заплакали от обиды серые тучи. Кое-где пролились их холодные ненужные слезы. А ветер все гнал и гнал их дальше к морю и там, в бледной стальной дали, смешал их с холодными водяными тучами моря и пропали они, оставив после себя только туманный дым, который утром разогнали золотые копья солнца.
А что ветер? Этот беззаботный сын весны, этот юный веселый мальчишка? Где он? Может опять лежит на теплой крыше и пьет мягкое золотое тепло солнца, или, налетев, неожиданно целует стайку девчонок, прыгающих через мелкие лужи?
А может он в лесу учит деревья петь новые весенние песни и, затаившись по лесным оврагам, слушает как рождается новая жизнь, когда из клейких, пахучих и стонущих почек выглянет в бело-синий день дрожащее, мягкое и клейкое тельце зеленого листка.
Все может быть! Ведь он, как сама молодость, которой до всего есть дело и которая носит на своих крыльях рядом мечту и действительность. Апрельский ветер! Ты красив и отважен и… беззаботен. Такова всегда юность.
Ты пока еще не стал зрелым и спокойным июльским ветром, рассудительным хриплым и холодным ноябрьским стариком, тебе еще далеко до злого, метельного январского старца. Так живи же мой, апрельский друг, неси тепло и надежду людям, радуй их своим свежим и нежным дыханием!

 Кишинев, 1968 г.

 Абрикосовый апрель
Какое дерево первым встречает весну? Ответить на этот вопрос нетрудно. Стоит лишь внимательно посмотреть по сторонам. Еще все деревья серые и скучные, упорно прячут свой цвет в тугих почках, неодобрительно качают ветвями, посматривая на него, а он застенчиво-гордый, обсыпанный белоснежным пухом цветов, колышет белыми крыльями, словно хочет улететь в синь неба вместе с ветром.
Хочет, но не может: земля не пускает его из свои вечных объятий. А мохнатые пчелы и шмели поют ему свою льстивую песню, обирая белые пахучие кладовые его цветов. Истосковавшийся по легким живым лепесткам ветер целует его цветы, а вечером баюкает их своей тихой песней.
Дети, идя в школу, несут в руках его веточки, и в классе, потемневшем за долгую зиму, вдруг становится светлее и чище, будто сама весна зажгла здесь свои маленькие факелы.
Когда наклоняешь его гибкую теплую веточку и чувствуешь тонкое душистое дыхание его цветов, то невольно думаешь: «А ведь верно, что абрикосовым ароматом пахнет весна!»
Летят быстрые апрельские дни. И вот уже снежинками устилают землю опавшие абрикосовые лепестки. Не тают они под солнцем, не холодят ладони, но все же умирают медленно и неотвратимо. И гоняет балованный апрельский ветер лепестки по земле, забыв о том, что еще совсем недавно нежно целовал их.
А они, посеревшие и мятые, забиваются по углам и, умирая, видят, что жизнь продолжается! Она побеждает смерть, торжествуя свою победу зацветающими персиковыми, черешневыми, вишневыми и яблоневыми садами.
Целый день в молодой яркой зелени сада шныряют серыми комочками воробьи. Они без умолку трещат радуясь тому, что можно после зимних холодных и голодных дней покачаться на зеленой веточке, поймать жужжащую муху, или просто беззаботно полетать над теплой землей.
Я сижу на высокой веранде сельского дома, откуда мне хорошо видны окрестные холмы. Два рыжих молодых мотылька танцуют над розовыми цветами яблони. Они то садятся друг возле друга, поводя антеннами усиков и широко распустив крылья, то опять купаются в прозрачном весеннем воздухе, настоянном на аромате молодых цветов и листьев.
Уходящие к горизонту холмы кажутся покрытыми пестрыми пятнами: коричневые – еще не зазеленевшие акации, ниже, у подножия, белые кудри цветущих садов, желтые – глинистые оскалы глубоких оврагов.
С каждым днем белая лавина садов захватывает в свой зеленый плен все новые и новые деревья. И прячутся коричневые пятна, растворяются и тонут в молодом, беспокойном море зелени.
Весна идет по земле своими неслышными, но видимыми шагами и там, где она проходит, наливаются соками жизни деревья и травы, окрашиваются белоснежно-зеленым цветом земля.

 Лозово, 1969 г.
 Настоящий апрель
Говорят, что апрельские дожди приносят настоящую бессарабскую весну. Я верю в это. Синий март только стряхивает с себя тяжелую влажную одежду снега, звенит ручьями и играет ярким солнышком. Но весна еще не пришла.
Эта капризная красавица только ступила носком ноги на холодную влажную землю, как отпрыгнула и стала ждать, когда умрут ручьи и просохнет земля.
Но вот уже и следы ручьев не видны, и караваны птиц летят с юга, а красавица все еще медлит. Дни стоят какие-то пестрые: то серые, тот солнечные, то теплые, то холодные. Робеет весна, ждет чего-то, а на земле властвует ее второй сын – Апрель.
Синий вечер собрал по всему небу тучи. Они низко бродили над землей, будто что-то долго выискивая, и не найдя ничего, разразились обидными холодными слезами.
 Дальние холмы заволокло мутной пеленой дождя. Его холодные стрелы набросились на красно-оранжевые черепичные крыши сельских домов и зло стучали в них, словно пытаясь пробить кровлю, но разбившись, бессильно скатывались светлыми струйками вниз, на землю, и умирали там, оставляя после себя мелкие мутные лужицы.
Упругий ветер хватал верхушки деревьев и раскачивал их, пытаясь сбросить ртутные слезинки дождя с веток. Но деревья все плакали и плакали, роняя с набухших коричневых почек слезы первого апрельского дождя.
 … Над промокшей землей висит небо — мутное, как больной глаз, закрытый бельмом туч. Этот слезящийся глаз льет, не разбирая, свои прохладные слезы на коричневатые, слежавшиеся холмы, на дома, для которых он не первый и не последний, и которые равнодушно выслушивают веселую дробь дождинок.
 И хотя все вокруг еще голо, на деревьях нет зелени, а на земле травы – все же чувствуешь, что это не осенний нудный дождь, тупо стучащий в размякшую землю и водяными розгами секущий лужи, а напористый весенний шквал, отмывающий все вокруг от скучных следов зимы….
Смотришь на лоснящиеся ветви яблонь, на старый ствол абрикоса, испещренный бородавками лишайника, и замечаешь, что и деревьям нравится эта мокрая дождевая трепка. Они навострили почки на концах ветвей, как маленькие чуткие уши, и слушают веселое позвякивание дождевых струй – эту влажную песню Апреля.
 Глядишь вдаль и видишь, что лохматая груда облаков выгнулась к земле. Земля и небо так накрепко сшиты тонкими водяными нитями, что даже могучий ветер своим мощным дыханием не может разорвать их. И в этом шальном апрельском ветре и напористом дожде видишь буйство набирающей силу молодой весны.
 Я запомнил еще один апрельский дождь. Была середина апреля. Дни стояли солнечные, но ветреные. С вечера небо постепенно наливалось темной густой хмарью. Тучи бескровные и тяжелые медленно заполняли все небо. Казалось, что какая-то невидимая рука стягивает их всех в одно место, из которого они никак не могут выбраться. Вечерний воздух был душен, и когда на землю упала туча, то далеко во всех окрестных болотцах запели хриплые хоры лягушек. Но вскоре стихли и они. Глубокое ночное оцепенение охватило землю. В теплом весеннем сне забылись дома, деревья, холмы.
 Утренний свет едва процеживался сквозь плотный фильтр облаков и вместе с ним достигали земли скучные мелкие капельки влаги.. Дождь то умирал, то вновь старческим, надоедливым шепотом ворчал мокрым деревьям и холмам о том, как хорошо и спокойно там, среди серой ваты облаков, как тихо и сыро.
 Дождинки скользили с тоненьких веточек яблонь, слив и вишен, путались в розоватых цветках абрикосов, стекая пахучими слезами, и разбивались о землю, исчезая в ней навсегда…
Когда они летели сверху с тысячами свои сестер-дождинок, они видели внизу красивую землю, всю в зеленых, коричневых и белоснежных пятнах. Как они хотели поскорей упасть в робкую изумрудную траву, в рыхлую черную пашню и в кипейно-белое цветущее облако деревьев.
 Но когда они долетали и недолговечными бриллиантовыми водяными сережками висели на веточках деревьев, боясь даже слабого дыхания ветра, им становилось грустно от того, что не будет больше прелести полета, и что земля – это просто большая грязная дорога, на которой лужи разинули свои жадные рты.
 Шальной ветер налетел на ветви деревьев, раскачивал их, стряхивая мокрое серебро дождинок на землю, и мчался дальше озябший и злой.
Сквозь мелкую сеть дождя, далекие абрикосовые деревья кажутся опушенные инеем. И странно видеть их таких нарядных у подножия угрюмого холма, у которого лишь макушка украшена бледно- зеленым венцом травы.
 Холм лежит огромный, насупившийся. Его щекочет дождь, а он никак не может отбросить от себя эту слезящуюся паутину. Издалека он похож на диковинного зверя, с маленькой приплюснутой головкой и огромными когтистыми лапами.
 Эти лапы придавили окрестные дома села, а острый бугристый коготь люди затупили, распахав под огороды. И лежит вековечный зверь беспомощный и мокрый. Схватило село капканом его когтистые лапы и не может холм поднять их и разорвать над собой мокрый студень облаков.
Дождь уходит на восток, унося с собой грузные черные тучи. Смотришь на небо и уже твердо знаешь, что завтра заполыхает яркое солнце, просохнут дороги, исчезнут слезы на абрикосовых и персиковых глазах цветов и начнется настоящий, теплый и пахучий апрель.

 Апрель 1969 г. с Лозово

Июньские рассказы старого острова
Утро на Тарханкуте наступает рано. Где-то на востоке заалеет неяркая полоска теплой зори, просветлеет небо, но море еще о чем-то сонно бормочет в своих ночных снах. Но пройдет всего лишь полчаса и оно, это огромное темно-синее живое существо, проснется, потягиваясь под теплыми лучами вышедшего на небесную вахту солнца.
Волны, разбуженные легким беззаботным ветерком, начнут рассказывать ему свои ночные сны. И ветер, пахнущий солью и терпкими морскими водорослями, полетит дальше, рассказывая деревьям и травам о том, что снилось ночью этому великому волшебнику-морю.
В пасмурный день, когда ветер налетает с суши, с ровных, как стол, тарханкутских степей, мелкие волны испуганными стайками устремляются в море, которое одновременно серое и светло-коричневое, покачивает где-то вдалеке черную рыбацкую лодку. Она, эта лодка, кажется неподвижной и одинокой, затерянной в безграничной водной хляби.
Вокруг нее только мрачно-серое тяжелое небо, над которым невидимым огненным шаром горит солнце. Редкая чайка низко и стремительно пронесется над волной, выискивая добычу, а потом взмоет вверх и пропадет, словно растворится в мрачном небе. Я иду по пустому пляжу, по щиколотку утопая в мелком морском песке, густо усыпанному ракушками и пучками почерневшей морской травы.
Обхожу обрывки пожелтевших газет, окурки сигарет, огрызки яблок, сливовые и абрикосовые косточки. Все, что оставили после себя безалаберные варвары-отдыхающие, забравшие солнечное тепло и ласковую прохладу моря.
Без людей пляж кажется одиноким и грустным стариком, которого покинули дети и внуки, оставив одного коротать свои тягучие грустные дни. Только одни чайки своими пронзительными криками отвлекают его от печальных дум. Птицы проносятся над ним, кивая своими серо-белыми головками и приветливо помахивая крыльями.
Старик-остров хмурит свои седые ковыльные брови, и опять погружается в воспоминания. Ему почему-то сегодня не хочется слышать даже приветливых птичьих голосов. Он редко в летние дни остается один на один со своими мыслями и воспоминаниями.
Да, он может многое вспомнить— этот старый остров. Может быть то время, когда он был обыкновенным морским дном. И вместе с солнцем и звездами над ним проплывали волны. Тогда он не знал и не ощущал вкуса соленого морского ветра, насквозь пропахшего ароматом невиданных далей и стран. Никогда еще старый остров не знал столько сказок и удивительных историй, сколько услышал потом от бродяги-ветра.
Тогда, в далеком-далеке, он любовался чуть заметной пляской волн на серебряном куполе над собой, и водное пространство наверху заменяло ему небо. Оно было серым по утрам, зеленым днем и черным ночью. Иногда в яркие лунные ночи спокойная поверхность моря казалось высеребренной диковинным магическим светом волшебной луны.
Уже тогда будущий остров, взирая на этот необычный серебряный купол, мечтал о том времени, когда он увидит над собой яркие крупные звезды. И этот день пришел.
 Однажды невиданная гигантская сила расколола морское дно и он, поднявшись над водой, стал островом.
Ласковые морские волны набегали на его каменную грудь и шептали ему слова, полные восхищения его молодой силой и красотой. И он был счастлив. Он любил и эти пенистые волны и голубое бездонное небо. И ветер соленый и упругий стал его лучшим другом. Он с хохотом гонял в поднебесье белые ленивые тучи, целовался с солеными морскими волнами и тоже был счастлив.
Так прошла молодость этого острова. Старость подкралась незаметно. Молодые говорливые волны уже не ворковали ему ласковые слова, в которых раньше было столько любви, сколько капель в море. Да и зелено-голубые глаза волн потускнели и стали серыми.
 Вместо ласковых слов они с ворчанием набегали на его песок. Теперь его не волновали лунные ночи и жемчуга звезд в ночном бархатном небе, и только его старый приятель-ветер все так же, как и раньше, рассказывал острову свои истории.
И вот однажды, когда теплый летний вечер закрыл своим огромным крылом небо, я услышал рассказ старого острова. Я сидел у небольшого костерка и смотрел на необузданный жадный танец огня. Было тихо и звездно.
Море спокойно чернело своей огромной спиной, и полусонные волны лениво набегали на песок. Я смотрел на оранжево - розовое пламя и слушал глуховатый голос старого острова. Этот голос был тихим, как дыхание ночного ветра, и далеким, словно свет звезд. В этот вечер остров рассказал мне одну из историй моря.
Это было очень давно. Жили на берегу моря смелые и гордые люди, которые поклонялись морю, но не боялись его даже тогда, когда огромные водяные холмы горбили черную спину водного исполина и пожирали утлые рыбачьи лодки.
Морю – этому огромному водяному богу люди прощали все, потому что оно отдавало людям свои богатства, оно кормило их. Был среди этих людей молодой рыбак по имени Руан. Высокий, белокурый с глазами цвета полуденной волны, он был немного странным с точки зрения людей своего племени.
Каждое утро, как только сквозь облака проступала алая улыбка зари, его легкий челн скользил по золотистым волнам. Они бились о борта лодки, приветствуя его.
Руан выходил за рыбой. Его невод, заброшенный далеко в море, почти всегда был наполнен живым серебром. Он отсыпал в корзину немного этого трепещущего серебра, а остальной улов отпускал обратно в море. И море ласково улыбалось ему всеми цветами радуги. Оно любило щедрых людей. И волны шептали что-то нежное, катая на своих спинах солнечных зайчиков.
Была среди этих неугомонных и веселых своих сестер одна волна — любимица Ветра и Воды. С белой пенистой косой с зелеными прозрачными глазами, в бирюзовом морском сарафане она весело резвилась на водном просторе, раскачивая рыбацкие лодки и погоняя рыбьи стаи.
Эта волна очень любила Солнце, и всегда первая встречала его восход и первая надевала на себя малиновую мантию восхода. Как-то раз, резвясь вместе с сестрами, она приблизилась к одинокой рыбацкой лодке и, играя, начала раскачивать ее.
Рыбак, выбиравший сети, не нахмурился, а просто весело крикнул, выпрямившись во весь свой немалый рост: «Эй, красавица, полегче! Не то вся рыба уйдет в море!»
Волна взглянула на рыбака своим зелеными глазами, и встретилась с голубым огнем его веселых глаз. И вдруг ей захотелось вечно смотреть на это голубое пламя. Но подружки-волны подхватили ее и они все вместе умчались прочь.
Но с тех пор не могла забыть Волна этих веселых глаз, и хотя по-прежнему казалась беспечной, но невольно ее глаза искали в безбрежном морском просторе одинокую рыбацкую ладью. Долго не могла встретиться Волна с молодым красавцем-рыбаком, но вот однажды ей улыбнулось счастье.
Как-то надумал их старый отец Нор — Могучий Ветер разгуляться на морском просторе, покачать своих дочерей на огромных морских качелях. Взвился он в небеса, созвал все тучи, и закрыли они солнце. Почернело море. Словно свинцовой тяжестью налились волны, выросли, как крепостные валы, и понеслись к берегу, где люди суетливо оттаскивали на берег свои лодки.
А те, кто был в море, на всех парусах, помогая себе веслами, устремились к спокойной суше. И только Руан направил свою лодку в открытое море. Он любил шторм за его силу и ярость, за то, что в этой схватке с морем, можно было проверить свою удаль и отвагу.
Молодой рыбак любил, когда соленый ветер окропляет лицо морской влагой, зло свистит в снастях и гнет мачту. Молодая сила бродила в нем и рвалась наружу. Хотелось чего-то необычного, яркого, трудного и Руан все дальше уходил от берега...
Море с каждой минутой темнело, и волны, наваливаясь свинцовой силой, высоко подбрасывали лодку к такому же тяжелому и мрачному небу. Темнота неожиданно быстро закрыла своими широкими черными крыльями море и землю.
Казалось, что и в черном небе тоже бушевал шторм. Огромные тучи, как волны, наползали друг на друга, и от их столкновения оглушительно раскатывались удары грома, и молния метала в пучину страшные сиреневые стрелы.
Ветер уносил лодку Руана все дальше и дальше в море. Она беспомощной щепкой вертелась среди кипящей стены волн и постепенно заполнилась водой. Когда стало ясно, что лодку не спасти, Руан, не раздумывая, бросился в черную воду и поплыл к берегу.
Он долго греб к невидимому в темноте спасительному берегу, пока, словно налитые свинцом руки, могли раздвигать бугристые волны. Последний раз он взглянул на небо, грозно рыкающее громом и залитое неживым светом молний и вдруг в разрыве тяжелых туч увидел маленькую яркую звездочку. Она катилась по небу и словно звала его за собой.
Собрав все оставшиеся силы, Руан рванулся из затягивающей его морской пучины. Он не видел, как сзади на него надвигалась огромная волна. Но она не накрыла его, а, подхватив, стремительно понесла на своем пенистом гребне прямо к берегу....
Когда первые лучи солнца пробежали по влажному морскому песку, то увидели на нем молодого рыбака. Это был Руан. Он остался жив, но почти лишился сил и не мог шевельнуть, ни рукой, ни ногой. Его нашли и перенесли в свою деревушку местные рыбаки.
Шли дни. Руан окреп и вместе с ними стал выходить в море. Но странное чувство не покидало его: он никак не мог поверить в свое неожиданное счастливое спасение. В его ушах сквозь вой ветра и рокот разгневанного моря звучали чьи-то слова: «Я спасу тебя! Жди меня каждый вечер на берегу..»
Руан лишился покоя. Каждый вечер выходил он на пустынный берег и вслушивался в непрерывный шум моря. Так стоял он порой до глубокой ночи, то вглядываясь в темную даль моря, то рассматривая алмазные узоры, выложенные звездами, пытаясь по ним прочесть имя той, чей голос произнес: «Жди меня!»
И вот однажды, когда Руан лежал на остывшем песке и смотрел на высокие созвездия, в ночной тишине послышался шум набегающей большой волны. Привлеченный этим звуком, молодой рыбак посмотрел в море и, удивленный, застыл на месте.
На берегу на морском, влажном песке стояла прекрасная девушка в длинном платье, отсвечивающем серебром. Коса, цвета морской пены, была пышной и длинной и почти касалась земли, а глаза были темно-зелеными и в них, словно молодые звездочки, прыгали веселые искорки.
 – Здравствуй, Руан! – произнесла странная незнакомка, голосом, который рыбак не мог забыть с той памятной ночи. Пораженный ее красотой, юноша молчал.
 – Что же ты молчишь, – улыбнувшись, произнесла девушка, и зубы ее блеснули как драгоценные жемчужины. Руан заворожено смотрел на нее, не зная, что сказать и, наконец, произнес: «Назови мне свое имя, красавица?»
 – Мое имя выложено на небе звездными узорами. Посмотри внимательно и ты прочтешь его. Он поднял глаза к черному бархатному небу и вдруг увидел выложенное звездами слово—«Зея».
 – Так тебя зовут Зея? – глядя в необыкновенные глаза девушки, спросил Руан. – Я не ошибся?
– Нет, не ошибся. А теперь послушай мою историю. Мой отец был рыбаком. Он, как и ты, ходил в море и часто брал меня с собой. Однажды меня увидел сын Посейдона Ополис и влюбился в меня. Но я не ответила на его чувство, и тогда он со злости превратил меня морскую волну.
Он снял с моего пальца золотое колечко и спрятал его в подводный грот. Тот, кто сможет достать кольцо и наденет его на мой палец, – освободит меня от злых чар. Только тогда я вновь стану обычной земной девушкой.
Выслушал Руан рассказ Зеи и решил сделать все, чтобы помочь морской красавице.
 – Я постараюсь достать твое кольцо, – сказал рыбак, – но где мне тебя искать?
 – Встретимся через два дня здесь же в полночь. А в поисках кольца тебе поможет мой другдельфин Аир. Жди его завтра на заре. Прощай!
С этими словами красавица шагнула в море и исчезла. Почти всю ночь не сомкнул глаз Руан, думая о девушке, и только под утро забылся крепким сном в своей лодке, которая была привязана к свае причала. Но вскоре его разбудили глухие удары о бор лодки. Рыбак открыл глаза и с удивлением увидел, что вокруг лодки кругами ходит крупный дельфин. Руан все понял.
 – Аир, – позвал он дельфина и тот, высунув серую лобастую голову из воды, затрещал что-то на своем только ему понятном языке. Но молодой рыбак все понял. Он сел за весла и поплыл вслед за дельфином к Старой скале.
Солнце еще только вставало из своей теплой колыбели, и первые лучи его золотистым огнем подпалили край горизонта. Море было тихим и мерно дышало своей огромной серо-зеленой грудью. Волны, не потревоженные игривым ветром, спокойно спали.
 Вскоре Руан добрался до Старой скалы. Дельфин подошел к борту лодки и, оперевшись на хвост, стал пританцовывать вокруг нее, словно приглашая рыбака вместе покружиться в воде. Руан начал готовится к погружению.
Он обвязал вокруг пояса длинную крепкую веревку, другой конец привязал к лодке, чтобы не потерять место ее стоянки, и прыгнул за борт. Не успел он вынырнуть, как рядом показалась темно-коричневая, гладкая спина дельфина. Рыбак ухватился за широкий спинной плавник Аира, и его новый друг потянул его за собой, направляясь к одному только ему известному месту.
Вдруг он остановился и закружил на месте. Руан понял, что сейчас они уйдут на глубину. Он набрал в легкие как можно больше воздуха, и слегка шлепнул дельфина по спине. В ту же секунду Аир нырнул в подводную пропасть, увлекая за собой рыбака.
 Только огромное солнце, уже разгоревшееся в вышине, видело как маленькие человек и дельфин стремительно уходили в бездонную глубь моря. Огненное Светило, как истинный друг, помогало им, пробивая своими ослепительными лучами толщу морских вод.
Вскоре Руан разглядел огромный подводный грот, в центре которого был большой и плоский, как стол, камень. Дельфин тянул его прямо к этому диковинному мраморному столу, на котором лежало маленькое золотое кольцо с голубым сапфиром.
В долю секунды Руан успел подхватить кольцо и дельфин стремительно начал подниматься вверх, словно понимаю, как невыносимо тяжело человеку в этой враждебной для него подводной стихии.
Молодой рыбак уже начал терять сознание, находясь, долгое время без воздуха, когда Аир вынырнул из-под воды, неся на себе обессилившего человека, на мизинце которого сверкало золотое кольцо с ярко-голубым сапфиром...
А дальше все произошло, как и говорила Зея. Через день Руан надел ей на палец долгожданное кольцо, и она стала земной девушкой. Вскоре влюбленный рыбак женился на ней. Молодые стали жить в рыбацкой деревушке, и были счастливы. А мстительный злой Ополис еще долго искал Зею среди красивых зеленых волн, но так и не смог ее отыскать.
С тех пор прошли многие века, но следы необычной любви земного юноши и морской волны остались запечатленными в камне.
Обходя пешком самую западную оконечность мыса Тарханкут, и сейчас можно увидеть две рядом стоящие скалы. Это, навечно застывшие в камне и никогда не расстающиеся Руан и Зея.

 Крым.Тарханкут. 2001 г.

Июльский старик
К часам шести вечера вылинявшее летнее небо потемнело, укуталось тучами, грозно насупилось. Ослепительное солнце, которое уже три дня немилосердно жгло июльскую, истосковавшуюся по дождям землю, сейчас заблудилась в густых почерневших облаках и уже вряд ли выберется из этой тусклой ловушки. Где-то вдалеке приглушенно прокатился одинокий раскат грома.
Первый, робкий, он как бы пробовал свои силы. На какую-то секунду в белоснежно-свинцовых космах образовалась маленькая брешь и на приумолкнувшую землю спрыгнул маленький солнечный лучик.
Я поднял глаза к небу в надежде увидеть эту золотую стрелу солнца, но лучик уже пропал, и вместо него на меня глядело лицо облачного старика, с огромной бородой-тучей, занимающей пол неба. Она была густая иссиня-черная.
Облачный старик надул щеки и по земле зазмеились клубы дымной пыли. Согнулись деревья, небо пожелтело, и слабенькая розовая полоска от заходящего солнца потускнела и съежилась.
А старик все дул и дул, усмехаясь глухими раскатами грома, бросая пыль в лица людей и еще ниже нагибая верхушки деревьев. От такого порывисто-сильного дыхания клочья его тяжелой бороды разметались по всему небу и сама борода, словно вылиняла по краям. Седые пряди ее оторвались и уносились вдаль, теряясь из вида.
Старик пытался поскорей выжать свою дождевую бороду, но у него не получалось: как он не старался – всего лишь несколько капель упало на сухую пыльную землю. Сердясь и негодуя, старик что-то шептал своим далеким громовым голосом. Но люди уже не боялись его. Они смело ходили по земле не прячась под зонтиками и крышами, они смеялись в глаза злому неудачливому старику, облачное лицо которого побелело от натуги.
Постепенно он затих. Поредевшая седоватая его борода застыла, раскинувшись на пол неба. И только где-то в самом отдаленном уголке его слышалось досадливо громовое покашливание. Казалось, что старик обиженно сопит и, кряхтя, укладывается спать, чтобы за ночь собрать подвластную ему дождевую рать и утром напасть на сухую землю.
Утром ослепительное солнце встало на свой обычный пост и принялось ласкать землю знойными руками, позабыв о вчерашнем грозном старике с его лохматой мокрой бородой. Оно катилось по выцветшему небосклону, беспечно улыбаясь маленькой зеленой земле.
Так прошел почти весь день, а под вечер к солнцу незаметно подкрался старик-дождевик со своей густо-синей бородой и солнце, запутавшись в ней, пропало. А старик грозно блеснул яркими молниями глаз и так захохотал, радуясь своей победе над солнцем, что из глаз его брызнули крупные капли слез.
 Они тяжело забарабанили по пыльным дорогам, по траве, серому лоснящемуся асфальту и по живым, шевелящимся листьям деревьев. Наконец старик перестал смеяться и начал старательно выжимать свою бороду. С нее хлынули потоки холодной и чистой воды.
А внизу, на земле, деревья стояли притихшие, довольные, словно слушая то, что им нашептывали дождевые капли-путешественницы. Может быть они рассказывали мокрым темно-зеленым листьям о том, как хорошо лететь в небе и видеть все внизу. Или они жаловались на грозного старика, который стряхнул их со своей бороды, где им было так хорошо вместе со своими сестричками-каплями, а вот сейчас они должны упасть на эту сухую землю и исчезнуть в ней.
Листья, слушая их жалобный шепоток, отвечали дождинкам: «Ну что вы грустите, глупенькие! Вы упадете на землю, напоите ее и дадите жизнь нам, листьям. А мы расскажем о вас нашему другу ветру, который прилетает к нам по утрам. Тот поведает о вас вашему старику-дождевику, и он пришлет к вам ваших сестричек».
И капли скатывались с листьев, вытягивались, делаясь тоньше и прозрачней, словно нехотя разрывали свои крепкие объятья с освеженными, бархатистыми листьями. Они были довольны и спокойны. Теперь они знали, что их коротенькая дождевая жизнь кому-то была нужна.

1970 г. Кишинев

 Сентябрьская ночь
Я люблю ночное осеннее крымское небо. В эту пору звезды низкие, ярко-отчетливые. Они мерцают с огромной высоты и, кажется, медленно опускаются вниз все ниже и ниже и шепчут что-то, словно хотят рассказать о том, что невыносимо удерживать им в одиноком молчании.
Надо уметь слушать звезды, и может быть, вы услышите то, что услышал я осенней теплой крымской ночью на Тарханкуте, когда надменная тусклая луна еще не вышла на свою бесконечную заученную небесную дорогу.
Звезды в это время крупнеют и светлеют и гнутся к земле, как налитые живительным соком спелые яблоки. С земли отчетливо видны их бесконечные алмазные узоры, прострочившие черное бархатное полотно ночного неба.
Я вслушиваюсь в высокий звездный шепот. Едва уловимый он мягко переливает слова:
«Кто-то, когда-то по небу промчался, стряхнув с колесницы алмазную пыль, с тех пор Млечный Путь над землею остался - это вроде бы сказка, а вроде бы быль….»
– Слушай, человек, – шепчет невидимая Звезда, – я расскажу тебе печальную повесть о любви. Это было так давно, что твоим глазам никогда не рассмотреть эти годы, окутанные сединой лет, пусть бы они светили ярче солнца. Тогда жили в небе вечно холодном и тихом, спокойном и туманном Звездный царь Заторий и его нежная и чистая, как утренняя звезда, дочь Гуалла.
Любил суровый и холодный царь свою единственную наследницу. Часто совсем еще маленькой, мчал ее на своей колеснице по темно-сиреневой спине вечереющего неба и нежно гладил ее мягкие волосы. Далеким щемящим громом отдавался в небе топот его быстрокрылых скакунов, и хрустальным звоном пели колеса его золотой колесницы.
Как быстрые спицы в скоротечном колесе времени промелькнули годы. Выросла Гуалла, а властный Заторий постарел. Седой лунный свет навсегда окрасил его пышную бороду в цвет старости. Но не переставала каждый вечер с тем же хрустальным звоном проноситься по небосклону его легкая колесница.
Только теперь в ней стояла одна прекрасная Гуалла. Летели вперед быстроногие звездные кони, пропадали в темной ночи тусклые звездочки, мчалась Гуалла в радостном вихре вечного движения.
Но вскоре и стремительный бег чудесной колесницы перестал радовать дочь Затория. Сердце ее – холодное, звездное ждало чего-то необычного, никогда ранее не ведомого. Ждало и стучало сильно и ясно, как стучит в ночи звездный дождь.
Однажды, когда ее притомившиеся кони опустив гривы, усыпанные звездной пылью, тихо брели, сойдя с привычной дороги, увидела Гуалла юношу. Печальный и задумчивый сидел он и не слышал, как подошла к нему девушка. Это был прекрасный Тарид – юноша с золотистыми глазами и горячим сердцем, в котором бился кусочек солнца.
Так встретились Тарид и Гуалла.С тех пор видели их много раз старушки-звезды, идущих туда, откуда восходило солнце. Юноша хотел показать ей страну, из которой он пришел. Но сделать этого не успел. Молодой глупый месяц, ревнивый, но не любимый Гуаллой, донес об их встречах суровому Заторию.
Разгневался старый царь. Вскочил на свою колесницу, прикрикнул на верных коней и понеслись они по небу, распластавшись, словно крылатые змеи, догонять влюбленных. А те шли спокойно взявшись за руки и думая друг о друге. Теперь в их сердцах горел ровный огонь любви и им было все равно, кто первый зажег его. Этот горячий сладостный огонь согревал их, указывал дорогу в ночи.
И все же настиг их Заторий. Тусклым холодом сверкнули его очи и не стал он сдерживать своих небесных скакунов, промчавшихся между Таридом и Гуаллой. Жестокой была месть властного отца. Превратил он их в яркие звезды. И чтобы уже никогда не воссоединиться влюбленным, бросил между ними Млечный путь.
Иногда в глубокую полночь, когда на небе нет месяца, можно увидеть, как Тарид и Гуалла протягивают друг другу руки созвездий, но никак не могут соединиться, перейти бурную звездную реку – Млечный путь».
Пораженный, слушал я эти тихие слова и не мог оторвать взгляда от мерцающих на небосводе звездных искр. Глаза искали среди них те две искорки, которые зажгла Вечная любовь и которые будут вечно светить звездным огнем, напоминая людям – берегите свою любовь.

 Сентябрь 1975г. Крым, Тарханкут

 Октябрьский день
Для многих этот день был обычным осенним днем с ярким солнцем с холодной далекой голубизной неба, с теплым, но уже резковатым ветром. Для меня он был особым. Этот день раннего и мягкого октября был моим Днем рождения.
Я стою на склоне холма, по которому во все стороны разбежались виноградники. Сегодня мы убираем урожай. Мы – это я и мои ученики – пятиклассники местной школы. Они сноровисто снуют вдоль рядов, ловко обирая лозу и наполняя виноградом большие ивовые корзины. Это дело знакомо им сызмальства.
Иссиня-черные крупные ягоды «фраги» висят под лозой, сбившись в тугую крепкую гроздь. Пожухлые резные листья обвисли. Им уже не возродиться к жизни под остывающим октябрьским солнцем.
С ореховых деревьев, наполовину голых, наземь валятся последние плоды, ловко маскируясь в опавших листьях. Когда, проходя под деревьями, наступишь на орех, треснет его сухая тонкая скорлупа, больно ойкнет он своим надтреснутым голосом, и только тогда разглядишь его, желтеющего из-под скорлупы своим спелым нутром.
Я сижу на невысоком пригорке, обросшим густой темно-зеленой травой. Сижу и думаю. В свой день рождения человек чувствует себя совсем иначе, чем в другие дни. В такой день с особым пристрастием оцениваешь то, что осталось за плечами, вне настоящего и будущего—все в прошлом. В такой день еще внимательнее оглядываешь настоящее и всматриваешься в будущее, стараясь, в его неразборчивой дали, разглядеть то, что уготовано тебе.
Вокруг меня в золотом звонком воздухе, носится непоседливый, с запахами отдыхающей земли и спелого винограда, ветер. В его песне, смешанной с ребячьими голосами, наверное, поется о том, что хорошо видеть мягкое солнце, брать дары земли и просто ходить по этой земле. Незатейливая песня ветра. Это голос самой природы, голос высоких холмов, и пока еще зеленых, но уже кое-где побитых желтизной деревьев.
Мои ученики разбрелись по склону с ведрами и корзинами. Они смеются чему-то своему, ребячьему, чему уже, наверное, никогда не улыбнется взрослый человек, забывший свет детства. Они улыбаются посиневшими от винограда губами, и спешат вдоль рядов, ловко обрывая тяжелые спелые гроздья.
Я иду вверх к дымчатой, сиреневой вершине холма. Этот холм очень старый. Его плешивая, не вспаханная лысина криво изрезана глубокими оврагами с белесыми глинистыми стенками. Деревья подступают к краю оврага, теснятся кучкой около него, но перешагнуть боятся.
Иду еле заметной, затянутой травой тропинкой. Сбоку наступает на меня желтое войско высохшей кукурузы, шелестящее на ветру своим жестяными сухими листьями. Почти вплотную подбежав к ним, тропинка вдруг отпрыгивает от их тесных рядов и жмется к темно-зеленым живым шатрам виноградников.
Я поднимаюсь выше. Солнце тянется ко мне, лаская своими горячими руками. Приближаются ярко-белые, тонкие облака. Они похожи на паруса огромного фрегата. Буйный озорной ветер сорвал их с невидимых мачт и забросил в голубую высь неба.
Я, поручив своих пятиклассников заботам коллеги, ухожу наверх. Подальше от голосов, нудного колесного скрипа каруц, рыжих волов с их мокрыми милыми мордами и грустными фиолетовыми глазами.
Вверху меня ждет холм. Старый, поседевший от долгих веков, он подставил свою гигантскую грудь солнцу, и каждый год вскармливает раскинувшиеся вокруг сады и виноградники. И они не остаются в долгу, украшая своими лозами, ветвями и листьями его старческое лицо, Оно, изрезанно заросшими окопами и воронками, словно шрамами прошедшей по нему войны.
Я иду к нему. Я слышу его голос, который сверху доносит ветер: «Что, человек, разве не огромен я и не хозяин здесь? Разве не я ближе всех к солнцу?»
Я поднимаюсь все выше и выше. Я иду поспорить с ним и кричу: «А разве не я, человек, вспахал тебя. И разве не ты служишь мне, одаривая морем фруктов и овощей, зерном и виноградом….»
Мой крик, как шепот. Наверное, самодовольный старик не слышит меня. Я кричу еще громче: «Ты мой вечный пленник! Хочешь, я стану выше тебя?»
Он молчит, понимая, что спорить со мной ниже его достоинства. Усмехается, глядя сверху на маленького человека, карабкающегося к нему на лысину, и ловко опутывает мне ногу гибкой лозой, подстегивает серебристым прутиком полыни, цепляется ветками кустарников.
Я упорно лезу наверх. Ноги тонут в сухой земле вспаханного поля, налетающий ветер путает волосы, застилает ими глаза и уносится прочь, прячась за мощными стволами старых орехов.
Я упрямо лезу наверх, чтобы стать выше старика и взглянуть на лежащий внизу мир его древними глазами. Перескакиваю овражки, переступаю через колючие кустики молодой акации. Сердце стучит гулко и ровно, торопит меня вперед к вершине.
Ноги чугунеют. Старик подменил мне их, подсунув свои стариковские, чтобы я не добрался до него. Ну, уж нет! На этот раз наше свидание состоится.
Я вспоминаю… Я хорошо помню этот день ровно год назад. Это тоже был мой день, и я тоже шел тогда наверх, но… не дошел. Старик кликнул на подмогу дождевые тучи и я, весь вымокший, должен был отступить.
До макушки упрямого старика осталось совсем немного. Ноги уже почти ничего не чувствуют. Я переставляю их, как механический робот, и бреду вперед. И вот наконец-то вершина! Я оглядываюсь по сторонам. Подо мной разноцветным шатром раскинулись холмистые Кодры.
Яркое солнце и октябрь, казалось, приберегли для меня все лучшие краски природы. По небу плыли огненные, жгуче-рыжие облака, багряные по краям. В этом небе бушевал пожар осени. Невидимый огонь поджигал деревья от корня до верхушки, лениво карабкаясь вверх.
Зеленые листья сначала наливались густым желтым светом, переходящий затем в раскаленный багровый, потом затухали, скручивались и облетали на землю, покрывая ее шуршащим слоем лиственной золы.
Это пожар не обжигал меня. Я стоял над ним, а над головой были только Солнце и небо, которое можно сравнить с одним только Небом. Солнце, вечное золотое солнце родило сегодня Мой день, так же просто, как родило однажды первый день Земли.
Оно катилось слепящим колесом света, убегало вдаль за такие же огромные холмы, как и мой старик, туда, где ждали его люди. Ждали это великое и живое чудо, которое рождало их дни, как родило мой сегодня, как родило саму жизнь, которая не умрет, пока будет Солнце!

Село Лозово. Октябрь 1969 г.
 Ноябрьское солнце
Ноябрь в этом году выдался мягким теплым, чем-то напоминающим апрель. Без дождливый, но хмурый, с низким серым небом, с редкими мелькающими сквозь ночные изорванные тучи, холодно-ясными звездочками.
По утрам с холмов, сдавивших село в цепком полукольце, сползал слоистый молочный туман и долго висел над окраинными домами, давя своим мутным холодным плечом на красно-оранжевые крыши. Потом он нехотя уползал под них в стога из кукурузных стеблей, чтобы с рассветом вновь повиснуть над селом и умереть до следующего дня.
Однажды ранним ноябрьским утром, когда небо еще не голубеет в вышине, когда оно еще дымчато-сизое, бесстрастное, не стряхнувшее до конца бледную наволочь долгого рассвета, вышел я за село.
Оно уже просыпалось, вместе с хриплыми песнями петухов, нудным мычанием коров и испуганными дымками из печных труб. Я шел, поднимаясь вверх по извилистой пыльной дороге к старой мельнице, когда-то домовито скрипящей, рождающей в своем чреве белый теплый и живой ручеек муки, а теперь навсегда застывшей на высоком пригорке.
Это старость и стремительное время остановили навсегда ее жизнь, которая сохранилась только на конце потрепанного годами мельничного крыла. Оно замерло на половине своего пути в манящее небо и теперь пело на ветру скорбную песню старости.
 Почерневшие от времени стены, по которым барабанили теплые июльские дожди и стекали холодные слезы осени, сейчас по-стариковски запахнулись в теплую зеленую шубу мха и доживают своей век, подслеповато посматривая из-под нахлобученной крыши на лежащий внизу мир.
Я иду встречать Солнце. Оно должно быть за молчаливым сонным гребнем холма. Я хочу встретить его на вершине, чтобы быть ближе к нему и увидеть огромное светило рядом с собой. Дорога с мокрым, пропитанным туманом песком, вязко липнет к ногам. Отталкиваю ее от себя и спешу вперед.
Она круто карабкается вверх, осторожно змеясь мимо грузно нависших с двух сторон земляных насыпей, со стайкой темно-серых, легких деревьев.
Давно сбросив свой живой, цветной сарафан осенних листьев, они сжались, приготовились к зиме, а ее все еще нет. Вместо студеной поземки, их стволы обнимают влажные лапы сырого тумана и c веточек катятся хрустальные легкие слезы.
Я шагаю вперед, торопясь, чтобы увидеть Солнце, которое уже розовеет у далекого горизонта. Я спешу, ноги тяжелеют, дыхание сбивается, но я не сбавляю темпа. Что для меня, двадцатитрехлетнего крепкого спортсмена-борца, этот подъем! И вот я почти у вершины.
Но не успеваю я сделать несколько шагов, как Солнце опережает меня, разорвав своим ослепительными лучами раннюю хмарь ноябрьского рассвета. И все мгновенно преображается, залитое живым золотым светом. Становится теплее и спокойнее на душе. Я – на вершине холма и я счастлив, что не проспал такое маленькое чудо – рождение Солнца!
Золотое, катящееся ослепительным колесом солнце заставляет мечтать молодых и вспоминать старых, На веранду своего, одиноко стоящего на пригорке дома, вышла старуха, согнутая пополам временем и тяжестью своих девяноста лет. Глубокие, резкие морщины оставил на ее лице безжалостный нож старости. В слезящихся, бесцветных глазах, застывшее, скорбное ожидание смерти. Почерневшее лицо ее высохло, лишь один крючковатый нос не уменьшился и хищно смотрит вниз.
Старуха сидит на растрескавшемся, старом табурете. Между ног, путаясь в кистях вылинявшего платка, примостилась железная клюка. Ее загнутая рукоять молодо поблескивает, отполированная натруженными пальцами старухи.
Золотой, играющий луч солнца, застыл на платке и старается своим живым светом закрасить седую старушечью прядь. Она сидит молча думая свою тяжелую, невеселую, как сама старость, думу: «Скоро зима. Пережить бы ее, и хватит бременить землю…. Да и старик давно заждался. Сколько лет уж один лежит…»
Старуха уже и не помнила сколько лет назад умер муж. От яркой ровной ленты памяти остались разорванные, мутные клочья воспоминаний. Как будто со дна глубокой и темной реки поднялось самое дорогое: большой свежий луг, кругом все зелено и несет ее муж на сильных руках. Ворот его расшитой белой карпатской рубахи широко распахнут, он улыбается. Густой шапкой — черные волнистые волосы, а лица нет… Стерло в памяти безжалостное время молодое лицо мужа. А было это перед самой свадьбой…
Уже сговорились обо всем молодые, да ее отец встал поперек. Не из богатых был жених, хотя слыл трудолюбивым и мастеровитым. А хотел видеть домнул Тудор своим зятем рябого Мирчу Сабоша – сына богатого мадьяра Кароля, который держал винокурню, да и скота его немало паслось по окружным холмам. Хоть и любил Тудор свою дочь, но как кремень был: если, что решит – ничем это из него не выбьешь.
И тогда решили они с Ионом бежать из родного прикарпатского села в Молдову, поближе к Кодрам. Так и сделали. В большом молдавском селе дом поставили и троих детей вырастили. Горькая судьба двум сыновьям досталась. В сорок четвертом на войне полегли, в далекой Пруссии, а младшая – дочь Саша всю жизнь рядом с ними прожила.
 …Размотала кудесница жизнь свой разноцветный клубок дней, да обесцветила старость эти непрочные нити. Молча сидит старуха. Солнце укутало теплым, сотканным из золотистых пылинок, воздухом ее лицо и плечи, а ветер, словно маленький шаловливый котенок, поигрывает концом старого платка, или смирно лежит у ее ног ласковым дряхлым псом, разучившимся лаять.
 «Ишь, тепло-то как... Ну, прямо весна…» Свет слепит старухе глаза, Думать неохота и тяжело. И она опять роется в забытом сундуке памяти. Чему-то хмурится, чему-то чуть заметно улыбается уголками сухих губ. Потом эта улыбка гаснет, точно выгоревшая церковная лампада и старуха опять сидит молча, посматривая на проходящих сельской улицей людей, и рассуждая о них с высоты своей старости, судя и милуя их, идущих той же тропой жизни, которую уже почти всю прошла она...
Солнце пропадает. И лицо старухи, покрытое до этого живой золотистой краской, темнеет и сохнет, становится похожим на лики святых, нарисованных на иконах маленькой деревенской церкви, недалеко от ее дома.
Светило уходит своим широким огненным шагом на запад, унося с собой тепло и яркий волшебный свет, который заставил старуху вспомнить, то, что казалось навсегда забытым, затерянным.
Она тяжело шаркает ногами, опираясь сухеньким легким телом на отполированный ладонью металл, и сходит с веранды. Она не может разогнуться и смотрит из-под платка своими усталыми за долгую жизнь глазами за улетевшим солнцем. Старуха благодарна ему за разбуженную на время память, за искру молодого счастливого воспоминания. Губы ее еще что-то шепчут непонятное и ласковое, но шепот растворяется в осеннем воздухе и затихает…
 Вечером с холмов, превратившихся в неясные темные туши, сползает на село темнота. Она ползет медленно, густея с каждой минутой плотно обволакивая каждое дерево, каждый дом, закрашивая своей черноватой краской бледное пустое без звезд небо.
Над селом вспыхивают желтоватыми земными звездочками фонари. Они весело подмигивают друг другу, словно здороваются, заступая на ночной пост до самого утра. Потом всю ночь они будут разговаривать между собой, отпугивая своим светом темень ноябрьской ночи, вспоминать день и слепящее солнце, которое оставило их дежурить в ночи и стеречь свои огненные кусочки в их стеклянных телах. И фонари будут гордиться этим и всерьез думать, что утром от их света зажжется само солнце.
Вечерний ветер прилетит рассказать засыпающим деревьям свою ночную сказку. Они будут слушать ее, покачивая от удивления голыми ветками и удерживая этот ласковый голос ноября, легкий и зыбкий, такой же непостоянный как свет луны, бродящей где-то среди косматых ночных облаков.
Наконец хозяйка ночного царства выберется из цепких объятий туч и величаво покатится в середину неба в своем бледном оранжевом ореоле. Потом и этот ореол исчезнет, растворившись в светлом ночном небе, будто сотканном из бледных лунных лучей. Звезды тоже побледнеют, уменьшаться и почти перестанут удивленно мигать, забравшись в далекую залунную высоту и разбредясь по ней стадом маленьких алмазных овечек.
А здесь, внизу, на земле, маленькая деревянная церковка, почти не выделяясь на фоне размытого неба, дремлет вместе со святыми, ангелами и херувимами. На кончике ее легкого золоченого креста осторожно присела любопытная молоденькая звездочка, поглядывая на умирающие в домах земные желтые звезды, которая гасила своими холодными пальцами ноябрьская ночью
Уходил куда-то вверх, за ночные студеные облака, прожитый ноябрьский день, унося с собой людские радости и горести оставляя в памяти и во снах людских свой немеркнущий след, который когда-нибудь обязательно проступит в будущем, отогретый волшебным теплом солнца.
 Лозово, 1969 г.

Декабрьская сказка
Первый день зимы ничем не отличался от последних ноябрьских дней. Солнце уже забыло выглядывать из-за мрачно-тяжелых туч. Они днем и ночью были хозяевами неба. Никуда не двигаясь, изредка кропили дождями готовую к холодам землю и своей свинцовой тяжестью давили на верхушки деревьев.
По утрам с этих низких туч осторожно сползал туман и крадучись, как лазутчик, полз вниз. Его расплывшееся тело липло к упругим стволам деревьев, плотно забивалось в пустеющие овраги, которые казались до краев заполненными серо-белым молоком.
Когда наверху, над этим мрачным покрывалом туч, разгоралось невидимое солнце и слабый бледный свет его просачивался сквозь них, то тучи чуть слышно шелестели мельчайшими каплями дождя, приказывая туману уползать под их надежный серый щит.
Старуха-осень доплакивала свои последние слезы. Два дня подряд они бежали по стеклам домов и те плакали вместе со старухой-оенью. Земля не принимала ненужный дождь и большие лужи стояли на дорогах морщась под ветром и недоумевая: «Зачем мы нужны здесь?»
Липкая холодная земляная грязь на разные лады, но одинаково противно чавкала под ногами людей тоже сознаваясь в своей ненужности и ждала первых морозов, чтобы превратиться в темно-коричневую каменистую крепь.
Дома отяжелели и потемнели под долгим дождем. Казалось, что они еще более осели и ушли в землю, словно нахохлились, терпеливо пережидая этот шабаш дождевых ведьм. А те хохотали сверху и услужливый продрогший ветер разносил этот хохот над землею. На ней метались из стороны в сторону, не имея возможности бежать, промокшие до корней деревья и кусты.
Люди посматривали наверх, покачивая головами и сокрушались: «Ну и зима! Так чего доброго и Новый год под зонтиками встречать будем! Разве это зима… Вот в прошлом году была зима…» И они начинали вспоминать что было в прошлом году. А в прошлом году было тоже самое – тот же дождь и та же дорожная грязь.
Вообщем, досталось запоздавшей зиме от людей. А она уже стояла за их спинами и усмехалась, прощаясь со своей сестрой осенью и поглядывая вниз: где бы получше и поровней бросить свое легкое белое снежное покрывало.
Третьеклассник Василика сидел у запотевшего, залитого дождем окна и смотрел как прозрачные холодные капли, оставляя за собой извилистую дорожку, ползут вниз, сливаясь там в крохотный ручеек и пропадая навсегда. Большие оливково-черные василикины глаза были влажны и печальны и казалось еще немного и из них покатятся такие же светлые капельки как и за окном.
Дома никого не было. Отец с матерью ушли на колхозное собрание, а старший брат Санду со своей скрипкой сидел на занятиях в музыкальной школе. Уроки Василика выучил, большие свои сапоги, доставшиеся от старшего брата, помыл и сейчас смотрел в окно на мокрые озябшие деревья и на лужи, важно надувшиеся водяными пузырями.
В комнате было тепло. Уютно желтела под потолком маленькая электрическая лампочка, нагоняя сладкую дрему и мальчик мечтал о том, что хорошо бы стать таким как, занимающийся в секции борьбы, Петря из восьмого «В». Стать высоким и сильным, чтобы никого и ничего не бояться.
Или о том, что скоро придет отец и принесет ему маленький блестящий фонарик. Когда ему станет грустно он включит этот фонарик и по стенке запрыгает веселый желтый зайчик…
Василика грустно вздохнул, встал со стула и пошел собирать книги в школу. На письменном столе лежал раскрытый учебник географии. Его оставил старший брат, наверное, не успев выучить урок.
Мальчик взял книжку, залез на кровать, листая плотные скучные страницы без иллюстраций.
 Но вот начали попадаться картинки. Пустыня.. . Желтые-желтые, прокаленные солнцем песчаные холмы, чахлые кустики и над всем этим знойным миром – яркое голубое небо. От этой картинки Василике стало еще теплее и скучнее, и он поспешно начал листать страницы дальше.
Промелькнули густые, темно-зеленые непроходимые тропические леса. Потом стройные хвойные, с медными стволами сосен. И уже в самом конце учебника ему попалась большая красивая картинка с подписью: «Полярная ночь».
Всюду, куда не взглянешь, лежал снег, с изумрудными от мороза иголочками. Глыбились торосы, словно закованные в ледовые панцири спящие великаны, а в черном молчащем небе мерцали яркие звезды. В стороне от звезд, чуть ниже, во весь горизонт, холодно горело разноцветное полотнище северного сияния. Оно мягко расползалось по всей картине, застилало перламутровым светом глаза.
Веки у Василики отяжелели, а в глазах поплыли радужные круги, что-то вдали однообразно и протяжно засвистело и вдруг мальчик увидел, что из озаренной полярным сиянием дали появился какой-то огромный мутный снежный клубок, застилая свои шлейфом и небо и землю.
Испугался Василика, оглянулся назад, а бежать некуда: кругом снег, снежные горы да еще и ледяные глыбы. Стоит он ждет, а сам от страха дрожит. Вот уже близко подлетает клубок и видит Василика, что это вовсе не клубок, а тройка сверкающих снежных коней.
Они впряжены в легкие полупрозрачные сани, расписанные невиданными зимними узорами и цветами, обрамленные хрустальными сосульками, большими и маленькими, а в них стоит красивая молодая женщина.
На голове ее ледяная, словно из горного прозрачного хрусталя, корона, которая вся так и переливается от зарева полярного сияния. Брови белые, тонкие и пушистые от инея. Стоит незнакомая женщина и улыбается, а глаза ее холодные и черные, как полярная ночь, и в них вспыхивают, словно далекие звезды, неяркие искры.
А рядом с ней стоит такой же по возрасту, как и Василика, мальчик. Стоит и на сосульке, как на дудочке, наигрывает какую-то звонкую и веселую песенку.
 – Здравствуй, Василика! – обратилась к нему красавица. А Василика и сказать ничего не может. Оробел. Смотрит во все глаза и молчит. А красавица улыбается и продолжает:
 – Ты не бойся меня. Я – Зима. Ведь ты же ждал меня, и я пришла…
 – А разве вы живая? – Все еще не придя в себя спросил Василика, а сам подумал: «Ну уж нет! Такого не бывает!»
Улыбнулась Зима, словно прочитала его мысли, и шагнув навстречу мальчику, сказала:
— Конечно, живая. Вот как этот цветок. Взгляни сам.
 И она протянула ему большой пушистый снеговой цветок. Его тонкие лепестки, чуть розоватые, подрагивали, опушенные по краям густым инеем. Был он легким, словно первый снег, и совсем не холодил руку. Чуть дохнул на него Василика и раскрылся цветок у него в руке, расцвел неожиданно.
 – Вот это да! – охнул от неожиданности мальчик, не отрывая глаз от чудесного цветка.
 – Мама, – вдруг раздался чей-то звонкий, похожий на звук серебряного колокольчика голос. – Я то же хочу такой же цветок!
Из ледяных саней выпрыгнул мальчик в сверкающем блестками пуховом тулупчике. Из-под шапки выбивались кудрявые белоснежные волосы.
 – Мама, мама, дай мне тоже цветок! – уже капризным голосом начал просить он и бросил наземь свои сосульки. Они жалобно-звонко охнули и разлетелись на маленькие алмазные кусочки.
«Ну и капризуля, – подумал Василика. – Такой бы в нашем классе только с девчонками дружил…»
Красавица Зима повернулась к нему и строго сказала:
—Декабрь, перестань капризничать. Ты уже не маленький. Иначе я больше не возьму тебя с собой на прогулку. Ты же видишь, что Василика не капризничает!
 – Хочу цветок!—Не унимался Декабрь, и из его светлых больших и холодных глаз выкатились две светлых чистых слезинки.
«А слезы точь в точь как дождинки на нашем стекле,— подумал Василика. Ему вдруг так стало жалко всхлипывающего Декабря, что он шагнул вперед, протянул снежный цветок и просто сказал: «На, возьми!»
Декабрь перестал всхлипывать и удивленно посмотрел такими же искрящимися, как у матери глазами, на Василику. Слезинки дрожали у него на глазах и в них, как в крошечных зеркальцах, отражались разноцветные всполохи северного сияния.
 – Спасибо, – ответил Декабрь и взял цветок.
 Слез на его глазах уже не было. Зима улыбнулась и погладила своей рукой Василику по голове. И рука у нее была теплая и мягкая, как у мамы.
 – Ты хороший и добрый мальчик. Скажи, чего ты желаешь?
 Василике стало неловко. Он никогда ничего не любил просить и сейчас не знал, что ответить.
—Проси ледяных алмазов и снеговых звезд,— холодно и неприятно проскрипел кто-то совсем рядом. От неожиданности мальчик вздрогнул и тихо спросил:
—Кто это?
 —Это я – ледяной торос!
 И вправду, голос доносился прямо из- под его ног.
 – А разве вы умеете говорить?—удивился Василика. Торос снисходительно и простужено засмеялся:
—Ха, ха, ха! Умею. Я все умею. Я – хозяин здесь. Все море у меня в плену. Бьется сейчас там внизу, проситься выйти, но я его не выпущу.
«У, какой противный!- подумал Василика.- Еще и хвалится. Нет, не буду просить алмазов и звезд».
 – Матушка Зима!— обратился он к красавице.— Не надо мне ничего. Только сделай так, чтобы завтра у нас в селе выпал большой снег. А то без него замерзнут сады и виноградники, да и с горки на санках не покатаешься….
Улыбнулась Зима своей яркой, но холодной улыбкой и сказала:
 – А снега, Василика, проси у моего сына Декабря.
 – Снег,— удивился Декабрь, обрывая тонкие льдистые листья снежного цветка. —Фи, какие пустяки. Завтра же обсыплю им всю землю.
 – Спасибо,— тихо ответил Василика. Но Декабрь его уже не слышал. Он убежал к снежным коням, чтобы покормить их некогда прекрасными, но уже увядшими снежными цветами.
 – Василика, хочешь, я прокачу тебя по небу на своей тройке?—ласково спросила Зима. «Это, наверное, страшно интересно,—подумал мальчик и спросил:
—А я не упаду?
 – Если будешь крепко держаться, не упадешь,—улыбнулась красавица и, взяв его за руку, повела к своим ледяным саночкам, которые переливались под радужным светом полярного сияния.
Декабрь опять играл на ледяной дудочке незнакомую звенящую песню, а кони били своими белыми копытами и встряхивали инистыми гривами, позванивая маленькими льдистыми колокольчиками.
Зима шагнула в свои сани и Василика следом за ней. Взглянул он вниз, а под ногой тонкий прозрачный лед гнется. Хотел было сказать об этом красавице-Зиме, да подумал:»Лучше не буду. А то решит, что я боюсь. Не нужно только наступать на пол…»
А Зима шепнула что-то своим послушным скакунам, рванулись они ввысь, и не устоял Василика. Провалился сквозь тонкий ледяной пол. Засвистел в его ушах ветер, понеслась навстречу огромная белая земля, но чем ближе приближалась она, тем плавнее снижался Василика, пока не провалился в огромный пухлый сугроб. Сразу же стало холодно. Мальчик заворочался и открыл глаза. Он лежал на своей кровати.
Край одеяла сполз и оказался на полу. Василика оглянулся вокруг и понял, что еще очень рано. Но почему так необычно светло в комнате? А где же Зима и капризный мальчишка Декабрь? Ведь только что он с ними разговаривал и, кажется, просил снега. Снега? Снега... Так это же снег!
 Василику словно ветром сдуло с кровати. Он подбежал к окну, привстал на цыпочки, и на него надвинулось огромное море снега. Оно, это море, излучало холодное чистое сияние, от которого было светло в комнате. В этом море утонуло все: и деревья и дома и ближние холмы, Только упрямые серые заборы не смогла захлестнуть и закрасить белые волны этого моря.
Василика стоял и не верил своим глазам. Он тер их кулачками и снова смотрел в окно. От вчерашней дождевой бури не осталось и следа. Мутные большие лужи исчезли навсегда вместе со своими глупыми пузырями.
Мальчик стоял босыми ногами на полу и не чувствовал холода. Он не мог оторвать глаз от белого волшебного мира за окном. Внутри его все пело и кричало от радости, словно ему только что подарили самый лучший в мире подарок. Хотелось подпрыгнуть высоко-высоко и закричать «Ура!», но Василика просто тихо произнес: «Спасибо тебе, Декабрь!».
Он быстро оделся и без шапки выскочил во двор. Было не по-зимнему тепло и светло. Снег был пушистее, чем самое пушистое одеяло. Оно манило к себе, просило взять его на руки и покачать как ребенка.
Мальчик нагнулся и зачерпнул целую ладошку снега. Потом пристально вгляделся в большой белый ком и увидел целый хоровод маленьких снежинок, таких одинаково полупрозрачных и таких узорно разных.
Одна из них чуть крупнее остальных и самая красивая показалась ему удивительно знакомой. Он пристально вгляделся в нее, и вдруг его осенило: «Да это же тот самый сказочный цветок, что подарила мне красавица Зима.»
И он вдруг почувствовал тепло в той руке, в которой он держал цветок. Эта снежинка и были тем прекрасным цветком, который подарила ему Зима. Только наяву этот цветок был маленьким с хрупким, холодным и ломким тельцем.
Василика поднес ладонь ко рту, коснулся теплыми губами холодного комочка снежинок и тихо произнес: «Спасибо тебя Зима за твою сказку!»
 Декабрь 1969 г. с. Лозово

Январский сад
Неожиданно прилетевший с Карпат теплый ветер перепутал все времена года.
Январь стал теплым и мокрым, как март. По всем дорогам разбежались болтливые ручейки, полные мутной студеной водой, а снег превратился в грязную белесую льдистую корку. Мальчишки бегали по селу без шапок, а пожилые женщины ругали скользкую дорогу и вытирали выпачканные грязью полы пальто.
В этот день в первый раз за неделю показалось пропавшее солнце и, едва дождавшись перемены, во двор маленькой сельской школы высыпали ученики,с удовольствием глазея на чистое голубое небо.
Лека тоже вышла во двор и запрокинула вверх голову. Веселые солнечные зайчики прыгнули ей прямо в глаза, от чего она зажмурилась и чуть улыбнулась. Уроки у нее на сегодня закончились, и впереди было пол дня свободного времени. Леке недавно исполнилось двадцать два года и вот уже несколько месяцев, после окончания института, она преподавала русский язык в этой сельской молдавской школе.
Из педагогов она была самой молодой, и над ней с удовольствием шефствовали более опытные коллеги: пожилые и степенные сельские учительницы, обремененные, кроме работы, домашним хозяйством и хлопотами по дому.
Порой Лека засиживалась в школе за проверкой тетрадей до вечера, и тогда ее, своими бесконечными рассказами о своих молодых годах и о соседях-односельчанах, развлекал мош Тудор – семидесятипятилетний, но еще крепкий старик-сторож.
Он обязательно приносил на дежурство «тормозок»— небогатую снедь, состоящую из нарезанного неровными ломтиками сала, луковицы, ломтя овечьей брынзы, яблок и большого куска еще теплой мамалыги. К этому «джентльменскому набору» сельского сторожа обязательно полагалась и двухлитровая бутыль домашнего вина.
Если мош Тудор был в хорошем расположении духа, то брал с собой белое вино. Если кто-то успевал до работы испортить ему настроение, то старик для успокоения нервов наливал в бутыль более крепкого красного и «выправлял нервы», как он выражался, хорошим глотком зайбера или каберне.
За долгие годы тяжелого сельского труда и постоянных возлияний, лицо его огрубело и было изрезано глубокими морщинами, которые во все стороны разбегались от его крупного, похожего на картофелину, сизоватого носа. Его темно-карие, с хитроватым прищуром глаза, никак не вязались с простецкой физиономией сельского деда, больше похожего на крупного гнома.
Мош Тудор прожил нелегкую жизнь. Долгое время, как говорил дед, он был «под румынами», и поэтому не очень хорошо изъяснялся по-русски, но когда вспоминал, как батрачил на румынского боярина, то довольно часто вставлял в свою небогатую образными словами речь, крепкие русские выражения.
В армии ему служить не довелось: ни румынам, ни Советам мош Тудор, как солдат, почему-то не приглянулся, о чем старик сожалел всю жизнь, считая, что настоящий мужчина обязательно должен быть солдатом.
Подсаживаясь к Леке, которая, закончив проверять тетради собиралась уходить домой, он обязательно предлагал ей отведать стаканчик его домашнего вина, причем делал такое невинное и простецкое лицо, что отказать старику было почти невозможно.
Молодая русская учительница любила слушать незатейливые рассказы сторожа про сельское житье-бытье полувековой давности, и чтобы не обидеть Тудора всегда выпивала стаканчик доброго молдавского каберне.
«Сфий сэнатошь!»— торжественно провозглашал старик любимую здравицу, означающую пожелание здоровье, поднимая свой граненый стакан из зеленоватого стекла, наполненный тяжелой темно-бордовой, терпкой влагой. Его нос привычно втягивал в себя тонкий аромат густого вина и он, чуть прижмурившись от предстоящего удовольствия, вливал в себя прохладное кабарне или зайбер.
Сегодня Лека не хотелось сидеть в жарко натопленной школе и корпеть над тетрадками. Она решила пройти по улице и подышать теплым почти весенним воздухом, тем более что жила неподалеку от школы.
Девушка шла, не торопясь, посматривая на густо-синее небо, в котором огромным золотым факелом горело солнце, как бы напоминая всем, что власть зимы временна, как и ее снег. Ручейки уже умирали без талой воды, что-то шептали, словно жалуясь кому-то на свою недолговечную жизнь.
Стараясь не ступать в расползающуюся под ногой грязь, перепрыгивая с одного снежного островка на другой, Лека добралась до дома матуши Александры, где снимала комнату.
Дом был высокий, просторный, под красной черепицей, добротно сработанный когда-то мужем и сыном Александры.
Он стоял в окружении абрикосовых деревьев, и печать запустения и ветхости уже лежала на нем: муж хозяйки умер несколько лет назад, а сын уже давно переехал в Кишинев и наезжал к матери нечасто.
Во всем чувствовалось отсутствие крепких мужских рук: и в покосившейся и позеленевшей ото мха изгороди, и в беспорядке сваленных во дворе бревнах, и в треснувшей на крыше черепице.
Самой матуше Александре было далеко за шестьдесят. И хотя она в вечно повязанном на самые глаза платке, сухонькая и крепкая, продолжала все так же хлопотать по дому, но в этой суете все же было больше старческой никчемности, чем прежней хозяйской расторопности.
Жила она вместе со своей девяностолетней матерью, которая почти не вставала с теплой печи и даже в жаркий летний день сидела на высокой веранде дома в больших черных валенках. На лице ее не отражались ни перемена времен года, ни смена чувств. Она уже давно устала от мирской суеты, и жила по инерции терпеливо ожидая, когда Господь призовет ее к себе.
Лека вошла в калитку, набросила веревочную петлю на крюк и тщательно вытерла свои светлые резиновые сапожки. Все вокруг дышало весной. Двор был залит живым солнечным светом, а с подсыхающей крыши дома стекали последние чистые, как слезы, капли. Она подставила свою маленькую ладошку под тоненькую струйку, и тут же почувствовала, как ее обжег острый холодный комочек талой воды…
Идти в свою темную комнату Леке не хотелось, и она поднялась на веранду, спугнув со ступенек степенных, пригревшихся на солнце кур. Расстегнув пальто, она уселась на табуретку и закрыла глаза, подставив лицо солнечному лучику. И опять, в который уже раз, на нее нахлынули воспоминания о недавней студенческой жизни.
Замелькали в неожиданном хороводе лица друзей и однокурсников. Где они теперь? Кто-то уехал, как и она по распределению, кто-то, используя связи и знакомства, остался в городе. «Счастливчики»,—подумала Лека и, поднявшись с табуретки, пошла открывать свою каморку.
Солнце уже перебралась на другую половину дома, и в ее комнатушке стало темно. Большая печь и шкаф занимали почти половину всего помещения. Стол и по-солдатски аскетичная жесткая кровать, дополняли ее скудный интерьер.
 Растопив печь, Лека поставила разогревать вчерашний суп и второе, и, наскоро поев и выпив чая, принялась проверять тетради. Ошибок в них было предостаточно, ведь почти полгода в школе не было учителя русского языка и дети, говоря профессиональным языком педагогов, были «запущены».
По-зимнему рано подступили сумерки. Они затопили мраком оттаившие дороги, влажные черные поля, с редкими снежными полосами и разомлевшие от дневного тепла деревьями. Сидеть и читать Леке надоело, и она вышла в сад, который вплотную подступал к дому. Вышла и… остановилась пораженная. На дворе было необычайно светло, словно снова взошло солнце, только светило оно не золотым, а серебряным светом.
Земля покрылась тонкой подмерзшей коркой, и она ступала по ней осторожно, как по тонкому льду, боясь провалиться. Вот и сад. Он показался девушке каким-то сразу помолодевшим. Старые ветвистые орехи почернели и превратились в темных сказочных колдунов с десятками крючковатых рук.
Эти деревянные руки застыли в вечернем воздухе и только поджидали ее, чтобы схватить корявыми пальцами за одежду и больше не выпускать… Лека в душе посмеялась над своими детским стародавним страхами и тому, что когда-то боялась входить в темные комнаты. Она пошла в глубь сада.
Здесь отдельными белыми островками еще лежал снег, и издали казалось, что десятки маленьких пушистых белых зайчиков припали к земле и чутко прислушиваются к ее шагам.
Девушка отодвинула рукой тоненькую яблоневую ветвь. Веточка была гибкой и прохладной, и вплотную прижалось к ее щеке. На секунду ей показалось, что внутри ее маленькими упругими толчками била жизнь, словно в стволе дерева стучало большое гулкое сердце, а здесь отдавалось маленькое эхо. Летом зеленые густые ветви этой яблони закрывали пол неба, а сейчас через них проходил свет даже самой маленькой звезды.
Огромное светлое небо висело над селом, над садом, над близкими вздыбившимися холмами. «В небесах торжественно и чудно. Спит земля в сиянье голубом…» Только сейчас, здесь зимней ночью, среди неба, деревьев и земли поняла она все волшебство этих лермонтовских строчек.
Для нее сейчас никого не существовало на всем белом свете. Она одна смотрела на чистые, словно только что народившиеся звезды, и не было среди них не одной тусклой!
Маленькие и большие искрящиеся ковшики, неровные круги и ромбы, разнообразные замысловатые фигуры были разбросаны по свежему небу в хаотичном беспорядке, и от этого казались еще таинственней и прекрасней…
На молодой серебряный месяц набегали такие тонкие дымчатые облака, что, казалось, подуй ветер – и разлетится, как паутина, их невесомая кисейная ткань.
Облака проносились под месяцем безмолвно и быстро, будто кто-то огромный и невидимый с земли курил свою трубку, сделанную из черного ночного воздуха и оправленную алмазными каменьями звезд. А когда какая-нибудь неосторожная тучка касалась своим дымным телом острого края месяца, то от нее в доли секунды оставались только небольшие белесые клубы, которые вскоре таяли и пропадали из глаз…
В ночи звучала какая-то странная мелодия. Она то нарастала в звездной выси, то умирала, припадая к земле. И в такт ей еле заметно покачивались гибкие молодые веточки деревьев. Кто пел ее? Почти неуловимую человеческим слухом, неземную и грустную. Может быть, это легкий ночной ветер играл на невидимых звездных лучах, или тучки задевали за тонкое серебро месяца, и он мелодично звенел над притихшей землей?
Январская ночь не дает ответа. Ночной холод беззастенчиво лезет Леке в рукава, за ворот, покалывает морозными иголками пальцы ног и рук. Она возвращается в дом, к теплому дыханию печки, а сзади за ее спиной остается загадочный январский сад, не пускающий человека в свои ночные сны.
На следующее утро все село залило белое море снега. Зима вернулась опять и зло подвывала своим вьюжным голосом. Она трепала скорчившиеся от холода верхушки деревьев и засыпала снегом следы вчерашних ручьев. Она мстила всем, кто вчера радовался солнцу, смотрел в голубое небо и слушал звонкие голоса ручьев.
Она мстила саду, нацепив на деревья фальшивые белые бороды и поставив около них сторожами сугробы. Она мстила небу, не пустив на его бездонную равнину месяц и яркие звезды. Она не могла отомстить только Леке, потому что она уже унесла из этого сада и сохранила в себе его неожиданную январскую красоту, недолгую, чистую, волшебную и тоскующую.
Январь 1970, село Лозово.

Не забывается такое никогда

Авдеевич
Новый 1965 год запомнился мне навсегда. Тогда я входил в труппу народного театра Кишиневского дома молодежи, где и познакомился с Ильей Клявером или просто Илюшей. Именно так все мы его называли за мягкий добродушный нрав. А мы — это те, кто вместе с ним лицедействовал на сцене этого популярного в шестидесятые годы молодежного театра.
Его подмостки стали для некоторых из нас, в том числе и для Ильи Олейникова – сегодня народного артиста России – первой ступенькой в большой мир профессионального театра.
В то время мы были молоды и жили в прекрасном песенном и винном крае, который назывался Молдавией. Сказать, что вина здесь было много, значит, ничего не сказать. Хозяин каждого деревенского или городского дома, возле которого буйно вилась виноградная лоза, а рядом был подвал, готовил свое собственное вино, не похожее ни на какое другое.
У каждого были свои маленькие секреты приготовления этого веселящего душу напитка. Из «гибрида», «бако», «зайбера» или «изабеллы» и десятка других сортов, увивающих подворье и дом, доморощенные виноделы творили такие чудесные вина, которым мог позавидовать иной винодел-технолог с дипломом.
Наш театр на ниве просвещения народных масс, объехал всю республику, давая спектакли в районных центрах, и в каждом районе гастроли по традиции заканчивались обильной дегустацией местных вин и не менее обильным ужином. Так что со временем у театра появился своеобразный географический винный атлас Молдавии.
Его составителем и неутомимым пополнителем являлся главный режиссер театра Александр Авдеевич Мутафов. Представитель старой русской актерской школы, высокий. сутуловатый, с громоподобным голосом и неизменной беломориной или «ляной» в уголке рта, он приехал в Молдавию после войны и всей своей необъятной душой артиста полюбил местных жителей и легкое игристое местное вино.
Свои впечатления о выпитом в каждой местности благородном напитке, Авдеевич заносил в маленькую записную книжку. Со временем он стал ходячей энциклопедией. Может быть, по этому директор Дома молодежи энергичная и деловая женщина поручала именно ему подобрать вино к самому веселому и замечательному празднику – Новому году.
Надо сказать, что традиция сообща, за одним столом отмечать все крупные праздники, родилась в Доме молодежи, уже давно. В его стенах расцветали таланты не только самодеятельных театральных артистов, но и танцоров и певцов. И почти всегда вино к торжеству выбирал и привозил Авдеевич. И на этот раз в канун Нового года Мутафов исчез из театра.
Его ассистент Изя Коган – коренной одессит, человек знавший все обо всех, отвечал излишне любопытным на вопрос, где главный режиссер, коротко: «Ще вы так волнуетесь. Вы лучше выхаживайте свою мизансцену и муштруйте реплики, а то старик будет вами таки не доволен, а крайним как всегда окажусь я! Оно мене надо!»
Чтобы не подвести совестливого Изю, мы – вчерашние школьники: Лариса Воронина, Толя Гузенко, Миша Коровин, Илюша Клявер, Никита Матюпатенко, Толя Коныш и многие другие пахали на сцене с удвоенной энергией, но предчувствие праздника все равно расслабляло.
Когда наконец-то появлялся любимый учитель с посиневшим носом и мутными глазами от длительных командировочных дегустаций, репетицию все забрасывали и собирались полукругом возле главрежа.
Мы нутром чуяли его настроение, особенно, когда ему хотелось поговорить «за жизнь». А рассказчик он был отменный, и мы, раскрыв рты, слушали его удивительные повести о корифеях русской сцены – Алексее Грибове, Михаиле Яншине и Михаиле Названове, Ольге Викланд и других, которых, как оказывалось, Авдеевич знавал лично, и порой общался в приватной обстановке.
Щедро политое на старые дрожжи вино, только что доставленное им в театр, позволяло режиссерской фантазии так разыграться, что в конечном итоге оказывалось, что играл он со всеми знаменитостями в одних спектаклях и нередко и Бахуса славил!
Но надо отдать учителю должное. Как не поощряли его вдохновенные рассказы, сотканные из актерских баек и прочитанных книг, наши широко раскрытые рты, он всегда мог вовремя остановиться.
—Все, братцы мои. Перекур! – басил он, заталкивая крепкую сигарету «Ляна» в рот и окутывая нас клубами табачного дыма.
После того, как сигарета неспешно догорала до самого мундштука, зычный голос Авдеевича звал нас на сцену, на последнюю репетицию уходящего года, где разворачивались не шуточные перипетии героической драмы «Девушка из Сант-Яго». Ее сюжет был почти один к одному «содран» каким то грузинским автором у знаменитого советского писателя Тренева, создавшего популярную революционную пьесу «Любовь Яровая».
Смышленый современный автор, не долго думая, все действие перенес на Кубу 50-ых годов, где легендарные барбудос сражаются с приспешниками генерала Батисты, а аристократка влюбляется в командира повстанцев и помогает ему в нелегкой борьбе с прогнившим режимом диктатора – кстати, приспешника американских монополистов.
Но не будем отвлекаться от главной темы. 31 декабря в репетиционных комнатах, которые располагались анфиладой, на столах, составленных в ряд и приспособленных для новогоднего пиршества, красовались блюда с разносолами щедрой молдавской земли.
Как правило, в театр сносились домашние «закрутки». Багряные сочные гагошары соседствовали с фиолетовыми баклажанами, фаршированными соленой капустой. Источающие ароматный дух мясные колбаски – карнецеи и мититеи, политые уксусом, с неизменным зеленым горошком, икра из «синеньких».
Горками возвышались алые крупные помидоры, на широких блюдах вальяжно возлежали соленые арбузы, с аспидно-черными семечками и бордовой середкой.
Белый хлеб домашней выпечкой и вертуты из слоеного теста с брынзой и капустой, а так же масса всяческих бутербродов с домашним салом, сыром, брынзой, селедочкой и копченой колбасой, довершали праздничную кулинарную картину.
Но главным украшением стола, конечно же, была пузатая винная бочка. О качестве ее содержимого из всех присутствующих знал только один Авдеевич.
Он загадочно улыбался, возвышаясь рядом с бочкой, и его длинный хрящеватый нос чуть вздрагивал в предвкушении буйства неземных запахов, которые через минуту в месте с рубиновой искрящейся струей хлынут через краник в большой керамический кувшин.
И вот этот долгожданный момент наступил. С легким скрипом повернут деревянный чоп и темно-вишневая струя терпкого душистого «каберне» почти до краев наполнила подставленный бурлуй. Тут же к бочонку потянулись руки жаждущих отведать изумительный напиток, Подставляли все что было: стаканы, графины, кувшины и кувшинчики!
Александр Авдеевич блаженствовал. Вино воистину оказалось сказочным! Гул восторженных голосов пронесся по залу. Первые минуты Нового года мы, восемнадцатилетние мальчишки и девчонки, без ума влюбленные в театр, встретили глотком прекрасного, уже обретшего полный букет южного «каберне».
Его для нас разыскал, перепробовав десятки сортов, великий ценитель и почитатель истинных благородных напитков и понимавший в них толк, наш дорогой театральный наставник и учитель Александр Авдеевич Мутафов.
Это был мой первый шаг в огромный и разнообразный мир вин. С тех пор, если слить все выпитое мною вино в одну емкость, то наверняка бы набралась целая бочка!
С тех пор прошло почти четыре десятка лет. На месте нашего старого и уютного Дома молодежи выросла огромная неуклюжая бетонная коробка – здание Совпрофа, но и сегодня, вспоминая далекий Новый 1965-ый, мне кажется, что я вновь явственно ощущаю терпковатую, чуть вяжущую влагу на своем небе с привкусом спелых фруктов и тонкого запаха вишневой коры. И хотя прошло много лет, не смог я забыть вкус этого волшебного вина. Вина нашей молодости! Поистине, прекрасное не забывается никогда!
1971 г. Кишинев

У ностальгии горьковатый привкус
Илья Олейников и Юрий Стоянов. Эти два петербургских артиста сейчас очень популярны не только в России, но и во многих государствах СНГ. И не только потому, что они авторы и отцы-создатели юмористической телепрограммы «Городок», но и потому, что за время ее существования они с неизменным успехом выступали с концертами в сотнях больших и малых городов бывшего Союза.
На сцене они играют, поют, танцуют, пародируют известных политиков, эстрадных звезд. Все это кишиневцы смогут увидеть в конце марта в русском драматическом театре им. Чехова, а сейчас мы предлагаем вам интервью с нашим земляком Ильей Олейниковым.
Ровно 35 лет назад автор этих строк и Илья Клявер (а именно такую фамшшю носил тогда нынешний популярный артист) вместе лицедействовали на сцене народного театра Дома молодежи. И вот впервые Илья Львович приезжает в родной город на гастроли уже известным артистом. Я встретился с ним накануне отъезда из Петербурга.
— Илья, всех нас объединяют ностальгические воспоминания о Кишиневе шестидесятых. Как складывалась тогда твоя биография, и каким ты помнишь наш город в то время?
— Кишинев, действительно, мой любимый город, моя родина. Когда слышу слово «Кишинев», невольно вздрагиваю, и такое тепло идет по сердцу. В этом городе я рос, начал осознавать себя, пусть еще не как личность, но уже как человек. Здесь я делал первые неловкие актерские шаги в народном театре Дома молодежи у Александра Мутафова. Я там проводил все вечера в течение двух лет. И при этом болше «тусовался», чем играл.
У меня была одна маленькая ролька с четырьмя словами, но притягивала сама атмосфера театра. Потом был кукольный театр, где я проработал кукловодом четыре месяца. Закончилось это тем, что меня выгнали за профнепригодность. Из филармонии тоже предложили уйти, сославшись на то, что я им не очень подхожу. Вот такие грустные воспоминания.
Зато я всегда с удовольствием вспоминаю музыкальные фестивали «Мэрцишор». Приезжало много известных артистов, и мы собирались за одним общим столом. Кишинев был удивительно гостеприимным городом.
Два года назад я приехал к родственникам в Кишинев, и, честно говоря, не узнал его. Мне стало невероятно грустно потому, что люди живут трудно, тяжело.
Недавно на гастролях в Америке мы выступали в Нью-Йорке. Я зашел в молдавский ресторан, владелец которого Ян Райбург. Многие кишиневцы, которым за сорок, помнят его как певца и композитора, писавшего музыку для Иона Суручану и других молдавских исполнителей. Так вот, он порадовал меня настоящей молдавской кухней.
 Когда он накрыл стол, у меня просто слюнки потек¬ ли. Здесь были мои любимые мититеи с зеленым горошком и соленым помидорчиком, «замэ ку гэи-нэ», мамалыга с брынзой и шкварками, «закуска гайдука». К сожалению, не хватало молдавского «Каберне», но все равно праздник получился на славу. Я словно вернулся в свою молодость.
А вот в свой последний приезд в Кишинев я безуспешно пытался найти место, где можно съесть порцию мититеев и запить стаканом хорошего вина. Так почему в Америке могут, а здесь нет? Я понимаю, что сейчас всем трудно, и задача одна — выжить, но нельзя же терять добрые национальные традиции.
— Илья, ты в общем-то давно уехал из Кишинева, но какие-то творческие связи у тебя остались здесь?
 —К сожалению, мы сейчас как- то отрезаны друг от друга, но предстоящий мой приезд в Кишинев очень согревает. Я думаю, что мои товарищи по школе, друзья детства, знакомые обязательно придут на концерт.
— Илюша, давай от детско-юношеских ностальгических воспоминаний перейдем к сегодняшней твоей творческой прозе жизни и поговорим о «Городке».
— В январе программе «Городок» исполнилось шесть лет. Я надеюсь, что в Кишиневе про даются видеокассеты с этой программой, и люди смотрят ее. Хочу сказать, что шесть лет— -это гигантский срок для передачи в таком жанре, но она не только не умирает, но и, что очень отрадно, набирает обороты. У нее стабильная зрительская любовь. И пока мы эту планку вместе с моим другом одесситом Юрой Стояновым удерживаем. Именно эта одесско-кишиневская закваска и родила такой хмельной бодрящий юмористический напиток «Городок».
— Илья, за годы жизни «Городка» вы с Юрой исколесили весь наш бывший Союз и еще пол-мира. Кстати, я знаю, что вас очень тепло принимали в Штатах, ваши концерты состоялись в нескольких крупных городах. Каковы ваши дальнейшие гастрольные планы?
— В феврале мы были в Средней Азии: Бишкек, Алма-Ата, Астана... В марте тоже плотный концертный график. До приезда в Кишинев мы выступали в Омске, Киеве, Харькове, Донецке, Баку. Конечно же, живое общение со зрителем— всегда серьезный экзамен. Для меня очень важна возмож¬ ность импровизировать, почувствовать настроение зала, зарядиться его энергией.
— И, в заключение, несколько слов о твоей семье.
— Я женат уже героически долго. Ирина по специальности
инженер-химик, а по призванию — моя жена. А это для меня очень важно. Сыну Денису на сегодняшний день двадцать четыре года. Кстати, впервые он встал на ноги и пошел в Кишиневе. Каждое лето он приезжал сюда к бабушке и де-душке, и тоже очень любит: этот город. Вместе со Стасом. Костюшкиным они создали группу «Чай вдвоем» и, я думаю, что у них неплохое будущее. Они только сейчас начинают по-настое5к5ящему «раскручиваться», и мне бы очень хотелось, чтобы он тоже приехал в город его детства с концертами.
В заключение хочу пожелать всем кишиневцам, моим дорогим землякам, счастья, здоровья и процветания. Друзья, верьте в лучшее будущее, и оно обязательно наступит.

Илья Олейников:«Мне бы просто жареной картошечки…»

Илью Олейникова и Юрия Стоянова представлять не нужно. Они не только известные артисты, профессионалы с хорошо отточенным чувством юмора, но и обычные люди, которым, чтобы отлично шутить— нужно отлично питаться. Тема нашего сегодняшнего разговора прозаична: ресторан и кулинария в жизни артиста.
Первом в студии «Позитив» на Фонтанке появился Илья Олейников. На правах старого знакомого я без лишних предисловий начал задавать вопросы:
—Илья, вспомни, пожалуйста, как и когда в твоей жизни впервые вошел его величество ресторан?
 — Да, тот ресторан, в который я впервые вошел, с полным правом можно назвать «ваше величество», потому что это был замечательный московский ресторан «Пекин». Но начну все по порядку.
 Я – восемнадцатилетний студент государственного училища циркового и эстрадного искусства, успешно сдал экзамен по мастерству актера. И надо же было случится такому совпадению, что в этот день мы получили стипендию — целых двадцать рублей. И вот Леша Петраков – мой хороший товарищ и очень веселый человек, предложил: «А не сходить ли нам в кабак? Давай пригласим двух «плюшек» (как он называл девушек) и махнем в «Пекин».
Я надел свой единственный и потому лучший костюм, в котором, правда, из-за коротких брючек и рукавов смахивал на халявщика с одесского Привоза, и мы отправились в этот фешенебельный ресторан.
Когда мы зашли в залитый огнями роскошный зал, где вальяжно расположились декольтированные дамы и мужчины в вечерних костюмах и смокингах, мне стало страшно неловко. Но после первых 200 граммов водки наша компания освоилась, а после первой бутылки наши глаза сузились, и мы стали похожи на настоящих китайцев. После второй, мы трансформировались в японцев. Вобщем, весело погуляв, мы покинули ставший для нас родным «Пекин».
До общежития нужно было добираться минут пятьдесят. Но мне показалось, что я там оказался мгновенно. Рядом с ним шла грандиозная стройка, и у нашего подъезда стоял огромный поддон с жидким цементом.
Я решил, что смогу значительно сократить путь к подъезду, если пойду не вдоль поддона, а через него. Я так и сделал, но, выбравшись из поддона, обнаружил, что остался без одного туфля. Пришлось вернуться обратно… Наконец-то мои поиски, после долгого лазания на четвереньках, увенчались успехом.
Как добрался до комнаты, я помню смутно, но когда проснулся, то первое что увидел – это был мой костюм, который стоял у стенки, как памятник. Рядом возвышались две огромные бетонные колодки – мои бывшие туфли.
Приятель, который жил на соседней койке, с состраданием глядя на меня изрек: «Илюха, я тебе рубль дам, дай я твой костюмчик поломаю?» Я кивнул. Он взял молоток и разбил его на мелкие кусочки. Вот так бесславно закончился мой первый поход в ресторан….
 — Но не все же вылазки в ресторан для тебя заканчивались столь плачевно?
 – Конечно, нет. Были и светлые воспоминания. Например, гастроли в городе Донецке, где я познакомился со своей будущей женой Ириной. Однажды она мне предложила: «Может пойдем в ресторан, пообедаем?»
Я, согласившись, тут же задаю ей встречный вопрос: «А у тебя три рубля есть?» Получив эти деньги, я веду ее в ресторан. До сих пор эту трешку отдаю. Пожизненно. Она мне очень дорого обходиться, но, тем не менее, все в порядке.
 — Илюша, я понимаю, что в вашей кочевой актерской жизни было немало ресторанов, но есть ли у вас с Юрой любимый или чаще всего посещаемый ресторан?
 – Однозначно на этот вопрос не ответишь. У нас с Юрой разные гастрономические вкусы. Он любит китайскую кухню, а я после все этих заморских деликатесов обычно ухожу голодный.
Из питерских ресторанов я предпочитаю «Метрополь», потому что там подают то, что я могу есть, что подходит моему совсем не изысканному вкусу. А вообще, мне нравятся рестораны, в которых нет посетителей, потому что к нам все время подходят, просят автографы, а хочется просто посидеть, поесть и отдохнуть.
 — Илья, насколько я знаю, как-то раз вы вместе с женой встретили Новый год в Париже и уж, наверное, ни в какой-то там забегаловке… Что и где довелось вкусить в новогодние праздники?
 – Пусть читатели не думают, что Олейников какой-то сноб, но скажу откровенно: парижский ресторан – это еще хуже, чем китайская кухня. В новогоднюю ночь, когда мы сели за стол, он был весь уставлен омарами, устрицами, креветками – все во льду. Я когда все это увидел, просто взмолился: «Ребята, у вас случайно жареной картошки нет? Мне бы просто жаренной картошечки!» Они посмотрели на меня, как на сумасшедшего, но картошку приготовили. Пожелание гостя для них – закон.
— Человек и гастрономия, гурман и всеядный, посетитель и официант – все это атрибуты нашей повседневной жизни и, наверное, темы для анекдотов, пища для творчества в «Городке?»
 – Безусловно. Подобных сюжетов мы не избежали. Зрители нашей программы знают их не хуже авторов и нет необходимости об этом подробно распространяться, лучше я расскажу один замечательный, на мой взгляд, анекдот. Новый русский приходит в ресторан, заказывает гору всяческих деликатесов, море «Смирновской». Все это ест, пьет и, наконец, падает лицом в тарелку с красной икрой. К нему подходит какой-то его знакомый: «Саня, ты меня узнаешь?»
 Тот с жутким трудом отрывается от тарелки и лепечет: »У-узнаю». «Ну, как у тебя жизнь, Сань?»
 «Удалась!» И снова хрясь мордой в тарелку...»
 Не успел посмаковать анекдот от Олейникова, как в студию быстрым, решительным шагом вошел Юрий Стоянов, и, естественно, напоролся на мой заранее заготовленный вопрос о ресторанах в его жизни. Юра сразу взял быка за рога.
— В первую очередь пищу я люблю домашнюю, потому что вырос в Одессе, где существует настоящий культ еды. Попробуй устоять, когда все вкусненькое, все с Привоза: киличка, копченое мяско, брынза.
Овощные консервы на зиму, всевозможные фруктовые компоты. Отсюда нелюбовь к чаю, неумение его пить и заваривать. Ну, а если говорить о ресторанах, то обожаю китайскую кухню. Хочу сразу развеять миф, что эта кухня очень экзотичная, острая. Очень вкусная простая пища, потрясающе приготовленная.
Я – язвенник, но при всем при этом могу съесть любое количество самой острой китайской пищи и никогда, даже в период обострения у меня ничего не болит. Я обожаю, как они готовят креветок, пельмени, свинину. У нас в Питере есть один китайский ресторан в отеле «Европа». Он невероятно красивый, интеллигентный, если можно так сказать о ресторане, там прекрасно готовят, но он очень дорогой, просто запредельно дорогой.
 – Юра, пока мы говорили о том, как приятно отдыхать в ресторане, ублажать желудок яствами, расслабляться под хорошую музыку. А вот приходилось ли вам работать в ресторане?
 – Да. Был такой грех. На заре нашей деятельности Илье предложили выступить в качестве ведущего на аукционе по продаже радиотехники. Он хороший артист эстрады, но в роли ведущего он себя не видел. На мой взгляд, работать в кабаке отвратительно. И даже если хорошая публика, в тебе настолько силен негативный заряд, что его очень трудно преодолеть по ходу выступления.
Но вернемся к нашей истории. Значит, сидят в зале «новые» русские совсем «новые», и мы среди них должны провести аукцион.
Я шепчу Илье: «Встань в сторону. Я начну, а ты по ходу что-то сымпровизируешь...» Илья отходит к краю площадки, я объявляю:
—А сейчас предлагается магнитофон «Панасоник» стоимостью тринадцать тысяч рублей!» На самом деле он стоит семнадцать тысяч, но стартовую цену надо назначать пониже.
—Четырнадцать! — кричат из зала.
— Прекрасно,— говорю,— замечательно!
—Четырнадцать тысяч раз, четырнадцать тысяч два,— произношу эти слова и думаю: сейчас сделаю паузу, расскажу анекдот между «два» и «три» и назову следующую цену. Повторяю:
—Четырнадцать тысяч два…
И вдруг Илья из своего угла, перекрывая всех, выпаливает: »Четырнадцать тысяч три..!»
Это была первая и последняя фраза, которую он произнес, но этого вполне хватило, чтобы аукцион провалился. Мы не только ничего не заработали, но и остались должны организаторам три тысячи рублей.
 – Господа актеры, вы, наверное, помните крылатую фразу героя одной из пьес А. Островского: «Я – артист и мое место в буфете…» Как часто вы позволяете себе заглядывать в буфет, то-бишь в современный ресторан?
Стоянов: В отличие от Несчастливцева, который, можно сказать, «не просыхал», в ресторанах мы бываем не так уж часто, как хотелось бы. В отличие от Запада для нас поход в ресторан это целая акция, потому что нигде в мире, пожалуй, нет таких крутых цен, как у нас. Неудивительно, что наши рестораны стоят пустые. В московских ресторанах чашечка кофе может стоить долларов пятьдесят, а рюмка коньяка обойдется вам в семьдесят...
Простое сравнение: в Праге завтрак, обед и ужин в ресторане обойдется вам дешевле. По-моему в ресторанном деле надо все-таки ориентироваться не на денежных «мешков», а на людей со средним достатком. Исходя из этого, и строить ценовую политику.
 – Юра, каким бы ты хотел видеть будущее ресторанного дела?
 —Идеальный ресторан для России это тот, после которого остаешься жив.(Смеется!) А если серьезно, проверил на собственном опыте. Бывая в ресторанах многих городов страны, в редких случаях уходишь оттуда без изжоги. Будущее наших ресторанов – это борьба с грязными противнями и позавчерашним жиром. Перестать травить людей – другой задачи у наших ресторанов на ближайшие сто лет нет.
Чтобы не заканчивать наш разговор на этой пессимистичной ноте, позволю себе рассказать анекдот, который мы с Илюшей показали в одной из программ «Городка».
Представьте себе сидящего в ресторане человека, не совсем трезвого, с лоснящимися от жира щеками. Кругом объедки, горы тарелок, фужеры. К нему походит официант:
—Заказывать что-нибудь будете?
—Ага! Принеси-ка мне пельмешек.
—Сколько?
—Ну, штук девяносто девять.
—Может сразу сто штук закажете?
 Клиент обиженно:
— Да что я по-твоему свинья что ли!
Я простился с обитателями «Городка», которых уже колотил творческий озноб и переполняло нетерпение превратить очередной анекдот в блестящую сценку, может быть и из ресторанной жизни. Пожуем—увидим.
Санкт-Петербург,1996г.

Воробьиный кошмар
А наш быстротечный век чудес не бывает. Это знают все, кто читает газеты и смотрит телевизор. Это уже стало правилом… но. Ах, уж это вечное но… Оказывается есть правила с исключениями. Об одном таком исключении я вам хочу поведать. А все было так…
Однажды летним вечером в одном южном провинциальном городке, когда уставшие от дневного зноя деревья дышат вечерней прохладой, а продавщицы газированной воды уходят домой унося в оттопыренных карманах сэкономленную за день мелочь, молодой человек по имени
Коля сидел на парковой скамье. У него были железные бицепсы и натруженные за игрой в домино руки.
В голове после четырех кружек пива крутилась карусель из «шестерок», «рыб», «дупель пусто» и других атрибутов этой мудрой игры. Колю недаром называли «гроссмейстером доминошного стола».
Покончив с разбором хитроумных комбинаций, он обратил свой уставший взор на аллею, ведущую к танцевальной площадке, и успокоился.
Сколько времени он просидел в блаженном состоянии, окутанный пивными парами и погруженный в безразличное созерцание и философские рассуждения о роли домино в жизни человечества, он и сам не знал.
Постепенно веки его слиплись, отяжелели, и он стал медленно погружаться в безразлично-сонную дремоту. И вдруг его словно слегка ударило током: Коля увидел стройную девушку, одетую в легкое цветастое платье.
«Чао, фемина!» – вырвался из него неожиданный любовный вопль, но почему-то на итальянском языке, которого он до сих пор совершенно не знал.
Какая-то невидимая сила в ту же секунду подхватила его со скамьи и повлекла вслед за ней. Он не шел, он просто летел, будто бы за его спиной вдруг выросли крылья. Девушка на его глазах вдруг превратилась в невесомого цветастого мотылька и взмыла в синеву.
Коля от досады резко развел руками и тут же почувствовал, как легко подпрыгнул над землей. От удивления он раскрыл рот и с разведенными в сторону руками и разинутым ртом стал очень напоминать беспомощного птенца, выпавшего из гнезда.
Но это нелепое состояние длилось всего несколько секунд. Коля увидел, что прекрасная девушка-мотылек уже растворяется в небесной дымке, и отчаянно рванулся вверх!
О, боже! Вместо того, чтобы по всем законам земного притяжения тяжко рухнуть на землю, он вдруг без всяких усилий взмыл в небо.
От небывалого счастья Коля потерял голову. Он стал кувыркаться в воздухе, выделывая сложнейшие пируэты и беспричинно смеяться. Все было ново, радостно, неожиданно…
Коля от такого фантастического поворота событий даже забыл о девушке-мотыльке. Он с высоты птичьего полета смотрел на зеленую землю, на тополя, похожие на большие острые копья и безумно радовался.
Но вдруг он заметил, что у него вместо рук и крепких мозолистых пальцев, привычно державших доминошные костяшки, выросли обыкновенные птичьи крылышки, кажется даже воробьиные.
Коля похолодел. В голове канарейкой, посаженной в клетку, бился вопрос: «А человек ли я?»
Чтобы проверить это предположение Коля, как заклинание, произнес одно из своих любимых крепких выражений, которые у него всегда были наготове в трудную минуту. Но вместо привычного гулкого баса раздалось скрипучее воробьиное чириканье.
Со страха Коля похолодел еще больше, чуть ли не инеем покрылся. Моментально вся радость свободного полета растворилась в этом холодном, липком страхе. «Я не смогу снова стать человеком,— судорожно мелькнула страшная мысль.— А как же домино? А как же пиво?»
Нелепый рок, фантастический случай лишил вдруг Колю гражданских прав и даже обязанностей, которые, честно говоря, бывший человек, а ныне пернатый, исполнять не очень то и любил. Коля взглянул на такую родную землю с высоты воробьиного полета, но так ничего и не увидел— глаза застилала мутная пелена слез.
Жалость ко всему, что осталось там, внизу, на земной тверди, сдавило его сердце и сделало его по-птичьи маленьким. Две крохотные, хрустальные слезинки горькие, как само горе, выкатились из его глаз-бусинок и полетели вниз.
Воробей Коля несся в небесном эфире, не разбирая дороги. Да и какие уж там дороги в небе, лети себе, куда глаза глядят! Он так и сделал. Постепенно бывший человек успокоился. Слезы сдуло ветром, и жизнь опять засияла своими радужными красками.
«Птица – тоже человек!» — закричал Коля, но его чириканья никто не услышал. Люди еще никогда не понимали воробьев. Они даже истребляли их, как это было в одной большой восточной стране. Коля хорошо знал это и поэтому уселся на самую верхушку пирамидального тополя и стал размышлять. В голове уже не было прежних философских мыслей о нравственной ценности домино.
«Я выше этого!»— подумал Коля-воробей и стал выискивать, где бы поклевать крошек. Он долго разглядывал парковую аллею, пока не заметил в кустах заплесневелую корочку:
«И-то хлеб», – пискнул он и слетел вниз. Возле засохшей корки лежала темно-зеленая пивная бутылка. У него засосало под ложечкой. Из бутылки тянуло таким знакомым хмельным духом, что он припал к горлышку, в которое вполне поместилась его серо-коричневая головка, и жадно стал вдыхать пивные пары.
 По телу разлилась приятная истома, и бывший гражданин хотел было затянуть свои любимые «Ландыши», но вместо этого послышалось хриплое чириканье в ритме танго: «Чирик чик-чик! Люблю я просо!»
Коле так непременно захотелось кому-нибудь тепло и задушевно произнести свою любимую фразу: «Ты меня уважаешь?», что он взмахнул крылышками и неровными скачками стал подниматься в небо. В его душе играли оркестры, но почему-то все инструменты пищали по-птичьи звонко и тонко.
«Ба»! – вспомнил хмельной и беззаботный воробей. – А где же мотылек? Найти! Найти немедленно!»
И, гонимый собственным приказом, полетел его выполнять. Он поднялся ввысь. Внизу под ним порхали всевозможные бабочки-капустницы, но знакомого цветастого мотылька нигде не было видно.
 Влетев в чей-то сад, Коля уселся на веточку яблони и стал наблюдать за белой каруселью бабочек над цветами. Бабочек было много, а может и не так много, просто у бедного воробья двоилось в глазах.
Наконец он заметил знакомую девушку-мотылька. В голове у него все закружилось, завертелось и он, не удержавшись, свалился с ветки в колючие кусты.
«Постой, любимая!»— радостно и тревожно чирикнул он в кустах, пытаясь выбраться из густых веток и теряя перышки. Но беззаботная и красивая она порхала с цветка на цветок, вдыхая нектар, и не обращала на него никакого внимания.
Когда бедный влюбленный наконец-то выбрался из колючих зарослей, мотылька и след простыл. «Несчастный алкоголик, – ругал себя Коля.—Какую девушку упустил! Пивосос проклятый!» И он решительно ринулся в небо, чтобы хоть прекрасным и радостным чувством полета залечить свою сердечную рану.
Он без устали махал своими короткими серенькими крылышками, пока дома и деревья внизу не стали похожи на игрушечные, а асфальтовые дороги на серые змейки.
«Какой я несчастный, – причитал про себя Коля. – Я – человек стал жалким воробьем, которого даже мотыльки избегают! Зачем такая жизнь! Такой позор! Все. Надо кончать!»
Он еще усерднее замахал крылышками, забираясь все выше и выше. Уже и деревья, и домики стали расплывчатыми пятнами, а воробей все рвался в вышину. Наконец он обессилил и, сложив крылья, беспорядочно кувыркаясь, полетел вниз.
Земля такая зеленая и родная неслась на него какой-то стремительной крутящейся глыбой. От ветра и страха его глаза застилали слезы. И как часто бывает в такие секунды на грани жизни и смерти, перед глазами бывшего любителя пива пронеслась вся его недолгая жизнь. Розовое беззаботное детство, синие отрочество и доминошные турниры, где он одновременно играл на десяти столах, а проигравшие покорно отдавали мятые рублевки.
 Мелькнула до боли знакомая физиономия продавца пивного ларька дяди Васи, который, добрая душа, дай бог ему здоровья, всегда наливал ему пиво с верхом…
Где все это? Все это было в другой жизни. Прощайте все! И воробей закрыл глаза. Сейчас только злой ветер свистел в его перышках. Он сжался и ждал страшного удара о землю…
Уже солнце садилось за верхушки высоченных тополей, когда три милицейских фуражки склонились над парковой скамейкой, на которой богатырски похрапывал Коля.
 Милиционеры уже несколько минут наблюдали за этим странным субъектом, который то по-детски счастливо почмокивал губами и улыбался, то испуганно и пронзительно стонал, пугая влюбленные парочки и старичков-пенсионеров.
Именно эти необъяснимые звуки и привлекли служителей порядка. Кто-то из них совсем уже было протянул руку, чтобы разбудить нарушителя общественного порядка, но его остановили товарищи. Коля в это время стыдливо зарумянился и шаркнул ножкой.
Люди в форме, не сговариваясь, одновременно заулыбались. Им было странно видеть заросшего колючей щетиной детину с детской улыбкой на устах.
Вдруг Коля испуганно заерзал на деревянной скамейке, что-то жалобно замычал, сжался, словно желая втиснуться в дерево скамьи, потом резко выпрямился и… рухнул на пыльную грунтовую парковую дорожку!
 Склонившиеся над ним милиционеры исчезли в клубах пыли. Когда они, вдоволь начихавшись, протерли глаза и выбили о колени фуражки, то увидели всего в белой пыли, словно деревенского мельника, Колю.
Он почему-то машинально ощупывал себя с головы до ног и радостно, не стесняясь крупных слез, повторял: «Неужели я снова человек? Снова человек? Человек!!!»
Он смотрел счастливыми незрячими глазами на растерявшихся милиционеров и радостно шептал: «Все! К черту! Долой пиво и костяшки! Начинаю новую жизнь! А то...»
 И Коля, с плохо скрываемым страхом взглянул на шныряющих в кустах воробьев. Затем он резво вскочил на ноги и, взбрыкнув, как кавалерийская лошадь,и, не обращая внимание на милицейские свистки, тяжело взбрыкивая, побежал по парковой аллее к выходу — начинать новую жизнь!
 1969г. г. Бельцы

« Все, что я умею в жизни – это рисовать!»
Пятидесятилетний юбилей и тридцатилетие своей творческой деятельности отметил известный петербургский художник Валерий Киливник. Этот талантливый мастер владеет оригинальной, самобытной манерой художественного письма. Именно это отличает настоящего живописца от пусть даже и профессионального, но ремесленника.
Валерий родился и провел детские годы в Молдавии. Рос в небольшом селе Корнешты, окруженном со всех сторон изумительными по своей красоте лесистыми горами – Кодрами. Может быть, неповторимая красота этого края, который воспел великий Пушкин, и разбудила в мальчишке неуемную страсть к живописи.
 – В шесть лет я нарисовал свою первую картину, – с улыбкой вспоминает Валерий Владимирович. – Моя мама – бухгалтер по профессии. Однажды она принесла с работы два карандаша – красный и синий. И вот действуя этими двумя цветами, я, по натуре очень впечатлительный мальчик, создал, как мне казалась, настоящий шедевр, который назвал ни много, ни мало как «Бог, спускающийся на землю».
С этого рисунка все и началось. И вот уже на протяжении сорока пяти лет я не выпускаю из рук карандаши и кисти. После школы, – продолжает живописец, – я поступил в кишиневское художественное училище имени Ивана Репина. Затем перевелся в Ленинградское художественное училище имени В. Серова. Потом была Академия художеств, где я занимался в мастерской станковой живописи профессора А. Зайцева.
Считаю, что в годы учебы мне здорово повезло: я попал в число десяти лучших студентов Академии, направленных на стажировку в ГДР. Мы работали в Дрезденской галерее, в лучших музеях Берлина, Лейпцига, Потсдама, видели работы великих живописцев. Эта была великолепная школа.
По окончании Академии Валерий Киливник уезжает на Север. Работает в Тюменском художественном фонде. Семь лет отдал он этому суровому краю, возглавлял секцию живописи Союза художников СССР, сам много работал. Пробовал свои силы и в скульптуре, и в монументальной живописи, и в мозаике, и в графике. Писал северные пейзажи, портреты буровиков и оленеводов.
 И, как ни странно, – вспоминает художник, – в этом суровом краю вечной мерзлоты я часто писал орхидеи. Именно эти нежные тропические цветы как-то согревали меня. Оттаивали и душа и тело…
 В 1978 году вернулся в Ленинград. Четыре нелегких года пришлось работать без своей мастерской, но нет худа без добра: наконец-то я все-таки получил не просто помещение, а мастерскую великого русского художника Кузьмы Петрова-Водкина. Здесь он написал свое знаменитое плотно «Купание красного коня».
 В этой же мастерской работал известнейший советский художник Сергей Пахомов. Здесь витал дух великих живописцев и хотя я не мистик, но порой ощущал их незримое присутствие.
Действительно, работы Валерия Киливника, зрелого мастера, имеющего за своими плечами несколько персональных выставок в Петербурге, Хельсинки, Тюмени и других городах ближнего и дальнего зарубежья, несут на себе печать необычной утонченности и самобытности.
Их цветовая палитра многокрасочна, а порой неожиданна сочетанием, казалось бы, совсем неравнозначных тонов. Именно этот контраст, рожденный безупречным художественным чутьем автора, и дает такую притягательную, философскую силу его полотнам. В них есть что-то от Веласкеса, Врубеля, Модельяни.
Но все эти мотивы, навеянные великими художниками, переплавлены Киливником в собственные оригинальные произведения, которые ни с какими другими работами не спутаешь.
Такова обширная серия его женских портретов, объединенных общим называнием «Флоры». Эпические по силе художественного звучания картины «Моисей скорбящий», «Демиург», «Агасфер», «Спящий ангел» и другие.
 – Большинство моих работ, – продолжает художник, – это аллегории, но имеющие под собой определенный реальный образ. Я пишу не для того, чтобы развлекать, а для того, чтобы заставить человека задуматься над тем, для чего мы живем на земле, пробудить в нем мыслительный процесс.
 Я не использую канонические религиозные образы, и если у меня есть, допустим, ангелы или библейские пророки, то все они чем-то похожи на живых людей, с их радостями и горестями, стремлением быть понятыми и понять окружающий мир.
Валерий Киливник – художник, которого, к сожалению, больше знают на Западе, чем в Петербурге. Работы живописца находятся в картинных галереях Франции, Швеции, Японии, США, Испании, во множестве частных коллекций.
 Он оформлял Немецкий национальный банк. Полностью его персональная выставка была закуплена в Финляндии. Слава петербургского художника дошла даже до далекого острова Маврикий откуда за его работами приезжали местные коллекционеры.
В России полотна художника приобретены министерством культуры России, музеями Новосибирска, Тюмени, Омска других городов. Среди почитателей его таланта немало деятелей искусства, литературы, бизнесменов, журналистов.
 Недавно четыре работы В.Киливника приобрел народный артист России, большой ценитель живописи Илья Олейников.
 – Полотна Валерия Киливника обладают притягательной, почти гипнотической силой, – говорит Илья Львович. – В них есть настроение, обаяние цвета, совершенство композиции. Они несут в себе положительный эмоциональный заряд, а главное помогают прийти к состоянию умиротворенности и покоя, которого мне порой в жизни так не хватает…
Валерий Киливник сейчас находится в самом расцвете творческих сил. У него немало интересных замыслов, которыми он, человек в общем-то не суеверный, делится не любит. «Все, что задумал, – говорит Валерий Владимирович, – воплотится на холсте. Ведь порой я сам не знаю, куда меня поманит фантазия….»
Но куда бы она не поманила художника, мы уверены – его новые работы безусловно будут интересны и талантливы, потому что их создает талантливый человек.
Санкт-Петербург, 2000 г.

«Воплощение хмельного фантома...»
Кишиневцы, которым сегодня за сорок, наверняка помнят городской Дом молодежи, где в 60-годы жил активной творческой жизнью народный театр Александра Мутафова.
 На его сцене, где некоторые самодеятельные актеры набирались опыта, чтобы потом перейти в профессионалы, я познакомился с никогда не унывающим, длиннющим и худющим Илюшей Клявером.
Отыграв вместе целый сезон, мы расстались: я выбрал филологию, а он решил податься в артисты: поступил в государственное училище циркового и эстрадного искусства в Москве.
Наша следующая встреча произошла спустя тридцать пять лет в Санкт-Петербурге в телевизионной студии «Позитив», где снимается популярная программа «Городок», и в которой успешно работает наш земляк Илья Олейников.
Вдоволь навспоминавшись, я включил свой диктофон и попросил Илью Львовича тоже предаться персональным воспоминаниям: рассказать о себе, о творчестве и, конечно, о «Городке». Но он начал несколько неожиданно:
 – Мне безумно обидно, что Кишинев, где я прожил 17 лет, где у меня было масса друзей, да и вся Молдова, теперь отрублена от российского эфира. И передачу «Городок», которую мы делаем вместе с моим другом одесситом Юрой Стояновым, видят все кроме моих земляков.
Без лишней скромности хочу сказать, что лично мне, уроженцу Кишинева, очень приятно, что мы делаем передачу, которую знает весь бывший Советский Союз.
 Ну, а теперь немного из автобиографии. В Кишиневе я жил на улице писателя Иона Крянгэ, которая когда-то называлась Миньковская, а весь район – Азиатский, он был запущенный и не совсем чистый. Но у меня о нем осталось только теплые воспоминания: там прошло все мое детство.
 Я очень любил эти улочки, любил покупать арбузы по пять копеек за килограмм. Когда я приходил домой и приносил арбуз, папа коротко интересовался: «Сколько?» Я так же коротко отвечал: «Пять!» «Ты что, – возмущался папа, – с ума сошел! Там были и за три копейки!»
Рядом с нашим домом была красивая четырехэтажная школа, одна из самых престижных школ города – девятая. Но это не говорит о том, что из нее выходили только выдающиеся личности, были и серые посредственности.
Я почти семь лет не был в Кишиневе, но он в моей памяти остался спокойным зеленым городом с так называемым «бродвеем» – бывшей улицей Ленина, где фланировали хорошо одетые люди.
Одна толпа шла от вокзала к кинотеатру «Патрия», другая в обратном направлении. Помнится множество всяких погребков, в которых можно было на рубль наесться и напиться до полуобморочного состояния.
 Мититеи за 32 копейки с соленым огурчиком и зеленым горошком... Кафе «Три тополя»..., «Портвейн розовый»…, «Вин де масэ…». Этот запах детства, терпкий привкус красного вина «Каберне» – все это для меня Кишинев.
После 17 лет, проведенных здесь, я уехал в не менее славный город Москву, где назло всем своим недругам поступил в эстрадно-цирковое училище и вернулся триумфатором в родной город. На меня показывали пальцем и говорили: «Это мальчик, который приехал в Москву и поступил там без всякого блата».
А через год в газете «Советская Молдавия» появилась заметочка под рубрикой: «Наши земляки», где было написано, что в Московском государственном эстрадно-цирковом училище учатся представители Молдавии – такой-то, такой-то и такой-то. Там была и моя фамилия. Я эту газету таскал в кармане до тех пор, пока не затер до дыр. Причем характерно, что дыра оказалась на том месте, где была моя фамилия. Это была первая публикация обо мне.
 – Илья, в каком фильме ты впервые появился на экране? Если мне не изменяет память, это была «Трембита».
 – О кино пока нельзя говорить всерьез. Я считаю, что вообще никогда в кино не снимался. Ну, мелькнул на экране раз - другой.
 В 1968 году мои педагоги Евгений Вестник и Ольга Аросева играли в «Трембите» две большие роли. Они ко мне хорошо относились и взяли меня и еще двух выпускников нашего курса на съемки. В фильме у меня куцые эпизодические рольки. Я изображал там парубка, хорошего украинского хлопчика с еврейским лицом.
 Это были первые вехи: публикация в «Советской Молдавии» и первое публичное появление на экране в «Трембите». Недавно этот фильм показывали по телевидению, и я посмотрел на себя маленького, и мне стало смешно— ну совершенно другой человек! Если бы мне тогда показали меня сегодняшнего, я бы посмотрел на этого дядю, не знаю с каким чувством. Приятности я бы мало испытывал.
 – Илья, расскажи, пожалуйста, о программе «Городок». Как она вообще возникла? – Трудно говорить о передаче, которую у вас мало кто может увидеть, хотя, учитывая все возможности спутникового телевидения, аудитория ее постоянно расширяется. Так, вот, когда вместе сходятся представители Кишинева и Одессы, они первым делом покупают несколько бутылок сухого вина и, расправившись с этой батареей, обязательно приходят к определенному консенсусу.
 Фантомы, которые рождаются в головах полу-хмельных людей, иногда материализуются. Оказывается, бывают случаи, когда они во что-то конкретное трансформируются, начинают приобретать реальную форму, что и получилось с программой «Городок».
Она родилась три года назад. Первая передача была не очень удачной. Мы сами не знали, чего хотим. У нас было сильное желание удивить людей самым фактом нашего существования. И еще одна немаловажная причина: ни я, ни мой напарник Юра Стоянов, который работал в ленинградском театре БДТ, не были по-настоящему востребованы.
 – У вашей программы разнообразнейшая география. Где живет «Городок»? Я знаю, что вы с большим успехом выступали даже в Израиле?
 – «Городок» живет везде. Это слепок нашей сегодняшней действительности. Там, где есть наши люди – жители бывшего Союза, там мы всегда найдем темы для программы, повод пошутить, разыграть... Да что далеко ходить за примером. Возьмем Израиль.
 Когда мы туда приехали, то у меня возникло ощущение, что одна десятая часть жителей Кишинева трансформировалась в коренных жителей этой страны. Потому что на каждом углу я слышал: «О, Илюша, привет! Как дела. Иди сюда!»
У мня в Кишиневе был хороший приятель— Шурик Бронштейн, который все время скрывался от ОБХСС, потому что занимался фарцовкой, и утро у него начиналось с того, что он проходил по винным погребкам, которые у него назывались «точки». И часто его визави был я.
И вот когда я приехал в Израиль, я позвонил Шурику и первое, что я услышал: «Ты знаешь, тут есть пару «точек». Надо обязательно сходить…» Мы, конечно, прошлись по этим «точкам», но никакого сравнения – в Кишиневе все вкуснее!
  В Израиле мы не только отдыхали, но и работали. Там мы сняли один замечательный «прикол». Одели Юру в форму советского гаишника, дали полосатый жезл, портупею, кобуру— вообщем, все, что полагается. Договорились с местными полицейскими, чтобы они нам сообщали о тех машинах, владельцы которых наши бывшие соотечественники.
 И вот Юра тормозил эти машины, к чему-то там придирался, штрафовал… Израильтяне безропотно отдавали ему свои трудовые шекели. Когда Юре это все порядочно надоело, он остановил очередного водителя и прямо спросил: «Скажите, а вам не удивительно, что я вот тут стою перед вами в этой форме?... «Да, удивительно, – отвечает тот. – У нас сегодня сорок градусов жары, а вы в мундире!»
 – Я думаю, что твоим землякам будет небезынтересно узнать не только о твоем творчестве, но и личной жизни?
 – Во-первых, я женат и героически долго. Моя жена Ирина – инженер химик, младший научный сотрудник, а плод нашей любви – сын Денис, который несколько старше нашего официального брака.
 Они вместе со своим другом Стасом Костюшкиным создали группу «Чай вдвоем». Победили на конкурсе в Москве, потом поехали на конкурс русскоязычной песни в Нью-Йорке и там победили. Вели новогодний хит-парад в Останкино. Мне в них нравится то, что они точно знают, чего хотят.
 В заключение мне хотелось передать большой привет всем кишиневцам, моим школьным друзьям и пожелать, чтобы я поскорей приехал в Кишинев на гастроли, и мы бы в едином порыве встретились в концертном зале «Октомбрие» или в «Зеленом театре».
Кишинев , 1996 г.

Виски, волынка и хороший парень Мак Лауд
Однажды декабрьским вечером 1997 года клуб «Каледония», учрежденный шотландцами, живущими в Питере, пригласил нас, журналистов, на дегустацию виски. Шотландское виски, как и французский коньяк и русская водка, знаменито на весь мир, но мало кто из нас умеет пить этот поистине божественный напиток. А в том, что он именно таковым и является, всех участников дегустации убедил господин Стефан Хептинсал, выдающийся специалист по дегустации виски.
Семь сортов виски и оборудование для дегустации было предоставлено компанией «Сигрем». Но прежде, чем вдохнуть незабываемый аромат «Чивас Ригал» гостей приветствовал президент клуба «Каледония» Андриан Террис. Его краткое выступление, более похожее на дружеское напутствие нам, пускающимся в плавание по незнакомой реке под названием «Скотч», можно было перевести так: «Пей, да дело разумей!»
Полностью доверившись нашему кормчему, одетому, так как и полагается в торжественных случаях, в килт – клетчатую шотландскую юбку, под звуки волынки, мы прежде чем пригубить первый из семи сортов виски, узнали много интересного о Шотландии.
Хотя бы о том, что там на пять миллионов жителей приходится десять миллионов овец и сто пятьдесят дождливых дней в году. Последнее обстоятельство как раз и способствовало рождению крепкого ароматного напитка. Он согревал тела и души местного населения. Сама природа позаботилась о том, чтобы здесь произрастали отменный ячмень и пшеница – сырьевая первооснова для знаменитого напитка.
Я не собираюсь раскрывать секреты приготовления виски нашими российскими самогонщиками, но скажу, что этот процесс до боли им знаком.
Так же проращивают зерно, подсушивают, перемалывают в муку, помещают в чан, добавляют дрожжи, перегоняют раз, потом еще и.. у наших получается зловонная , бьющим в нос резким запахом сивухи жидкость, а у заморского винокура- отменное зелье с прекрасным цветом и благородным привкусом.
Скажу откровенно, меня, прожившего многие годы в Молдавии, в краю отличных вин и коньяков, было трудно чем-то удивить. Но господин Стефан сумел это сделать, предложив под номером два виски «Лахрос», произведенное на острове Айлет.
 Чуть разбавленный водой(а только так можно уловить неповторимый аромат этого напитка) «Лахрос» разносил по небу йодистый запах моря, дымок рыбацкого костра, на котором подходит вкуснейшая уха…
Как получается такой неповторимый привкус, не может сказать никто. Даже мой визави шотландец Мак Лауд — большой патриот виски, человек веселый и подвижный. Согревая в руках стакан из толстого стекла с 25 граммами виски, он священнодействовал над ним, вдыхая ароматные спирты и закатывая от блаженства глаза. Но по мере приближения к последнему седьмому стакану, он все чаще забывал разбавлять благородный напиток водой, дабы не испортить его истинную крепость.
Дегустацию мы закончили тем, что наполнив свои двухсотграммовые стаканы до краев полюбившимся «Чивис Ригл», выпили стоя за дружбу народов Шотландии и России. Затем за его деда, военного моряка, ходившего в морских конвоях в Мурманск, и за моего отца— разведчика из 237-ой сибирской дивизии, закончившего войну в Праге.
И вообще за то, что лучше смотреть друг на друга не через прицел автомата, а хотя бы через стекло бокала, наполненного янтарным шотландским виски— напитком настоящих мужчин.
Петербург 1997 г.

Алла Баянова: « В ресторане люблю только петь…»
Имя этой прославленной певицы поистине стало легендой. Исполнительница русских и цыганских романсов, эстрадных песен, она долгие годы жила за границей, гастролировала во многих странах Европы и Ближнего Востока. И все эти годы она бережно хранила традиции русского романса, собирала и исполняла песни Александра Вертинского, Петра Лещенко, Вадима Козина. Ей рукоплескали Париж, Лондон, Бейрут, Мюнхен, Бухарест.
Всю жизнь Алла Николаевна стремилась вернуться на Родину, и вот наконец в феврале 1988 года в возрасте восьмидесяти лет, когда ее ровесники уже давно сошли со сцены,началась новая жизнь певицы.
Петербург стал ее второй творческой родиной. Концертные залы города во время ее выступлений были всегда переполнены. Затем последовали гастроли в Москве.
 Она дала 1200 концертов в городах России и в странах СНГ и везде — небывалый успех. В 1993 году Алле Баяновой было присвоено почетное звание заслуженной артистки России.
За рубежом она выпустила семь дисков-гигантов, на пяти из которых певица исполняла песни и романсы на русском языке. Одна пластинка была целиком составлена из песен самой Баяновой. Уже в России она записала три диска-гиганта из серии «Мои песни».
Песенный багаж певицы составляет более 300 названий. Это цыганские таборные песни, песни и романсы русских композиторов, произведения отечественной и зарубежной классики. Как правило, они носят ностальгический характер. Это— «Тоска по Родине», «Журавли», «Две розы», «Осень», «Деревенька» и многие другие.
О магическом воздействии голоса Баяновой на слушателей писали многие журналисты. Честно говоря, мне, чуждому любой мистики, казалось, что это делались для красного словца, и только непосредственная встреча с Аллой Николаевной показала насколько я заблуждался.
Два часа на сцене певица просто блистала, очаровывая и завораживая слушателей тембром своего своеобразного голоса. От ее песен у зрителей на глаза то накатывались слезы, то светлели от улыбок лица, но равнодушных людей в зале не было. В манере ее выступления чувствовался особый, уже забытый шарм, отголосок исполнительской манеры двадцатых годов.
Если бы я не знал о возрасте, стоящей на сцене женщины, то никогда бы не поверил что в такие годы можно в полной мере сохранить обаяние молодости. Ее голос гипнотически действовал на публику. Она и сама чудесным образом преображалась: ее глаза начинали блестеть, и она словно сбрасывала с себя немалый груз своих лет. Вот уж поистине загадка для геронтологов!
Такой же помолодевшей, жизнерадостной она предстала перед нами после концерта, когда согласилась ответить на вопросы журналистов. Ни тени усталости, ни нарочитой капризности избалованной популярностью звезды.
 – Алла Николаевна, несколько слов о ваших родителях?
 – Я родилась в Кишиневе в артистической семье. Мой отец – Николай Леонардович был оперным певцом. Мама – Евгения Александровна – танцовщица. После оккупации Бессарабии Румынией, мы оказались в вынужденной эмиграции. Мое детство прошло в Париже, где в то время было немало эмигрантов из России.
 – Когда вы впервые вышли на сцену, и когда ощутили себя настоящей певицей?
 – Выступать я стала в раннем возрасте: пела вместе с отцом в одном из парижских ресторанов. Мы, дети из артистических семей, таким образом помогали своим родителям— ведь вид такого необычного семейного дуэта не мог не растрогать слушателей. Публика нас всегда радушно и ласково встречала. Мы с папой делали свой номер, и мама уводила меня спать.
А если говорить о серьезной карьере певицы, то она у меня началась в парижском ресторане «Большой московский Эрмитаж», куда меня пригласил Александр Николаевич Вертинский. И хотя его уже давно нет с нами, и по сей день я ему благодарна….
Между прочим, на Западе петь в ресторанах никогда не считалось зазорным. Это не позор и не стыд, как некоторые считают. Это огромная профессиональная школа.
 В ресторанах пели знаменитые на весь мир: Александр Вертинский, Петр Лещенко и другие замечательные исполнители русских народных песен и романсов. И я многие годы выступала на ресторанной сцене.
Например, когда мы пели в парижских ресторанах, то во время нашего выступления официантам запрещалось появляться в зале, чтобы не отвлекать публику. Гасили свет, включали софиты и мы работали… Ресторан – это хорошая школа для певца, потому что зритель прямо перед тобой, и ты можешь увидеть его глаза, почувствовать его реакцию
 – Алла Николаевна, петь в ресторане вы не считаете зазорным, а как часто вы посещаете ресторан с прямой целью—пообедать?
 – С этой целью я туда почти не хожу. Я люблю готовить сама.
 – А можно узнать какое ваше самое любимое блюдо?
 – Знаете, я очень долго жила в голодном крае румынского диктатора Чаушеску, где ничего нельзя было купить, и научилась из ничего делать что-то съедобное.
 Ну, например, «Аливьянка». Даю рецепт: берете пол-кило кукурузной муки, столько же творога, два яйца, два полных стакана сметаны, три- четыре ложки муки, немного соли.
 Все это хорошо размешать. Смажьте противень маслом, разложите всю эту массу и подождите, пока она подрумянится в духовке. Получится – пальчики оближешь!
Люблю традиционные блюда молдавской и южно-славянской кухни: мамалыгу с брынзой, токану, мититеи с зеленым горошком, чорбу с лапшой, костицу. Не буду продолжать, не то слюнки потекут…
Вообще, можете мне поверить— за свою долгую жизнь мне довелось отведать немало деликатесов в парижских и восточных ресторанах, но все же мне больше по нраву простая здоровая домашняя пища.
Честно говоря, расставаться с живой легендой русского романса мне не хотелось и, выждав, когда ее поклонники получат вожделенный автограф, я задал последний, особенно мучивший меня вопрос: в чем же секрет ее неувядаемого артистизма и обаяния?
Алла Николаевна, лукаво улыбнувшись, произнесла своим бархатным, с неподражаемым акцентом голосом: «Даю совет. Вы попробуйте каждый день выпивать рюмочку водки, настоянной на лимонных корочках. Лично мне это лекарство помогает ощущать себя молодой!»
 Петербург 1998 г.

Полеты не во сне, а наяву
В отличие от героя Олега Янковского из фильма «Полеты
во сне и наяву», мне довелось несколько лет подряд встречаться с в воздушной стихией лицом к лицу и совершить немало полетов наяву. Об этом я никогда не жалею, и об этом порой мечтаю…
В один из июльских жарких дней 1976 года в канун выходных я – по заданию своей газеты «Молодежь Молдавии», приехал на аэродром ДОСААФ в предместье Кишинева, которое называлось Ваду-луй-Воды.
Этот небольшой курортный поселок в сорока минутах езды от города, расположен в живописнейшем месте на берегу Днестра. Летом здесь отдыхают тысячи туристов со всего Союза. В лесу, вдоль берега реки, как грибы после дождя, выросли разномастные деревянные и каменные коттеджи, домики и пансионаты.
Их обитатели с раннего утра заселяли песочный пляж, плескались в реке, а любители экстрима могли по течению (а река в этих местах довольно стремительная) проплыть метров 500-600 вниз и выкарабкаться где-нибудь у обрывистого берега, чтобы опять потопать на пляж и повторить заплыв.
Но мало кто из этих экстрималов знал, что всего в четырех километрах от пляжа, на аэродроме, они могли бы получить гораздо большую порцию адреналина, пролетев над Днестром на планере или на самолете. Но этого счастья тогда удостаивались не многие, в числе которых оказался и я.
Дело в том, что среди моих школьных приятелей был и Женя Труфанов, который учился в нашей школе, а в студенческие годы занимался в Одесском аэроклубе, осваивая спортивный самолет ЯК-18. Заодно там же он научился управлять планером. Свою любовь к небу он сохранил и в Кишиневе, где, как спортсмен-планерист, выполнил норматив мастера спорта СССР.
Он постоянно зазывал меня на аэродром. Я решил подготовиться к поездке основательно: прочитал кое-что о планерах, об авиационном спорте, поставил чистую кассету в диктофон, и ранним субботним утром мы покатили на аэродром на женькиных «Жигулях».
На месте он представил меня начальнику клуба – полковнику Трифанову. Я рассказал о цели своего визита: подготовить материал о нелегких буднях спортсменов—покорителей неба.
От моих напыщенных слов полковник слегка поморщился, наверное, журналисты ему уже изрядно поднадоели с тех пор, как сборная Молдавии по планерному и парашютному спорту удачно выступила на чемпионате Союза, и мои коллеги зачастили на аэродром.
Чтобы как-то отвадить нахальное пишущее племя, которое являлась как всегда не вовремя и периодически мешало ему руководить полетами, полковник придумал очень простой и безотказный способ.
Он приглашал их полетать на планере. Ну, а кто же упустит такую возможность! Но наивные журналисты и не подозревали, что они попадут в руки самого Володи Ерофтеева – известного воздушного аса малой авиации. А он их так покрутит в воздухе, что в другой раз им вряд ли захочется появляться на аэродроме!
Такова была военная хитрость бывшего летчика-истребителя полковника Трифанова, о которой ни я, ни мои коллеги по перу до поры до времени и не догадывались.
Об этом я узнал несколько лет спустя, когда стал почти своим среди спортивной летной братии, и написал немало статей и репортажей об этих отважных и смелых ребятах. В их кругу была выпит ни один стакан доброго молдавского вина, и выслушана ни одна летная байка....
А в то утро восторженный и жадный до новых ощущений, я опоясанный парашютом, в белоснежных джинсах втискивался в переднюю кабину двухместного чешского планера «Бланик». Сзади расположился худощавый, юркий Володя Ерофтеев.
Говорят, что он был родом из кубанских казаков, и по обычаю предков носил рыжеватые выгоревшие под южным солнцем молодцеватые усы. Но родился он в Кишиневе и уже здесь пристрастился к небу. Володя оглядел меня с ног до головы своими насмешливыми зеленоватыми глазами и предупредил:
 – Ручку управления и педали без моей команды не трогать. С парашютом прыгали? Нет? Ничего страшного. В случае необходимости просто вывалитесь из кабины и через три секунды дерните за кольцо. Вот и все дела.
 – Надеюсь, до этого дело не дойдет? – Стараясь не выказывать особой робости, спросил я.
 – Я тоже надеюсь, – изрек немногословный Ерофтеев и захлопнул прозрачный плексигласовый фонарь кабины.
Через минуту к нам подкатил самолет-буксировщик «Вилга». Его красно-желтые дюралевые бока и крылья блестели под утренним солнцем, а бешено вращающийся винт волнами гнал зеленую траву. Техник подхватил буксировочный трос и прицепил его к планеру. Володя доложил по рации о готовности к взлету.
«Вилга», взревев двигателем, медленно тронулась, выбирая трос, а ручка и педали возле моих ног ожили. Это из задней кабины ими манипулировал Володя. У меня возникло непреодолимое желание хотя бы подержать за ручку управления, но я вспомнил суровое предупреждение пилота и решил попытаться осуществить это позже в воздухе.
«Вилга» уже набирала скорость, и хотя еще бежала по земле, подпрыгивая на кочках, мы уже летели в метрах полутора над землей. Володя удерживал планер в равновесии, но вскоре нужда в этом отпала: буксировщик взмыл вверх и алюминиевые крылья «Бланика» получили надежную воздушную опору.
Через плексиглас нагретого на солнце фонаря, я с любопытством взирал на проплывающий мимо меня пейзаж. Вот показалась серебристая змейка Днестра, на который наступал кучерявый темно-зеленый лес. По нему были рассеяны разнокалиберные домики, из которых на пляж тянулись вереницы крохотных людей.
А вот, как на параде, выстроились на аэродроме самолетики и планера. Чуть в стороне расположился и светлый кубик – машина СКП откуда за нашими действиями в воздухе и полетом следят незримые глаза и уши руководителя полетов.
Самолет постепенно набирал высоту, и теперь моему взору были доступны дальние картины. Например, красные черепичные крыши небольшого села с золотистой луковкой церкви и геометрически ровные квадраты полей, садов и виноградников.
Стрелка альтиметра, указывающая высоту, подползала к отметке тысяча метров. Наш буксировщик покачал крыльями, и в эту секунду раздался громкий щелчок. Произошла отцепка от самолета. Я не успел моргнуть глазом, как «Вилга» в крутом пике понесся к земле, а мы остались один на один с небом.
Из-за моей спины раздался глуховатый голос Ерофтеева: он по рации докладывал руководителю полетов, что мы начали выполнять задание. О каком задании идет речь, я так и не понял, потому что Володя довольно произнес:
 – Вот и порядок. Сейчас поохотимся за облаками.
Я недаром готовился к интервью с планеристами и уже знал принцип полета аппарата тяжелее воздуха, да еще и без мотора. Пилот, чтобы не терять высоту, ищет восходящие потоки воздуха, которые потянут тяжелый планер вверх, а найдя их, кладет машину набок и словно штопор ввинчивается в воздушную среду.
Как правило, планерист ориентируется на крупных птиц: ястребов, кобчиков, аистов, которые тоже ищут такие потоки. Птицы не тратят зря силы на бесконечное махание крыльями, а спокойно висят в воздухе, высматривая добычу на земле.
Ерофтеев направил снижающийся планер, который словно скользил вниз с огромной небесной горки, к большому пухлому облаку. Низ его был темно-лиловым, а шапка белоснежно-сахарной. Скорость планера, когда мы подлетали к пузатому воздушному пуховику, было около девяносто километров в час.
Я теоретически знал, что мы сейчас должны встать в спираль, но произошло это неожиданно быстро для меня. Одно длиннющие серебристо-матовое крыло «Бланика» вдруг резко провалилось вниз, другое – так же стремительно метнулось вверх. Я оказался перпендикулярно земле.
Прикованный перехлестнутыми ремнями к сиденью, я чувствовал себя словно куколка бабочки-капустницы в своем коконе. Между коленями, на которых покоились мои бесполезные сейчас руки, нервно дергались ручка и педали управления.
Планер жил, работал, боролся за высоту, а я, как немой свидетель, взирал на всю эту борьбу, не имея права вмешаться…
Стрелка альтиметра еще секунду назад уныло падавшая вниз дрогнула и поползла наверх. Мы влезали под облачное брюхо, набирая спасительную высоту. А будет высота, будет и незабываемый полет!
Свистел ветер в маленьком окошке фонаря, о чем-то переговаривался с землей Володя, а я ничего этого не замечал – настолько я был захвачен полетом!
«Бланик», как гигантская серебристая стрекоза, переваливаясь с крыла на крыло, ввинчивался штопором в небо. Мы залезли ввысь почти на полтора километра, когда машина вывалилась из облака и перешла в горизонтальный полет.
Теперь можно было наслаждаться свободным парением, поглядывая вниз, где разбегались пыльные грунтовые дороги и маленькими зеркальцами пускали в небо солнечных зайчиков колхозные озера.
Но Ерофтеев думал иначе. Его летная бунтарская натура не терпела равномерно-поступательного движения. Планер вдруг резко клюнул носом вниз, и понесся к земле, набирая скорость. Володя заложил пару «бочек». Солнце погладило алюминиевое брюхо «Бланика» и побежало дальше.
Высота была еще достаточной, чтобы проделать еще пару фигур высшего пилотажа, чем Володя не преминул воспользоваться.
 – Как самочувствие? – участливо поинтересовался он у меня.
 – Отлично! – Ответил я, стараясь придать голосу оптимизм и бодрость. – Самочувствие как у космонавта!
 – Ладно. Держись космонавт! – Многообещающе ответил урожденный кубанец и заложил крутой вираж. Если его предки-станичники виртуозно владели конем, пикой и шашкой, то их потомок с таким же блеском владел воздушным алюминиевым снарядом с шестиметровым размахом крыльев.
Здесь были и особая авиационная удаль и желание показать свой особый стиль пилотирования, но все это покоилось на твердом фундаменте точного расчета, мастерстве и прекрасном знании техники, которую поднимаешь в воздух.
Мне не долго пришлось любоваться красотами земли с высоты птичьего полета. Володя резко дал ручку от себя и «Бланик», как бы нехотя свесив нос, а затем все больше и больше разгоняясь, понесся к земле. Его скорость в считанные секунды возросла с 90 до 190 километров в час.
Навстречу мне с угрожающей быстротой понеслась, увеличиваясь в своих размерах, темно-зеленая стена деревьев.
Признаться честно, страшно мне не было. Я прекрасно понимал, что этот головокружительный маневр лихой пилот Ерофтеев проделывал, со многими и, наверное, сотни раз, да и в его мастерстве я успел убедиться. И вообще, на камикадзе Володя похож не был.
Всплеск адреналина у меня был, как у Везувия, накрывшего лавой Помпеи. Это ощущение было невероятным. Одновременно что-то необъяснимое щекотало нервы, пробегало холодком по спине, подсасывало под ложечкой и покрывало лоб испариной. Конечно, мне трудно описать всю гамму ощущений, но, тем не менее, все было прекрасно!
Мы пронеслись над верхушками деревьев и Володя, имея запас скорости, точно посадил планер у места старта. Это считалось высшим пилотажем! Когда колесо «Бланика» застучало по грунту, я осознал, что, к моему глубокому сожалению, закончились сказочные полчаса полета. Машина потеряла скорость, завалилась на одно крыло и встала, как уставший конь.
Володя открыл фонарь, вылез и подошел ко мне.
 – Поздравляю с воздушным крещением. –Произнес он и протянул мне руку. Я оторвал от колен свои, где они без дела покоились все время полета, и вдруг с ужасом увидел, что на белых джинсах четко отпечатались две мои мокрые пятерни. Мне стало неловко, что Володя увидит эти мокрые следы и подумает, что я испугался. Я торопливо сунул ему свою влажную ладонь и с благодарностью пожал руку досаафовскому асу.
Ерофтеев помог мне выпутаться из осьминожьих объятий парашюта, и я выкарабкался из тесной кабины. Мои мокрые колени он не заметил, хотя скорее сделал вид, что не заметил. Я думаю, ему и не такое приходилось видеть после полетов с новичками.
Знаю, что он отметил главное: что высоты я не боюсь и в воздухе не паникую, хотя он и крутил вместе со мной фигуры высшего пилотажа. И с вестибулярным аппаратом у меня оказался полный порядок, а это залог того, что при желании я без труда могу освоить управление планером или самолетом.
После этого первого полета я заболел небом, и когда выдавалась свободное время, старался попасть на аэродром. Мы не раз потом вместе с Володей поднимались в воздух на «Вилге», затаскивая на 800-метровую высоту планеры. Отцепив очередной «Бланик», ас давал мне «порулить». В кабине от гулкого стрекота работающего мотора было шумновато, и он обычно давал мне указания жестами.
Он в полете мог спокойно бросить ручку управления и, сложив руки на груди, тем самым давал мне понять, что пора браться за дело. Получив такую долгожданную самостийность, я первым делом старался выполнить развороты вправо и влево. Они у меня получались широкие и робкие.
Ерофтеев же требовал делать их круче, резко заваливаясь на крыло и работая педалями. Тогда самолет переходил из горизонтального полета в почти вертикальный, и приходилось почти что висеть на привязных ремнях. Это для меня поначалу было непривычно и даже боязно. Во мне еще сидел какой-то подспудный животный страх, что наш аэроплан перевернется…
Постепенно этот страх уходил, и я даже пытался самостоятельно посадить крылатую машину, но под бдительным контролем сидящего слева первого пилота.
Брал меня в воздух и мой школьный приятель, одноклассник моего брата Володя Чекаленко. За его плечами были почти пятнадцать лет работы на севере. В Певеке он был бортмехаником на АН-24 и намотал тысячи полярных верст на этом надежном и неприхотливом летательном аппарате.
В этом аэроклубе работал его отец – бывший военный штурман, воевавший в годы войны в бомбардировочной авиации. Сюда пришел и Володя, вырвавшись из объятий Крайнего Севера. Чекал, как мы называли его еще по школьной привычке, был шефом всех аэродромных техников и механиков.
Человек очень ответственный и принципиальный, педант в авиационных делах, в жизни он был улыбчивым и добрым и веселым человеком, и по старой школьной дружбе брал иногда меня в кабину «Вилги».
На всех самолетах было спаренное управление и мои друзья, доверявшие мне штурвал, всегда могли подправить мои действия в воздухе.
Так исподволь, незаметно от клубного начальства обретал я навыки управления легким самолетом, хотя прав по управлению им так и не получил. Да и зачем они мне. Ведь небо можно любить и без прав.
Однажды вездесущий Женя Труфанов сообщил мне, что в клуб поступил новенький двухместный польский планер «Пухач». По-русски «Филин». Его на днях должны были начинать облетывать и Женька уговорил меня сделать внеочередное интервью с начальником клуба, а заодно и испросить его разрешения подняться в воздух на новом планере.
Кирюшка, как я его называл по известной фразе из фильма «Дело Румянцева»: «А за баранкой Кирюха – Чкалов!» вполне оправдывал это шутливое прозвище. Автомобилем он управлял мастерски, да и в воздухе вел себя не хуже.
Самое главное в его плане было то, чтобы я убедил начальника, в том, чтобы «Пухачем» управлял именно Труфанов. Ему, без команды полковника, никак не светила возможность одному из первых сесть в кабину новой машины.
Наш план удался на славу. Проинтервьюированный полковник дал команду расчехлить польского пана, чтобы мы с Кирюшкой могли его объездить, то есть полетать на нем полчасика.
В тот день полетами руководил Коля Поддубный – мой хороший знакомый. Он дал нам необходимые наставления, и мы торопливым шагом, про себя завывая от восторга, полу бегом неслись к планеру, который издалека напоминал раскинувшего крылья белоснежного лебедя.
Кирюшка восторженно похлопал пластикового красавца по боку и профессионально изрек: «Белая матчасть!»
Да, дизайн планера был выше всяческих их похвал! По сравнению с ним «Бланик» выглядел пещерным человеком в шкуре рядом с английским денди.
Кабина у него была просторной, элегантной и в тоже время удобной, где даже Труфанов мог свободно разместить свои длинные журавлиные ноги, которым всегда было тесновато и неуютно в «Бланике».
Я, как и полагалась мне по рангу, загрузился в первую кабину, Женька уже хозяйничал во второй, проверяя свободный ход педалей и руля управления. Я тоже подвигал всеми механизмами, потому что по договору с Кирюхой, какую-то часть пути должен был лично вести этот небесный тихоход. Не в смысле, что он тихо едет, а в смысле, что он бесшумно летит!
Настал долгожданный момент взлета. Фонарь закрыт. Женька докладывает о готовности к взлету. Подцеплен трос к «Вилге», которая начинает плавный разгон. «Пухач» неожиданно быстро взмывает в воздух и, как воздушный змей, висит над землей, пока буксировщик еще палит по грунтовой дорожке.
И снова под крылом проплывают знакомые приднестровские пейзажи. Буйство земных летних красок и голубизна неба, украшенная белоснежными комками облаков – вся эта картина заставляла душу безмолвно петь от восторга в предвкушении полета.
Буксировщик вытаскивал нас на тысячу метров, вместо положенных восемьсот только потому, что им управлял наш друг Володя Ерофтеев. Об этом тоже было заранее обговорено.
Где-то там, правее по курсу лежит Украина. По словам Кирюшки до нее полчаса лету.
 – Может быть, махнем к твоей теще в гости в Котовск? – предложил я.
 – Оставь ради бога. Она мне и здесь надоела со своими галушками, – незамедлительно отпарировал Кирюшка.
Он блаженствует. Пока нас тащит буксировщик можно расслабиться. Еще на земле, готовясь к полету, мы присматривались, где могут быть восходящие потоки, но сейчас в воздухе некоторые ориентиры потерялись из виду. Нужно было искать новые.
По рации голос Ерофтеева предупредил, что мы должны отцепляться. Альтиметр показывал 1050 метров. Через секунд двадцать Женька отщелкнул трос и «Вилга», словно сбросив с себя тяжкий груз, метнулась вниз.
Так стремительно-красиво, с резким снижением, убрав обороты двигателя, мог планировать только Ерофтеев. Любой, стоящий сейчас на аэродроме, мог его безошибочно узнать, по свойственной только ему манере приземляться.
Злые языки поговаривали, что за день полетов Ерофтеев, благодаря такой манере летать, экономит до сорока литров бензина, половину из которых ему потом выдает заправщик склада ГСМ для его «Жигулей». Ну, как бы там чего не говорили,такого пилота-виртуоза как Володя, в клубе больше не было.
Итак, «Вилга» понеслась за другим «пожирателем» воздуха, как называл планеристов Кирюшка, а он сам принялся за дело. Сейчас ему не до шуточек. Надо срочно искать воздушные потоки, пока «Пухач» не заскользил вниз, теряя драгоценные метры.
Мы направлялись к небольшому озерку. В этот солнечный жаркий день вода в нем наверняка, быстро испаряется, а это готовый воздушный поток. На подлете к озеру мы увидели, как над ним встали в круг и парят, раскинув белые крылья с черными перьями по концам, аисты.
Эти крупные птицы нас не боятся и, когда мы подлетели к ним довольно близко, они видимо, принимали нас за своих сородичей и идут с нами почти крыло в крыло. Я даже вижу маленький блестящий черный глаз птицы, которая словно застыла рядом с планером. Кирюха в восторге:
 – Смотри! Они же на нашей высоте ! Я даже не думал, что крупные птицы могут так высоко подниматься!
Аисты это, конечно, хорошо, но надо набирать высоту. Наш планер ложиться на крыло, и мы начинаем ввинчиваться в небо, набирая такие нужные сейчас метры высоты. Я ищу глазом аистов, но они уже где-то внизу. Кружат над озером, высматривая лягушек. Вот они птицы! Бог дал им крылья, а они чаще по болоту шастают!
Мы набираем сотню метров. Теперь можно и попарить.
 – Передаю управление, – голос у Кирюхи начальствующий, командирский. – Доверни вправо и держись вон той тучки.
Я смотрю вправо и вижу на горизонте, похожих на стаю овечек, несколько пуховых тучек. Отдаю ручку вправо и наш «Филин» послушно уходит вправо. Ручка непривычно «легкая», ей можно управлять двумя пальчиками. Говорю об этом Женьке, который страхует мои движения. Через несколько минут подлетаем к тучкам. Планер слегка подбрасывает. Есть поток!
Кирюха берет управление на себя. Опять медленно, как в крутую горку, вползаем в небо. Вообщем, если графически изобразить наш полет, то получается цепь синусоид. Или, как пел Высоцкий— «Лишь мгновение ты наверху, и стремительно падаешь вниз...!»
Время пребывание в воздухе у нас заканчивается, и мы берем курс на аэродром. Я уже немного пообвык в кабине, почувствовал ручку управления и попросил Кирюху дать мне сделать небольшую горку. Запас высоты у нас был, да и до базы оставалось километра два-три, и он с чистой совестью отдал мне управление.
В ту же секунду, почуяв свободу, я перевел «Пухач» в пике, а потом, когда мы пролетели вниз метров тридцать, резко взял ручку на себя. Мы вознеслись наверх, словно на гигантских качелях. Ощущение было непередаваемое! Но Кирюха все испортил, завопив жутким голосом: «Ты что делаешь! Ты планер развалишь! Из-за тебя высоту потеряли…»
Да. К сожалению, он был прав. В погоне за острыми ощущениями, я действительно непреднамеренно, а может быть по незнанию пренебрег правилами безопасности полета. Что делать? Увлекся!
Хотя в «Пухаче» заложен многократный запас прочности, но рисковать в воздухе никому не позволено. Даже если ты получил благословение на полет от самого полковника. Хотя и полковник не господь бог!
Но как бы там не было, из сложившейся ситуации мы вышли с честью. Кирюшка, используя скорость, приземлился чуть-чуть не дотянув до линии старта, которая была выложена из брезентовых полотнищ в виде буквы «Т». На земле никто о моем лихачестве в воздухе не узнал, а мы не особенно и не распространялись.
То, что с небом шутки плохи, я не раз впоследствии убеждался. В одном случае в воздухе, примерно на высоте метров двести, столкнулись два планера. Пилоты вовремя покинули кабины, но парашюты не успели раскрыться из-за малой высоты. Это была роковая ошибка планеристов, одной из которых была молодая девушка,
А ведь порой, на мой взгляд, летчики рисковали необоснованно. В жаркие летние дни, когда отметка термометра подползала к сорока градусам, и в кабину задувал горячий, почти африканский, воздух от двигателя, они летали в одних шортах, бросив парашют на заднее сидение. Работы было много, особенно в период соревнований, и на такие «мелочи» даже начальство не обращало внимание.
Не раз в такой ситуации оказывался и я. И в воздухе не раз спрашивал себя: «Какого черта рискую?» Но ответа не находил. Наверное, жажда полета брала свое, и все же была уверенность, что техника и люди, управляющие ей – не подведут.
За многие годы эксплуатации «Вилга» почти никогда не подводила пилотов. На моей памяти был только один случай, когда при взлете у Коли Поддубного «обрубило» двигатель. Он тащил планер, и когда мотор «чихнул», а потом заглох, опытный воздушный волк не растерялся: он вовремя спланировал, отцепил планер и, выровняв машину, сел на большое кукурузное поле, прорубив винтом в зеленом массиве широкую просеку.
Но все же воздушная стихия время от времени вырывала из пилотских рядов самых отважных. Так в 2003 году над военным аэродромом в Маркулештах погиб опытнейший летчик Валера Славиняну.
 Мне не раз доводилось вместе с ним подниматься в воздух. Это был доброжелательный и веселый человек, не чуждый доброй шутки и доброго стакана вина. Я уверен, что его душа, по словам Высоцкого, уж точно попала в ангельский полк. Но, а на земле его добрым словом вспоминают все те, кто знал этого настоящего человека и пилота.
Летом 2005 года мы с Женькой приехали на Вадулуйводский аэродром. Был такой же жаркий, как и 30 лет назад день. Но вместо шума моторов и всеобщего оживления и движения, вместо атмосферы настоящего праздника, которую я всегда ощущал на аэродроме, сегодня здесь царили пустота и уныние.
Большинство планеров и самолетов, раньше стоявших ровным рядом у домиков летного состава, были распроданы. Только в дальнем углу аэродрома, в человеке, возившемся возле старенького «Бланика», мы узнали совсем не постаревшего Колю Поддубного.
Он выжил во всех постперестроечных катаклизмах и основал свое маленькое дело: катает туристов на планере. Вместо «Вилги» – видавший виды «Бланик» и лебедка, которая затаскивает его на нужную высоту. Коля, в поношенном комбинезоне, что-то ремонтировал в хвостовом оперении планера.
В эти минуты он мне чем- то напомнил незабвенного Адама Козлевича из «Золотого теленка» в лучшем смысле этого образа. Такая же неистребимая тяга к технике. Только вместо старенького «Лорендитриха» – старенький АН-2.

 Як-52
18 августа в День Военно-воздушного флота мы с Женькой приехали к нашим друзьям на аэродром не с пустыми руками. Как сказал неутомимый юморист М. Жванецкий: «У нас с собой было…!» А было у нас на двоих десять литров отличного «Каберне». Полеты в этот день по приказу полковника закончились на два часа раньше, чтобы летный состав и техники могли подготовиться к достойной встрече профессионального праздника.
 А вся эта авиационная братия жила в маленьких деревянных домиках недалеко от стоянки самолетов. В этот вечер там собрались вместе с домочадцами все те, кто был причастен к полетам. Во всех домиках горели газовые плиты, где готовились всякие овощные мясные вкусности. Вы представьте август в Молдавии!
 Кстати, нашим небесным соколам не было чуждо ничего земного. У них в ходу был излюбленный прием. Хорошо изучив с воздуха колхозные поля, чтобы знать, что и где произрастет, на дело посылался планер с опытным пилотом.
 Благополучно плюхнувшись на общественные помидорные делянки, воздушный ас зорким хозяйским глазом осматривает окрестности, и спокойно набирает в парашютные сумки овощное добро.
Потом по рации шел сигнал о готовности к взлету и за планером прилетал буксировщик. В считанные минуты цеплялся трос, и груженый овощной продукцией планер шел на базу .Может это было и противозаконно, но как поется в песне: «Все вокруг колхозное —все вокруг мое..!»
 Но я немного отвлекся. Вообщем, повсюду витала атмосфера праздника, и разносились вкуснейшие ароматы жарящихся болгарских перцев, гевеча, мититеев. Над прогорающими углями костра, жар облизывая куски шашлыка и вился легкий ароматный дымок. Пряный дурманящий запах уже почти готового мясного деликатеса, как магнит, притягивал к костру людей.
Мы с Кирюхой, предварительно разлив по трехлитровым стеклянным банкам канистру, были желанными гостями в любом домике. Мы начали свой обход с банкой в руках с шашлычной компании.
 Пиршество богов завершилось ближе к полуночи, когда усталые, но очень довольные пилоты и техники разбрелись по своим домикам. Завтра был выходной день и в месте с ним возможность хорошо выспаться.
 Нам с Кирюхой такая возможность не светила. Один из наших друзей пилотов пригласил нас поехать на спортивный аэродром по Тирасполь, где начальником был его друг — полковник ВВС. Там базировались спортивные ЯК-52.
—Ребята, бензин ваш, идея моя,— говорил захмелевший пилот, ласково поглаживая банку с каберне.—Ну, на посошок и в люлю!
Так наш ас называл свою видавшую виды раскладушку в фанерном домике.
 С легким журчанием в граненый стакан вливалась бордовая влага. Следовал глухой перезвон дешевого стекла, короткий выдох и вино пропадало в бездонных желудках асов.
 Южное небо было божественно. Вокруг гремел нахальный хор цикад. С высоты на разудалую компанию насмешливо поглядывали маленькие мерцающие звезды, где-то внизу катил к Черному морю свои быстрые воды Днестр.
 Своим местом ночлега мы с Женькой, не желая идти в домик, избрали спальные мешки, под которые положили охапки свежескошенного сена. Под шепот звезд и аромат душистой повяленной травы мы мгновенно уснули, чтобы завтра поутру двинуться навстречу новым воздушным приключениям.
 Утром нас ждало некоторое разочарование: наш друг-пилот не рассчитал свои силы в борьбе с вином, и мы с Кирюхой вынуждены были поехать на соседний аэродром одни. На руках у нас была записка, адресованная полковнику, где корявым нетрезвым почерком было начертано, что податели сей – свои люди и их надо принять по первому разряду.
 Утро было безоблачным. Солнышко еще не так явно пригревало, легкий ветерок шевелил листья акаций, в которых щебетали невидимые птицы. В отличие от ясного утра, наши головы были не так ясны, как этот нарождающийся день, хмель еще держался в них, но был уже на исходе.
Примерно через час, попетляв по полевым дорогам, мы уже подъезжали к тираспольскому аэродрому. Здесь уже вовсю шли полеты. Темно-зеленые Як-52 с короткими крыльями стояли ровными рядами и ждали своей очереди на взлет. Разыскивая начальника клуба, мы с удовольствием рассматривали все, что происходило вокруг.
 Кто-то подсказал нам, что шеф сейчас должен подняться в воздух и находится в районе самолетного парка. Мы поспешили туда и вскоре увидели зеленого, как кузнечик, ЯКа, который техники готовили к полету.
 По договоренности первым должен был лететь Кирюха, но он, сославшись на похмельный синдром, уступил это право мне. Я не мог упустить такой шанс, как полет вместе с шефом, которого мы увидели через минуту.
 Это был высокий, сухопарый человек, в летном комбезе, с копной светлых выгоревших на солнце волос. Его серо-голубые глаза внимательно осмотрели нас. Мы представились, и Женька передал ему записку от нашего друга, сраженного хмельным недугом.
 —Ну, что ж. Все понятно,— произнес полковник.— Кто летит со мной?
Я шагнул вперед.
—В воздух поднимались?
Я рассказал, что имею опыт полетов на планере и на польской «Вилге» и уже три года пишу на темы работы аэроклубов, как журналист.
— Как вас зовут?
Я представился.
— А меня величают Василием Петровичем. Давайте, устраивайтесь в кабине.
Кирюшка пожал мне руку.
 —Удачи тебе, старик!
 По лицу его было видно, что и он не прочь бы сейчас слетать, но поезд уже ушел. Я зашагал к самолету, где техники уже готовили парашюты. Наш ЯК был похож на боевой истребитель времен второй мировой и раскраска была соответствующей: темно-зеленой с маскировочными разводами.
 Я встал на плоскость короткого крыла и забрался во вторую кабину. Техник — пожилой усатый дядька— помог мне пристегнуть лямки парашюта и привязные ремни. Я сидел плотно упакованный, как килька в консервной банке.
Конечно, сравнить современный спортивный самолет с этим изделием из жести было бы , наверное, кощунством, но в тот момент, жестко пристегнутый, я так себя и чувствовал,
Но, постепенно осматриваясь в кабине, я начал двигать всеми частями тела, чтобы хоть немного ослабить предохранительные путы и мне это удалось. Что вам сказать об этом самолете?
 Мне он здорово напоминал фронтовой истребитель ЯК-7, который появился у нас в конце войны, и попортил немало крови немецким «Мессерам» и «Фоккерам». Его скорость достигала шестисот километров в час, а пушки и пулеметы, могли вдребезги разнести любую летающую цель. «Вилга» по сравнению с этим аналогам боевого самолета со своими жалкими 180 километрами была просто «небесным тихоходом».
 Пока я изучал приборную доску, в переднюю кабину неторопливо погрузился Василий Петрович. Основательно, по-хозяйски расположился в ней, пристегнул все, что положено. В эту минуту он поразительно напомнил мне Олега Ефремова в роли военного летчика Полынина. Только вот голоса у них были разные: у актера низкий глуховатый, а у полковника – высокий, звонкий.
 Надев шлемофон и подключив связь, он спросил, как я его слышу. Слышал я его отлично и с нетерпением ждал, когда мы уже поднимемся в небо. Шеф не заставил себя ждать. ЯК, чихнув облаком сизого дыма, бешенно завращал лопастями винта, которые мгновенно превратились в сверкающий серебряный круг.
 Полковник проверил как действую рули и педали и, дав газ, начал выруливать на взлетную полосу. Вглядываясь сквозь плексиглас фонаря на убегающие назад фигурки людей, и чувствуя как центробежная сила вдавливает меня в сидение, я вдруг почувствовал себя в кабине настоящего боевого самолета. В сознании всплыли строчки из военной песни Высоцкого: «Я— ЯК— истребитель…»
 Наклонившись к боковой стенке фонаря, я покосился на два красных рычажка- аварийного сброса фонаря. В случае необходимости, их надо было привести в действие и дальше ты летишь сам по себе, а самолет сам по себе.
 Еще на земле Василий Петрович спросил меня о том, прыгал ли я с парашютом.
 Я доблестно соврал, боясь, что из-за такого пустяка меня не возьмут в воздух. Фактически я не совсем что бы соврал, потому что теоретически досконально знал, как действовать во время прыжка. Хотя у меня даже и мысли не возникало, что с таким асом как полковник придется еще и прыгать.
Тем временем наш ЯК-52, деловито гудя, набирал высоту. Где-то внизу остался аэродром и не совсем протрезвевший Кирюха. Постепенно вся окрестность внизу, состоявшая из квадратиков полей, садов и виноградников, подернулось дымкой, в которой исчез змееподобный Днестр.
 Мы с Василием Петрович почти не разговаривали. Он старался не мешать мне любоваться земным пейзажем, а я не хотел мешать ему бороться с воздушной стихией. Стрелка альтиметра подползала к отметке 3000 метров, когда полковник произнес всего лишь одно слово: «Начинаем!»
 В ту же секунду бодрая песня мотора словно захлебнулась. Обороты двигателя упали до минимума. «Ту-ту- ту- ту …» все реже глухо выговаривал мотор и в какую-то долю секунду, самолет, до этого упрямо забиравшийся вверх, словно остановился, на секунду зависнув в воздухе.
 И вдруг я почувствовал, как мы падаем хвостом вниз. Это подтвердила и стрелка альтиметра, которая начала раскручиваться в обратную сторону. Мы стремительно теряли высоту. И в этом свободном падении Василий Петрович приступил к выполнению фигур высшего пилотажа. Потом мне все их перечислили, но тогда перед моими глазами ежесекундно небо и земля менялись местами.
Никакой паники у меня не было. Я наблюдал за приборами, в сознании фиксировались все наши перемещения в воздушном пространстве. В боковом зеркале первой кабины я увидел лицо Василия Петровича. Оно почему то кривилось и растягивалось, как резиновая маска.
 Вначале я подумал: с какой стати полковник, этот серьезный человек, корчил мне рожи, и только потом до меня дошло, что это перегрузки выделывают такие фокусы с лицом.
 У меня наверняка было же такое многоликое лицо, но, к счастью, я его не видел и только чувствовал, как при резких маневрах ЯКа меня втискивало в жесткое сиденье мощная рука перегрузки.
 В беспрестанном кувырканье в воздухе мы пролетели почти две тысячи метров и уже, как мне показалось, начали сваливаться в штопор, как Василий Петрович дал газ. Мотор послушно взревел, обретая прежнюю мощь, и вместе с ним самолет снова начал набирать высоту.
— Как самочувствие? — спросил полковник
—Отлично, Василий Петрович!
—Голова не кружится?
—От чего ей кружиться. Это же кость!— попытался я сострить. Полковник моей неловкой шутки не понял и переспросил еще раз.
— Значит, не кружится?
—Никак нет,—уже по-уставному ответил я. Чем вызвал его улыбку, которую тут же обнаружил в зеркальном отражении.
— Ладно. Тогда мы еще немного покрутимся. И с этими словами Василий Петрович сделал небольшую «горку с переворотом» и перешел в набор высоты.
После того, что я испытал несколько минут назад, проделывая вместе с пилотом и самолетом немыслимые пируэты в воздухе, какая-то «горка» или «бочка » казались мне пустяком.
 Эти непередаваемые ощущения свободного полета, вернее, свободного падения, я никогда раньше не испытывал. Хотелось еще и еще раз насладиться этими гигантскими воздушными каруселями, когда сердце то уходит в пятки, то от непонятного восторга готово выскочить из груди. Это было тогда, когда мы некоторое время летели колесами вверх, или делали несколько переворотов подряд.
 Я был всего лишь пассажиром, а ведь летчику приходилось работать, проделывать все эти фигуры высшего пилотажа. А в годы войны и еще и сбивать вражеские самолеты. Да, нелегка ты фуражка полковника!
 Выполнив положенные фигуры высшего пилотажа, за которыми наблюдали его курсанты, воздушный ас резко перевел машину в снижение и через несколько минут колеса Яка гулко застучали по грунту.
Мы находились в воздухе всего 25 минут, но сколько незабываемых острейших ощущений за такой короткий период времени! Я был счастлив! Наверное, это было написано у меня на лице, потому что Василий Петрович, даже не задал мне вопрос: понравился ли мне полет.
Вот так нежданно-негаданно я проделал в воздухе фигуры высшего пилотажа на спортивном самолете. Этот полет я не забуду никогда. Если кому-нибудь из вас, когда-нибудь представится такая возможность, не упускайте ее – это высшее наслаждение или, как сейчас выражается молодежь, кайф— вам обеспечен!
Кишинев 2003 г.

 «Пускай мы всегда гуляем на именинах, а наши враги на костылях…!»
Он стоял у газетного киоска на Невском, в темно-синем длинном плаще и, видимо, кого- то ждал. Я узнал его сразу, хотя мы не встречались, наверное, полтора десятка лет и, не раздумывая, подошел.
 – Михал Михалыч, – здравствуйте!
Он повернул голову в мою сторону. В его глазах промелькнуло не то чтобы любопытство или удивление, скорее настороженность. Я пустился с места в карьер:
 – Я – Валерий Суршков из Кишинева. Мы с вами познакомились на ваших гастролях в нашем городе лет пятнадцать тому назад.
Ни слово Валерий, ни Кишинев на него особого впечатления не произвели, хотя, видимо, запустили механизм его памяти. Он посмотрел на меня внимательнее, даже как-то пристальнее, наверное, перебирая в голове всех знакомых кишиневских Валериев.
 – Михал Михалыч, я понимаю, что вас знают тысячи людей и всех вы помнить не обязаны. Я назову вам еще одно слово, и вы тогда обязательно вспомните... Это как пароль – «телебенчик»!
Еще несколько секунд он рылся в бездонных кладовых своей памяти и, видимо, что-то вспомнил, относящееся в какой-то степени и ко мне.
 – Как вы сказали вас зовут, – переспросил он. – Сушков. Вы, наверное, были комсомольским работником. Потому что в прежние времена я не был в чести у молдавских партократов, а в Кишинев меня обычно приглашал ЦК комсомола. Там работали нормальные ребята.
 – Нет, я тогда работал журналистом в молодежной газете, а вас действительно пригласил ЦК комсомола Молдавии на встречи с молодежью. Вы тогда были вместе с Александром Ивановым.
 – Да, припоминаю. Точно. Мы были вместе с Сашей Ивановым. А после выступления меня пригласили в гости в какой-то уютный подвальчик. Тогда мы пили замечательное вино, и почему-то называли его смешным словом телебенчик!
После этого более детального экскурса в историю лицо Жванецкого приобрело вполне нормальный обычный вид. Он успокоился. Видимо, он понял, что я не случайный человек или фанат, жаждущий автографа. А может, и вспомнил меня. Потому что молдавское гостеприимство, щедро сдобренное отличным вином, трудно забыть.
Наш разговор носил почти светский характер. Я по профессиональной привычке расспрашивал его о планах, гастролях, новых работах. Он отвечал вначале без особого энтузиазма, но постепенно оживился, начал говорит громче, эмоциональней. «Завелся», как это часто происходит у него на концертах.
 Прохожие стали обращать на нас внимание и, узнав его, улыбались. Жванецкий это заметил, и по всему было видно, что ему было приятно внимание людей. Мне даже показалось, что он даже на секунду забыл обо мне и упивался своим монологом. Конечно, рассказчик он был от бога.
Это сейчас он «дежурный по стране», а тогда его популярность не была такой всенародной. Мы проговорили с ним не более десяти минут. На улице долго не поговоришь, да и погода была сырая и ветреная.
 – Ну, приходите ко мне на концерт в «Юбилейный», – предложил он.
 – Обязательно Михал Михайлыч, – пообещал я.
 – Можете магнитофон с собой не брать, – хитровато-саркастически улыбнулся он. Я думаю, что в Кишиневе мои шутки уже давно знают.
Я понял, на что своей фразой намекал Жванецкий, и мне даже через много лет стало неловко, от того что я предстал в глазах известного писателя неким доморощенным папарацци. А с другой стороны мне было приятно, что мэтр помнит все то, что произошло с ним и со мной пятнадцать лет назад в столице солнечной Молдавии. А дело было так...
В августе 1983 года он вместе с Александром Ивановым – известным поэтом-пародистом— приехали в Кишинев на единственный концерт, который должен был проходить в городском Молодежном центре. Никаких афиш нигде не было. Приглашен был довольно узкий круг зрителей: творческая молодежь, студенты, молодые инженеры и рабочие, комсомольские активисты.
К нам в редакцию позвонила моя хорошая знакомая Вера Береснева—инструктор ЦК комсомола.
 – К нам приезжает Жванецкий и Александр Иванов. Они были в Одессе, и мы уговорили их дать один концерт у нас в Молодежном. Начало сегодня в семь вечера. Приезжай. После концерта я думаю пригласить его к Ченским. Там ты сможешь взять у него интервью.
Люда Ченская – давняя подруга Веры, вместе с мужем Сергеем жили в старинном особняке в центре города. Под домом был огромный подвал, который молодая семья Ченских переделала в стилизованную молдавскую краму середины девятнадцатого века. Мне доводилось бывать там.
Подвал впечатлял. Внушительных размеров дубовый стол, скамьи, покрытые национальными домоткаными коврами, кресла в виде винных бочонков, кованые светильники, в которых горели толстые восковые свечи.
Стены подвала были обложены диким камнем и обвиты сухой виноградной лозой, в углу красовалась пузатая деревянная бочка литров на 300. Правда, уже к началу лета, стараниями многочисленных родственников и гостей хлебосольных Ченских, она пустела, и тогда завсегдатаи подвала шли сюда со своим угощением.
Я приехал в Молодежный центр за час до начала творческого вечера Жванецкого и Иванова. Так назвали это мероприятие в ЦК комсомола. Вера была главным организатором, и тут же решила познакомить меня с гостями.
 – Пойдем, я тебя представлю Михал Михалычу, а то потом ему будет не до прессы.
Мы пошли в номер, где остановились популярные сатирики. Когда мы зашли в двухкомнатный люкс, Жванецкий с Ивановым сидели за низеньким столом, наполовину заваленным исписанными бумажными листами, и о чем-то оживленно говорили.
Увидев Веру, они, как настоящие джентльмены, поднялись из-за стола и отпустили пару дежурных комплиментов.
Вера представила меня и сказала, что я, по заданию ЦК комсомола, должен подготовить материал для молодежных газет об их творческом вечере.
 – А после вечера – торжественно продолжила Вера – мы приглашаем вас на ужин в настоящий молдавский подвал. Все будет по национальным молдавским обычаям.
Михал Михалыч сразу оживился, а Иванов погрустнел.
 – К сожалению, я вынужден отказаться, – произнес он. – Язва расшалилась...
В том, что он говорит искренне, не приходилось сомневаться. Вид у него действительно был неважный. Мне сразу бросилось в глаза, что при весьма высоком росте он был на редкость худым и очень бледным. Казалось, что весь он пронизан каким-то голубоватым нездоровым светом….
Вечер удался на славу. Счастливчики, попавшие в зал, долго не хотели отпускать гостей со сцены, и их выступление растянулось часа на три. Сатириков принимали тепло, завалили цветами и вопросами.
Не дожидаясь конца вечера, Вера вытащила меня из зала: — Ты на машине? – Я утвердительно кивнул. – Отлично. Мы с тобой поедем вперед. Жванецкого привезет наш водитель. Кстати, у тебя дома вино есть?
 – Что за вопрос, Вера.
 – Надо бы взять. Про запас. Лучше пусть останется, чем не хватит.
С прагматичной Верой трудно было не согласиться.
Мы сели в мой зелененький «Запорожец», который все мои друзья, из-за его цвета называли «кузнечиком», и помчались ко мне домой.
Там я налил две трехлитровые банки белого вина. Одна была с сухим вином, другая с десертным. Заодно прихватил с собой и маленький немецкий магнитофон, который недавно купил, будучи в турпоездке в Западной Германии. Так что к встрече со Жванецким я подготовился основательно.
Когда мы приехали к Ченским, Михал Михалыч был уже там. Его облепили какие-то девицы. Он что-то им рассказывал, от чего те беспрерывно хихикали и поедали знаменитость глазами.
 – Ну, теперь Жванецкий в надежных руках, – недовольно пробурчала Вера. – Пойдем, посмотрим стол.
Мы спустились с ней в подвал, чтобы проверить все ли готово к приему именитого гостя. Заодно мне надо было разлить мое вино в керамические кувшины.
Я решил сделать свой коронный «телебенчик»: смешать в определенных пропорциях сухое и десертное вино. Пока я священнодействовал, Жванецкий вместе с остальными гостями спустился вниз. Подвал ему сразу понравился, о чем он восторженно заявил во весь голос. И это не было лестью. Действительно маленький подземный ресторанчик впечатлял. Хозяева расплылись в улыбке.
 – Вера, посади меня рядом с Михал Михалычем, – попросил я Бересневу. – Мне поработать нужно, пока все не особенно увлеклись дегустацией.
Мое желание было исполнено. Через минуту я сидел по правую руку от метра. Под прикрытием скатерти, я незаметно примостил магнитофон, на коленях, чтобы записать самое свежее и интересное, что вылетит из уст Жванецкого.
За столом нас собралось человек двенадцать и, слава богу, никакого начальства. Михал Михалыч, обозрев стол, на котором теснились всевозможные молдавские закуски, овощи, фрукты, кувшины с вином и дымились горячие мититеи, произнес:
 – Друзья мои! Если вы ждете от меня каких-то шуток или хохм, то говорю сразу – их не будет. Ведь вы же не на работу меня пригласили…
И он обвел лукавым взглядом присутствующих. Народ все понял и немного потускнел.
Вечер начался с тостов в честь уважаемого гостя. Михал Михалыч выдержал только двоих тостующих.
—Давайте не будем заострять внимание на моей скромной персоне, – на одесский манер произнес он. – Это же не день рождения и не похороны. Давайте лучше выпьем за вас, за молодых. Ведь молодость, к сожалению, скоротечна, или как еще хорошо и давно сказал Шекспир: «Юность – рвущийся товар!»...
Я попытался приступить к своим журналистским обязанностям, но это оказалось не так то просто. Только я начинал разговор о творческой кухне сатирика, так обязательно кто-то влезал в наш диалог с каким-нибудь вопросом.
В самом начале разговора со Жванецким, я, маскируясь под звон бокалов, нажал на клавишу записи на магнитофоне, и теперь он писал все подряд. Я не мог отключить его без риска быть замеченным метром.
– Вы знаете, Сушков, – он почему-то упорно называл меня Сушковым, – сейчас появилось не мало ловкачей, которые на моих концертах записывают все новые рассказы, остроты, шутки, тиражируют кассеты, продают их, а когда я приезжаю на гастроли в другой город, все это уже известно публике… Мне не жалко, пусть записывают, но ведь пропадает сама суть новизны, эффект выступления!
 Я слегка похолодел. Неужели Жванецкий заметил мой магнитофон? Я, кажется, надежно замаскировал его скатертью.
Воспользовавшись моментом, когда гость отвлекся, отвечая на очередной женский вопрос, я запустил руку под скатерть, чтобы нажать клавишу «стоп». Мне показалось, что это удалось сделать почти бесшумно.
 – Михал Михалыч, идемте танцевать!— Вера Береснева подошла к метру и, взяв за руку, повела на середину площадки. Высокая, черноволосая, красавица Вера была почти на голову выше Жванецкого, но он, нисколько не смущался этим обстоятельством и лихо и несколько комично повел ее в ритме аргентинского танго. К ним присоединились и другие пары.
Я вытащил магнитофон, накрыл его тканевой салфеткой и направился в дальний угол подвала, чтобы прослушать запись.
Она оказалась не очень качественной. И хотя, в принципе все можно было разобрать, но были помехи: шум голосов за столом, музыка, звон бокалов.
Разогретый вином, я осмелел, и решил дальше беседовать со Жванецким, положив магнитофон повыше и и накрыв его широкой салфеткой. Вскоре, натанцевавшись, к столу потянулись гости. Подошли и Вера со Жванецким.
 – Михал Михалыч! – обратилась она к метру. – А у нас для вас маленький сюрприз: Наш Суршков привез прекрасное вино и сейчас мы его продегустируем!
 – В самом деле, – обратился ко мне Жванецкий. Я кивнул.
 – Так наливайте же!
Мой телебенчик стоял на краю стола, и чтобы встать и дотянуться до кувшина, я должен был незаметно опустить магнитофон на землю. Не знаю, как мне это удалось, но аппарат плавно съехал по моим ногам, как по желобу, на пол подвала. Никто и внимания не обратил на то, что я почему то на несколько секунд неловко замешкался.
Через минуту золотисто-соломенная струйка совиньона и десертного муската объединенные общим названием– телебенчик, полилась в хрустальный бокал знаменитого одессита. Жванецкий пил вино с явным наслаждением, чуть прикрыв глаза и упиваясь самим процессом дегустации.
 Телебенчик вливался в него душистой терпковатой прохладой, ароматным послевкусием оседая на небе. Я знал свое вино, и по лицу Жванецкого догадывался, что тот сейчас ощущает.
 – Вах, вах! Какое вино! – с шутливым кавказским акцентом произнес метр. – Действительно сюрприз! Сушков, где вы достаете такое божественное вино?
И он повернулся ко мне.
 – Как говорится в русских народных сказках, Михал Михалыч, места знать надо!
 – Все. Сегодня весь вечер дегустирую только телебенчик. С этими словами Жванецкий протянул мне свой пустой бокал. Метру не возможно было отказать.
После такой рекламы все гости потянулись к моему кувшину. Телебенчик таял просто на глазах. О втором кувшине, зная аппетиты местных аборигенов, я до поры до времени помалкивал
После моего телебенчика, Михал Михалыч стал словоохотливее, и все чаще убегал танцевать. Во время одной такой отлучки я опять же незаметно водрузил на колени магнитофон и, при приближении метра, через скатерть нажал кнопку «запись».
Несколько минут Михал Михалыч добросовестно отвечал на мои вопросы, но популярность обязывает, и он снова оказывался в кругу почитателей. Но как бы то ни было, у меня уже набралось достаточно материала для статьи и я, выбрав удобный момент, отключил мой шпионский аппарат…
Только я решил, что называется, оторваться по полной и придвинул к себе заветный кувшинчик, как ко мне подбежала раскрасневшаяся Вера.
 – Ты что ! Ни в коем случае больше не пей! Тебе еще везти Жванецкого в гостиницу!
Я оторопел.
 – Ну, ты Вера даешь! Вспомнила! Я уже минимум как три бокала выпил...
 – Ничего, чем-нибудь заешь пахучим, и все будет в порядке, – ответила находчивая Вера и убежала выполнять свои обязанности распорядителя вечера.
Мне пришлось перейти на закуски, где было обилие лука и чеснока, и через двадцать минут любой гаишник даже с гипертрофированным обонянием не смог бы учуять милилитровые остатки телебенчика в моем могучем организме.
Было уже около двух ночи, когда Михал Михалыч стал прощаться с гостями. Он был в отличном расположение духа, и процесс расставания затянулся еще минут на двадцать. Наконец вся шумная ватага гостей вывалила из подвала и подвела Жванецкого к моему «Запорожцу». Я запустил мотор. Михал Михалыч по-хозяйски устроился на переднем сидении, и мы двинулись в путь.
Чтобы добраться к Молодежному центру по прямой, нам хватило бы и десяти минут, но я поехал окольными дорогами через Долину Роз, потому что встреча с гаишниками не входила в мои планы. Да и Жванецкому лишний раз встречаться со стражами порядка большого удовольствия не доставило бы.
По дороге мы о чем-то говорили, а я зорко всматривался в придорожные кусты: не появится ли оттуда нежданный гость в форме сержанта с полосатой палочкой. Но все обошлось без приключений, и вскоре мы подкатили к ступенькам гостиницы
 – Спасибо Сушков, что доставили. Надеюсь, как у журналиста, у вас найдется ручка и бумага? Я хочу вам написать на память одно пожелание.
Я достал из папки свой рабочий блокнот, и Жванецкий своим неповторимым размашистым почерком начертал на весь лист: «Сушков! Пусть мы всегда гуляем на именинах, а наши враги на костылях!»
 Я проводил мэтра до его номера и пожелал ему на прощание всего наилучшего
– До встречи, – ответил Михал Михалыч.
И он как в воду глядел. Встреча, хотя и после многих лет,но таки состоялась!
Санкт-Петербург, 1996г.

Мягкая ладошка Винни Пуха
Летом 1976 года в Кишинев на гастроли приехал известный московский театр «Ленком». Конечно, это было знаменательное событие в культурной жизни молдавской столицы. Гастроли должны были продолжаться почти месяц. Многие кишиневцы спешили посмотреть на цвет театральной Москвы, который представляли уже тогда популярные: Евгений. Леонов, Олег Янковский, Николай Караченцев, Александр Збруев, Александр. Абдулов и другие.
В стороне от этого замечательного события не могла остаться и наша газета «Молодежь Молдавии», где я не щадя ни сил, ни времени трудился в отделе комсомольской жизни.
Не знаю от чего, минуя ребят из отдела культуры, главный
редактор Рита Пелинская поручила именно мне подготовить интервью с одним из ведущих актеров «Ленкома».
  – Почитай все, что найдешь об этом театре,— дымя сигаретой напутствовала меня главред, – а на днях в редакцию приедет кто-нибудь из ведущих актеров. Я уж об этом позабочусь.
И без жалости придушив красноватый огонек сигареты «БТ» в пепельнице, Пелинская встала, тем самым, давая мне понять, что я обязан немедленно приступить к обдумыванию будущего материала..
 В редакции я был новичком. Работал всего пол года и недавно у меня закончился испытательный срок. Такое доверие шефа окрыляло. Оставалось непонятным только одно: с какой из «звезд» мне предстояло беседовать.
Тогда еще слово «звезда» не особо широко употреблялось в нашей печати, и когда через два дня в комнату, где я пыхтел над очередным репортажем из жизни комсомольских организаций, вошла Пелинская. Рядом с ней стоял Евгений Леонов. Увидев популярного актера, я, честно говоря, немного растерялся.
 —Познакомьтесь—это Валерий!—произнесла Рита Степановна, указывая на меня.
 —Евгений Павлович, – представился знаменитый актер и протянул мне свою мягкую, пухлую ладошку. Я пожал ее, а в голове пронеслось: «Какая добрая лапа у этого Винни Пуха».
Чтобы не мешать нашему предстоящему разговору с мэтром, из комнаты быстро ретировались двое практикантов. Я, на правах радушного хозяина, пригласил Евгения Павловича к большому кожаному креслу, а сам с блокнотом пристроился на стульчике рядом с ним.
В жизни Леонов был точно таким же, как и в кино: невысокий, плотный, с симпатичной лысинкой и подвижным выразительным лицом. Евгений Павлович уже был знаменит: снялся в «рпЗигзаге удачи» «Белорусском вокзале», «Дело Румянцева», «Донской повести», в «Джентльменах удачи» и других фильмах, сыграл во многих спектаклях в разных московских театрах.
Но мне он почему то сразу стал ассоциироваться с образом мультяшного медвежонка Винни Пуха: такой же немного неуклюжий, мягкий, добрый.
Заметив, что мне не очень-то удобно с ним беседовать, примостившись на краешке стула, Леонов поднялся из мягких кожаных объятий кресла и сказал, обращаясь ко мне: «Что вы себя утруждаете. Садитесь за стол. Нам обоим удобней будет. Тогда и побеседуем…»
Не успел я задать вопрос, о том, как его здесь принимают, как Евгений Павлович, чуть не навалившись на стол, стал комично-доверительным тоном жаловаться:
—Вы себе не представляете, как здесь любят угощать вином! Любая встреча со зрителями заканчивается официальной выпивкой. Мы тут уже три дня, а я уже смертельно устал от этих возлияний. А отказать неудобно. Я вижу люди от доброго сердца...
– Евгений Павлович, это все мне знакомо. Это, как говориться, издержки профессии. А вы сделайте так: попросите организаторов, чтобы в бутылку, из которой вам будут наливать вино, налили обыкновенный вишневый компот. И хозяева не обидятся, и вы в творческой форме останетесь...
Леонов как-то по-детски недоверчиво посмотрел на меня: не разыгрываю ли я его.
 – Что, Валерий, думаете, пройдет фокус?
 – Не сомневайтесь, Евгений Павлович, – придав голосу убедительность ответил я. – Метод проверен не раз. Конечно, для порядка придется выпить один-другой стаканчик настоящего вина, а потом уже никто и не заметит, как вы перейдете к компоту...
—Ну, хорошо. А то вечером мне еще спектакль играть. Кстати, буквально через полчаса у меня встреча с рабочими одного из ваших заводов, кажется «Точприбор«..
 – Наверное, «Электроточприбор», – уточнил я. – Так у меня там отец работает.
—Вот и прекрасно! Поедете вместе со мной на встречу. По дороге и потолкуем, — предложил Леонов.— Заодно и ваш метод с компотом опробуем.
До отъезда на завод оставалось еще минут пятнадцать и мне удалось расспросить актера о его ролях в спектаклях, которые привез «Ленком». Неожиданно в кабинет вошла Рита Степановна. Словно прочитав мои мысли, она произнесла:
 – Валерий, сейчас поедешь с Евгением Павловичем на его творческую встречу, и подготовишь материал в завтрашний номер. Так что поторопись...
Продолжить разговор с Евгением Павловичем пришлось на заднем сидении редакционной «Волги».
 Артист отвечал на все мои порой дилетантские вопросы обстоятельно и с определенной долей юмора. Большую часть интервью я уделил его работам в кино, что чаще всего интересовало большинство читателей, так что материала для статьи накопилось предостаточно.
Встреча на заводе прошла великолепно. Леонова встречали на «Ура!» Не избежал популярный актер и «шестого вопроса». И то, что он воспользовался моим советом, было несомненно.
 Всмотритесь в это фото, сделанное после встречи— Евгений Павлович в прекрасной творческой форме, не омраченный никакими излишествами.
 На прощанье великий Винни Пух пригласил меня на свой спектакль, а я ему обещал привезти номер газеты с его интервью.
; Не надо. Это лишнее. А вот за фокус с компотом спасибо.
И он пожал мне руку своей замечательной виннипуховской ладошкой, тепло которой я запомнил надолго.
 Кишинев, 1978 год

 Майор Пронин против Фантомаса…
(Рассказ — пародия)
Преамбула: В предвоенные и первые послевоенные годы прошлого века в советской детективной литературе был широко известен этакий «заштампованный» герой—майор Пронин. Cоветский Джеймс Бонд от контрразведки. Автором романов был известный в те годы, и незаслуженно забытый сейчас писатель.
 За несколько лет своего существования на книжных страницах, гроза шпионов, прославленный чекист из-за частого и неумеренного употребления превратился в ходячий анекдот. Таким или почти таким он и предстанет в этом ирриалистическом рассказе…
Читатель любит интригующие броские заголовки. Они настраивают их на мажорный приключенческий лад, и он спешит отбросить все свои прозаические хозяйственные дела по дому такие как: мытье посуды, чистка ковров, кормление детей и т.д и т.п.
 Конечно, речь идет об образцовом муже, который, к счастью своей жены, находится у нее под каблуком... Но сейчас все забыто: и властный голос супруги и гора немытой посуды.
«Так, сейчас, дрожащим от волнения голосом сипит добровольный мученик кухни, снимая с шеи фартук и вытирая об него мокрые руки. Он бережно берет очередной новый детектив и плюхается на диван, пожирая глазами первые строчки увлекательного чтива.-Ну давай Пронин, покажи этим гадам империалистам…
…Майор Пронин – известнейший в мире отечественной контрразведки человек — мирно ехал в вагоне пригородного поезда к себе на дачу, где у него была засекреченная явочная квартира. Вагон мерно покачивало и майора неумолимо тянуло ко сну, но он знал, что уснуть он просто не имеет право, хотя не спал уже трое суток, сидя в засаде.
 Вот уже трое суток матерый агент американской разведки Боб Грей беспрепятственно разгуливал где-то рядом, а он все никак не мог напасть на его след. Майора бесило то, что врага несколько раз видели в форме нашего милиционера.
 «Каков наглец! Надеть нашу форму и насмехаться над нами! Нет! Расшибусь в лепешку, но хоть из-под земли достану контру !...»
 Эти мысли гнали сон, бодрили, настраивали на боевой лад. Пронин встал, потянулся до хруста в своих железных мышцах, и сдвинул свою светлую фетровую шляпу на затылок, обнажив выпуклый криминалистический лоб.
 В эту секунду поезд дернулся, как отравившийся ампулой с ядом шпион в предсмертных судорогах, и, скрипя тормозными колодками, встал. Пронин навел зеркальце в вагонное окно и прочитал в зеркальном отражении: «Озерная».
 Чекист быстро достал газету и, еще раз проверив под мышкой, свой любимый никелированный «ТТ», глубоко и спокойно вздохнул, приводя в порядок нервы.
Где-то сзади в конце почти пустого вагона послышались осторожные крадущиеся шаги. «Легко ступает».— Пронеслось в голове Пронина шальная мыслищка и какое-то седьмое чувство вдруг заставило его, маскируясь, внимательнее вчитываться в газетные строчки.
 Шаги приближались. Пальцы майора сдавили газетный листок, словно горло Грея, но каменное лицо оставалось бесстрастным. Звук слегка шаркающих торопливых шагов послышался совсем рядом. «Эх, если бы у меня в шляпе был вмонтирован телеобъектив!— Сокрушался в душе майор.— Как мы еще отстаем! Как отстаем!»
 Он хотел еще подумать о чем-то важном, но не успел. В следующую секунду по светлому макинтошу чекиста скользнула пола грязного полосатого восточного халата. На скамейку напротив плюхнулся седой аксакал с довольно обширным мешком. «Мешок!» Тенью мелькнула осторожная мысль. Сквозь строчки газеты натренированные глаза Пронина сверлили мешок.
 – Салям алейкум! – снимая потную тюбетейку с коротко стриженой седой головы, странно молодым голосом произнес старик.
—Здрасьте!— Безразлично буркнул майор, перелистывая газету и мысленно выворачивая наружу содержимое мешка.
«Вот тут в углу, наверное, какой-то продолговатый предмет. А здесь что-то круглое…»
 – Жарко сегодня, начальник, — с явным узбекским акцентом, но тем же молодым голосом проговорил старик.
 — Да. Печет..,— согласился Пронин сворачивая газету и отгоняя от себя, как назойливую муху, мысли о содержимом стариковского мешка.
— Как у нас в Ташкенте.—промолвил старик.— Визиде жарко: сиверху солнце, синизу камни. Жарко…
Пронин не успел ничего ответить, как старик залез руками в мешок. Майор, которому сразу не понравился этот молодящийся старикан, напружинился, чувствуя всем телом холодную сталь своего надежного «ТТ».
Старик копался в своем полосатом бездонном мешке и, казалось, забыл обо всем на свете. Наконец он извлек на свет крупный полосатый арбуз и любовно погладил его по зеленой гладкой лысине.
Старик отодвинул ногой свой мешок. Он стал наклоняться в сторону майора и тот вдруг с ужасом увидел сползающую к его ногам серо-зеленую резиновую маску. Это была маска ужасного и неуловимого Фантомаса, о котором, по нашим агентурным данным, уже было известно в Европе...
«Неужели и до нас добрался?» Пронин похолодел. Он мог представить себе все что угодно, но такое! Мысли бились в его голове как испуганные канарейки в клетке, но лицо чекиста оставалась бесстрастным. Да, годы потребовались железному чекисту для того, чтобы научиться владеть собой во всяких ситуациях.
 «Главное не показать ему, что я видел маску,— промелькнула в его голове единственно ясная мысль. И он решил сыграть с Фантомасом втемную: «Даст бог, и этого субчика завалим. Он уж, наверняка, поважнее Грея будет».
А старик тем временем постелил на вагонной скамье чистое льняное полотенце. «Вот этим-то полотенцем я его и уконтрапуплю,— подумалось майору.— Спеленаю так, что и не пикнет».
Аксакал достал из-за пояса широкий острый узбекский нож и ловким движением вскрыл глянцевую арбузную шляпку. Темно-красная сердцевина спелого сочного арбузного нутра аппетитно глянула на Пронина.
 — Угощайтесь, начальник, — проворковал старик голосом сладким, как арбузный сок. Сам выращивал. На савоей бахче растил для хороших людей…!
Он, хорошо натренированным движением, полоснул по арбузу ножом и, приторно улыбаясь, протянул ароматный сочный и крупный кусок майору. На какую-то долю секунды чекист растерялся: брать или не брать?
 «Откажусь— вызову подозрение, спугну старика. Тогда все пропало. Уйдет Фантик!»— мелькнула мысль. Надо угощаться...»
Пронин заставил себя улыбнуться и взял арбузный ломоть. По пальцам потек медовый душистый сок, ноздри защекотал свежайший аромат. Майор с наслаждением впился зубами в арбузную мякоть, как в горло Фантомаса. Прохладный сок полился в изголодавшийся желудок, как бальзам на душу.
 Пронину показалось, что он давно с таким наслаждением не ел бахчевые и он просто упивался сочной ягодой. Но отважный чекист не успел даже сплюнуть агатово –черные арбузные косточки, как его голова стала наливаться какой-то непонятной тяжестью, все предметы вокруг начали вращаться в какой-то непонятной карусели. Свет в глазах начал темнеть и последнее что увидел Пронин – это лицо довольно ухмыляющегося старика, который протягивал ему еще один сочный ломать арбуза.
Когда майор пришел в себя, то обнаружил рядом с собой двоих довольно крепких мужчин. Они все трое размещались на заднем сиденье автомобиля, который мчался в неизвестном ему направлении. Голова чекиста гудела, как пивной бочонок, словно он накануне выпил литр водки без закуски.
 – «Эх, сейчас бы пол литра огуречного рассолу!»—первым делом подумал он, озираясь по сторонам. Но ничего похожего на рассол поблизости не наблюдалось. Конвоиры, сидящие рядом, казалось, не обращали на него никакого внимания.
 – Мужики, – обратился к ним Пронин, – дайте чего-нибудь выпить. Голова раскалывается.
 – Питт наддо меньше,— с явным прибалтийским тягучим акцентом процедил сквозь зубы один из конвоиров. Ничефо! Сейчас приеддем на базу там тебе ни ест, ни питт не захочется...
И он довольно расхохотался.
Через минуту машина подкатила к какому-то серому зданию. Конвоиры вытащили связанного Пронина — из автомобиля и вошли в подъезд. На первый взгляд эта троица ничем не отличалась от обычных служащих какого-нибудь заведения типа «Главвторненужсырье».
Глядя на неторопливо вышагивающих ассистентов Фантомаса и Пронина можно было подумать, что это утомленные деловыми разговорами сотрудники покидают стены любимого учреждения до завтрашнего утра. Троица остановилась возле высокой двери, окрашенной в любимый всеми завхозами светло-коричневый цвет.
«И дверь начальника нашего отдела тоже окрашена в такой же цвет. — тоскливо подумал Пронин.— Эх, если бы сейчас он был за этой дверью!» Но любимого полковника за дверью не было. Он не любил находиться в чужих кабинетах.
Люди в черном отошли от майора, и нажали на какую-то кнопку, умело замаскированную в двери. Черный резиновый коврик под ногами бедолаги-чекиста дернулся, увлекая за собой пленника и пополз к двери. Она с голодным скрежетом отъехала в сторону и коврик, который оказался мини-эскалатором втянул майора в большую пустую комнату.
Пронин после всего что с ним произошло больше ничему не удивлялся и уныло подумал: «И здесь механизация». Да, механизацию в этой комнате любили. Хозяин этих апартаментов не мог обойтись без последних достижений науки и техники и сейчас появился перед полу бесчувственным майором прямо…. из-под пола.
Он небрежно развалился в низком удобном кресле, положив руки на плоский стол со множеством рычажков и разноцветных кнопок. На его противно-резиновом лице блуждала ухмылка голодного кота, оказав шегося носом к носу с испуганным мышонком.
 – Добрый день, майор! – произнес Фантомас голосом, напоминавшим звук упавшего с крыши листа кровельного железа.— Как вам после моего арбуза? Крепко спалось? Ха,ха, ха!
Пронин гордо молчал. Он еще не пришел в себя от слишком быстрого и неуместного появления жуткой резиновой рожи и буравил его глазами, словно вычерчивая в памяти его черный глухой сюртук и бесстрастную зеленую лягушачью резину вместо лица.
«Хорош гусь, —неприязненно подумал майор. — Каков же ты без маски?» И ему вдруг отчаянно захотелось вцепиться пальцами в холодную глянцевую резину и сорвать ее с Фантомаса. Он даже на секунду почувствовал противный запах жженого каучука и почему то сразу успокоился.
Обладателю громового голоса и черного сюртука надоело смотреть на обладателя большой лысины и мятого макинтоша. И он прогрохотал:
 – Я приступая прямо к делу. Я пригласил вас сюда, чтобы предложить как профессиональному разведчику большую работу. Я ценю вас как агента с отличным чутьем и богатым опытом. До вас в этом кабинете стояли другие люди, но они провалили дело и их души, наверное, в аду. Надеюсь, вы не последуете их примеру, и будете держать свою душу при себе?
Фантомас многозначительно посмотрел на пыльные ботинки майора, как будто душа пленника находилась именно там.
 – Я предлагаю вам участие в операции МХ, — продолжал хозяин странного кабинета,— оторвавшись наконец от созерцания частей пронинского туловища. Вы должна дать ответ не затягивая. Подумайте, другого будет.
Чекист стоял молча, не сходя с резинового коврика, который втащил его в эту жуткую комнату. В голове ошалело плясали мысли, иногда спотыкаясь и падая, как сильно выпившие мужики, на деревенской свадьбе.
«Работать.., операция…, душа…. Хитрит контра! Меня так просто не возьмешь! Да и что в управлении скажут: Пронин на службе у Фантомаса? Хорош!»
От таких мыслей у него щеки покрылись нездоровым румянцем и на морщинистом криминалистическом лбу выступили светлые капельки пота — продукт напряженной мыслительной деятельности.
Фантомас ждал.
 – Значит ответить? — спросил упорный майор с глубокомысленным видом, который так шел к его мужественному облику. Фантомас снисходительно кивнул.
«Накось!— вдруг неожиданно веселым голосом произнес Пронин и добавил к этому весьма популярный в народе красноречивый жест полусогнутой рукой. Но на резиновом лице хозяина кабинета не просматривалось никаких чувств.
Он просто нажал бледно-розовую клавишу на пульте, и в дверь ввалились, тесня друг друга, знакомые Пронину люди в черном.
Фантомас сделал безвольный жест в сторону пленника, и в то же мгновение черные люди навалились на чекиста, нанося ему удары по туловищу. Истомленный за день свалившимися на него несчастьями, переживший ужас похищения и встречу с Фантомасом, Пронин повалился, «словно сосенка во сыром бору», как сказал поэт, и отключился.
Когда он очнулся и открыл глаза, то первое, что он увидел, были начищенные до зеркального блеска ботинки охранника. Рядом валялась пронинская любимая шляпа, когда-то нарядная светлая-бежевая, а сейчас мятая и грязная. Именно ей скорей всего и воспользовался охранник, для полировки своей обуви.
Злость закипела в душе у пленника густая, липкая и черная, как горячая смола. Ему страстно захотелось вцепиться в ногу охранника зубами, но только недостаток сил мешал свершиться справедливой мести.
«Ну, погодите гады, пособники капитала. Вот отлежусь, тогда посмотрим!»— мысленно грозил поверженный Пронин, видя с пола только ботинки охранника и кусок стола Фантомаса.
Он лежал довольно долго, и это занятие начало ему надоедать. Бунтарские мысли улеглись и пришло время трезвого расчета. «Выбраться мне отсюда скорей всего не удастся»,— с горечью подумал пленник и на его глазах навернулись скупые мужские слезы. У майора было такое состояние, словно он услышал свой собственный приговор, гласивший, о том, что он приговаривается к 15 годам лишения свободы с отбыванием первых пяти лет в колонии строгого режима вместе с отпетыми уголовниками.
«А может попробовать внедриться? — Робко промелькнула шальная мысль, лавируя среди чугунно-тяжелых мыслей о плене.— А что, это неплохая идея. Согласиться, а потом взять этого живодера изнутри».
На душе у майора сразу же просветлело, а в голове уже расцветал сад хитроумный идей, как облапошить Фантомаса. Слезинки быстро высохли и исчезли до худших времен.
С трудом приняв вертикальное положение и застегнув на все пуговицы мятый и вываленный в кабинетной пыли макинтош, майор Пронин быстро и решительно шагнул к столу, столкнув с пути растерявшегося конвоира. Подойдя вплотную к краю стола, он произнес твердым голосом неприязненно глядя в зелень фантомасовской маски: «Хорошо. Я согласен участвовать в операции МХ».
Фантомас самодовольно вытянулся в кресле. «Я так и знал. Сейчас прибудет мой сотрудник и объяснит вам цель задания». С этими словами он нажал пальцем в черной перчатке на зеленую кнопку у себя на пульте и поднялся.
Фантомас был чуть ниже Пронина, но шире в плечах, но несколько неуклюж. Окинув его фигуру опытным взглядом, майор понял, что под черным сюртуком надет пуленепробиваемый жилет.
«Дрожит за свою шкуру, подонок»,— нелестно подумал чекист о самодовольном Фантомасе. В это время за спиной думающего майора с тем же голодным скрипом отъехала дверь, и в комнату кто-то тихо вошел.
На гуттаперчевом лице хозяина плоского стола отразилось что-то отдаленно похожее на полуулыбку. Когда незнакомец подошел к столу и стал так, чтобы Пронин мог разглядеть его профиль, майор чуть не потерял дар речи.
В двух метрах от него стоял неуловимый Боб Грей, за которым Пронин безуспешно гонялся по всей стране: и в скорых поездах, и в оленьих упряжках по тундре, и на верблюдах по песчаным барханам. Но Грей уходил, как вода сквозь пальцы, оставляя после себя только мокрые следы. Вот и сейчас он был рядом, а попробуй возьми его!
Грей что говорил Фантомасу на ухо по-английски, а майором вдруг овладела навязчивая и грубая мысль взять Грея немедленно. Он совершенно забыл, о том, что он и сам не на Лубянке.
У него хищно загорелись глаза, в голове все смешалось, сердце раздулось как футбольный мяч, и он бесшумной тенью метнулся к доселе неуловимому врагу, и старым проверенным приемом молниеносно закрутил ему руки за спину.
В первую секунду Грей перепугался, как пойманный на месте кражи, карманный вор. Его маленькие мышиные глазки забегали, а тяжелая боксерская челюсть отвисла в недоумении.
Но это было лишь на первых секундах. Грей ловко вывернулся из ослабевших рук майора, как годовалый техасский бычок из рук ковбоя, и повернулся лицом к чекисту. Фортуна же повернулась к Пронину задом.
И хотя глаза Грея все еще испуганно ерзали по пронинскому лицу, он молниеносно взмахнул ногой, как косари обычно машут косами, и майор, созревшим пшеничным снопом, повалился ему под ноги. Грей уже собирался брезгливо переступить через этот безмолвный громоздкий куль, как Пронин проворно схватил его за ногу и впился зубами через штанину в плотную вражескую икру.
Американский шпион издал душераздирающий крик, который вывел из себя даже видавшего виды Фантомаса, до этого спокойно наблюдавшего за борьбой титанов плаща и кинжала.
Он медленно встал и двинулся к катающимися по полу джентльменам от разведки.
– Немедленно встать!— прогрохотал он своим металлическим голосом. Но впервые в жизни его не послушались. Отчаянно взвизгивая, ругаясь, вздымая кулаки, подкидывая ноги и охаживая друг друга тумаками, двое непримиримых врага катались по полу кабинета.
Не вовремя нагнувшись, Фантомас попытался оттащить Грея, но совершенно неожиданно получил затрещину широкой мозолистой пронинской ладонью.
—Двое в драку— третий в с….ку!—в бойцовском запале прорычал Пронин и с новым приливом сил схватил Грея за яблочко…
Черная перчатка опешившего хозяина кабинет нервно давила на красную кнопку тревоги. Через секунду комната наполнилась дюжими охранниками и дерущихся растащили в разные стороны.
Оба тяжело дышали, но все еще многообещающе поглядывали друг на друга. Майор приводил в порядок свои поредевшие волосы. Рукав его любимого макинтоша был начисто оторван. На полу валялись пуговицы.
Грей тоже вышел из поединка с потерями: под его левым глазом красовался синяк. Некогда безукоризненный костюм нельзя было узнать: он походил на весьма потрепанную одежду из лавки старьевщика.
Фантомас что-то сказал Грею по-английски и тот, поправляя сбившийся на бок галстук, вышел из кабинета. Вслед за ним последовали охранники.
 – Итак, друг мой, вернемся к нашим баранам, как говорят у вас,— обращаясь к остывающему Пронину сказал зеленорожий. Я готов забыть об этом скандальном инциденте, если вы немедленно подпишите контракт на работу со мной, а так же согласитесь на участие в операции МХ.
«Эх, двум смертям не бывать, а одной не миновать,— философски подумал майор и решил пока идти на поводу у Фантомаса.— А потом поглядим, куда кривая вывезет…»
 – Я согласен. Ваша взяла.— Выдавил из себя майор, стараясь придать голосу безысходность.
 – Пожалуйте к столу,— голосом строгого экзаменатора изрек грозный хозяин странного кабинета. Он видел в каком плачевном состоянии находится его пленник, замордованный Греем и охранниками, и не секунды не сомневался, что Пронин будет простой марионеткой в его руках.
Но совсем иначе думал опытный чекист. В его поседевшей от пережитого голове ноющей занозой сидел вопрос: как сбежать? Он медленно двинулся к столу по-стариковски шаркая ногами и сгорбившись, всем своим видом убеждая Фантомаса, что ему уже все безразлично в этой жизни. Тот разложил какие-то бумаги на столе и приготовил «Паркер».
Тихоход Пронин по-черепашьи неторопко подходил к столу, мучительно соображая, что же предпринять. Он покосился на пульт с разноцветными мигающими лампочками, и его вдруг осенило: бежать надо тем же путем, каким здесь появился Фантомас. То есть провалиться под пол!
Фантомас, пренебрежительно ухмыляясь, протянул Пронину ручку. Тот, сделав вид, что берет ее, резко дернул руку Фантомаса на себя с такой силой, что тот вылетел из-за стола и пролетев метра два стукнулся головой о стену и затих.
Чекист в мгновение ока был у пульта управления и начал лихорадочно нажимать все кнопки. Через несколько секунд под полом что-то заскрежетало, и площадка, на которой минуту назад восседал самоуверенный Фантомас, стремительно начала проваливаться вниз.
Майор присел, покрепче ухватившись за стул, привинченный к полу, и с нескрываемым любопытством стал наблюдать за мельканием сигнальных огоньков в подземном колодце, по которому площадка-лифт стремительно скользила вниз.
Ему показалось, что прошла уже целая вечность с тех пор, как начался этот головокружительный спуск в фантомасовскую преисподнюю. Но на самом деле минутная стрелка едва успела пробежать два круга по циферблату его именных часов. Их ему когда-то перед войной вручил сам Клим Ворошилов, как лучшему стрелку Управления.
Площадка лифта начала притормаживать и вскоре остановилась на бетонном дне шахты. Чекист, негнущимися ногами, шагнул с площадки, лихорадочно соображая, куда теперь бежать. Но вопрос отпал сам собой, потому что от шахты вбок отходил всего один слабо освещенный тоннель.
 «Надо делать ноги, пока этот пахан не очухался»,— подумал майор и сам себе удивился: как быстро в неволе овладеваешь тюремным жаргоном!… А из неволи очень хотелось вырваться, пока по следу не бросились фантомасовские ищейки. Ноги сами резво несли горемыку вперед.
«Майор бежал быстрее лани»… Так бы мог перефразировать великий поэт свои строчки, если бы видел, с какой прытью несся Пронин по бетонному коридору, который был тускло освещен и безмолвен. Никаких признаков жизни.
«Надо канать на выход. А он должен где-то здесь быть… Век воли не видать!» В нем опять проснулся уголовный элемент, который ради свободы был готов на все.
«Наверяка, Фантомас уже погоню снарядил. Но я так просто не сдамся! Накось! Выкуси!— Запыхавшийся майор перешел на ходьбу, чтобы восстановить дыхание, и увидел, что тоннель заканчивается, упираясь в глухую стену.
«Замуровали, ироды!»— горестно воскликнула пронинская душа, обитавшая сейчас где-то между печенкой и селезенкой, потому что майор, ни с того, ни с сего, вдруг начал громко икать. До стены оставалось метра три, когда он увидел хорошо замаскированную металлическую дверь. Вместо ручки из нее выступали две кнопки: зеленая и красная.
 – Ну, господи, выноси!— мысленно вознес просьбу к Всевышнему атеист Пронин и нажал зеленую кнопку. Может господь услышал горемыку-узника, а может быть, просто сработала автоматика, но за дверью что-то знакомо заскрежетало, затрещало и массивная стальная дверь нехотя, словно не желая выпускать свою добычу, отползла в сторону.
 Пронин, ловко, аки аспид, проскользнул во-внутрь и оказался в бетонном бункере в центре которого, задрав нос вверх, стояло нечто серо-желтое, похожее на ракету или самолет с короткими крыльями. Ввысь убегали два узких рельса, по которым этот агрегат и должен был двигаться.
Пронин перевел дух, шагнул к незнакомому воздушному средству и внимательно осмотрел его.
«Больше смахивает на аэроплан. А ну-ка, что там у него внутри?» Майор в пол голоса разговаривал сам с собой. Нет, у него не было раздвоение личности, просто в трудных ситуациях выработалась такая привычка. Он считал, что это помогает ему сосредоточиться и принять верное решение.
«Приятно поговорить с умным человеком».— Так он комментировал эту свою привычку сослуживцам, которые знали за ним эту слабость разговорного жанра.
Чекист встал ногой на короткое крыло и заглянул в открытую кабину.
«Вы посмотрите,— обратился он к самому себе на «вы».— Почти все, как в нашем ПО-2». Что-что, а этот аэроплан майор знал отлично. Еще в годы войны ему часто приходилось летать на нем за линию фронта, и летчики научили его управлять этой послушной машиной.
 И хотя немецкие асы пренебрежительно называли его « руссиш фанерен», этот небесный тихоход не раз задавал им перца по ночам, бомбя их тылы, и сбрасывая оружие партизанам. Но сейчас майору было не до воспоминаний о лихой диверсионной молодости: по пятам могла идти погоня.
Он почему-то представил себе злобных овчарок, рвущихся с поводка, и решительно забросил ногу в кабину незнакомого летательного аппарата. Усевшись поудобней и осмотревшись, Пронин пристегнул ремни и с возгласом: «А, была не была!» нажал любимую зеленую кнопку.
В ту же минуту на кабину наехал прозрачный фонарь, и стрелки на приборной доске ожили и начали подрагивать. Ярко вспыхнула надпись на табло: «Start» и весь корпус самолета-ракеты затрясся в страшных судорогах.
Сзади полыхнуло пламя, осветившее кабину и мертвенно- бледное лицо Пронина. Аппарат с бешеной скоростью устремился по рельсам вверх. Искры огненными снопами сыпались из под катков, которые скользили по рельсам.
Неприятно запахло сгоревшим металлом. Невидимая гигантская рука перегрузки вдавила новоявленного летчика в сидение и через секунду, сплющенный центробежной силой, Пронин увидел над головой ночное звездное небо.
Его самолет-ракета, без опознавательных знаков, резво набирал высоту. Внизу простиралась черная безмолвная земля, и только где-то в стороне были видны бледные всполохи света – скорее всего это были огни большого города.
Очумевший от пережитого майор, был почти в прострации, но пронинский криминалистический ум работал как машина:
«Где же я сяду? А вдруг улечу на Запад и наши подумают, что я перебежчик?»
От такой мысли ему стало нехорошо, и он стал лихорадочно искать ручку управления, что бы повернуть назад, но ее не было.
«Где же здесь тормоза!»— с отчаяньем подумал майор, но вовремя поймал себя на мысли, что это не полуторка.
Тем временем самолет перешел в горизонтальный полет и снизил скорость. У Пронина появились смутные подозрения, что фантомасовским самолетом кто-то управляет. И что самое страшное – он опять в плену, заперт в самолете, который несется в неизвестном направлении.
«Да, у Фантомаса длинные руки»,— невесело подумалось майору. Но он успокаивал себя тем, что больше не увидит его мерзкой болотно-зеленой рожи. Вдруг в кабине раздались короткие гудки зуммера, и вспыхнуло табло-транспарант.
Если бы Пронин знал английский, он мог бы прочесть, что табло предупреждает его о готовности к прыжку. Но он и без предупреждений был готов ко всему, и когда вместе с пилотским креслом провалился вниз, то страха у него не было: его последние остатки он растерял в фантомасовском кабинете.
Бешеный леденящий поток воздуха несколько раз крутнул кресло и крепко привязанного к нему майора, который мысленно еще не успел попрощаться с жизнью. Через несколько секунд кресло рвануло вверх, раздался сильный хлопок и беспорядочное вращение прекратилось. Пронин задрал свою забубенную головушку вверх и увидел, как над ним расцвел темный, под цвет ночи, купол парашюта.
Если бы матерый чекист мог бы видеть себя в эту минуту со стороны, он просто не поверил своим глазам. В кресле, перехваченный ремнями, как детсадовец лямками, свесившись на один бок, висело что-то бесформенное и непонятное в мятом макинтоше, полы которого развевались на ветру, как паруса. В таком положении, измученный обстоятельствами чекист, мягко плюхнулся на землю на неведомой лесной опушке..
Была глубокая ночь. Все в природе спало: и звери, и птицы и даже насекомые. У Пронина хватило сил только на то, чтобы отстегнуть привязные ремни и подтянуть к себе купол. В него, как в одеяло, он закутался, мгновенно заснув, словно провалившись куда-то в глухую темноту.
Сколько времени проспал майор, он и сам не знал. Истрепанная передрягами его нервная система просила отдыха, а с ней не поспоришь. Когда он открыл глаза, утро было в самом разгаре: во всю щебетали птицы, где-то рядом деловито прожужжал шмель. Дурмано-сладко пахло клевером и разнотравьем.
Пронин не сверил своему счастью – неужели он жив и свободен! Все, что произошло с ним накануне, показалось ему жутким кошмарным сном, который больше никогда не вернется.
Майор сладко потянулся, но то, что он увидел в следующее мгновенье, перечеркнуло его сладостное пробуждение. Напротив него, присев на корточки, сидел… Грей. Пронину показалось, что он еще спит и этот гад ему сниться. Он закрыл глаза, потом открыл их вновь, но гад не исчезал.
Мало того, он на чистейшем русском языке произнес: «Вставайте Иван Федотович! Вас ждут великие дела».
 По имени-отчеству Пронина иногда называл начальник управления генерал Мурашко, когда бывал в хорошем расположении духа. Но это было так редко, что отважный чекист и сам порой забывал, что его можно так называть.
 – Капитан Кашин,— нагнувшись к нему, представился Грей и поднес ладонь к козырьку фуражки, на которой красовалась кокарда лесничего.
Майор ошалело посмотрел на него и ему стало не хорошо.«Вылитый Грей! Те же тонкие американские усики, ямочка на подбородке. Да и синяк под глазом еще не успел сойти. А откуда на нем форма лесничего? И с какой стати ему называть меня по имени отчеству?»— задавал себе эти нелегкие вопросы Пронин, но даже его второе «Я» не могло на них вразумительного ответить.
 – Иван Федотович, я сейчас все вам объясню,— словно читая его мысли, заговорил Грей-Кашин. Я ваш коллега – оперативный сотрудник комитета. Вчерашний день – это только часть операции, в которой вам пришлось участвовать, может быть, даже против вашей воли. А Фантомас, и Кашин понизил голос, почти перейдя на шепот – это биоробот,который создали наши ученые в секретной лаборатории управления…
От этих слов у майора, что называется, поехала крыша.
 – А почему я вам должен верить?- выдавил он из себя, садясь на зеленую пахучую траву.
 – Да потому, что я вам сейчас расскажу ваше задание. Начальство, в лице генерала Мурашко, поручило вам выловить американского шпиона Грея с тем, чтобы подстроить вашу встречу с Фантомасом. А я был в роли подсадной утки. Разыскивая меня, вы вышли на совсекретного Фантомаса. А теперь спросите, откуда я все это знаю? Я, думаю, что ответ не нужен.
 – Так значит, все это было подстроено?— не узнавая своего голоса произнес Пронин. Ему показалось, что вчерашние кошмары сейчас начнут возвращаться.
 – Не совсем так. Как бы вам это помягче объяснить…Идея руководства заключалась в следующем: если даже знаменитый майор Пронин не распознает, что скрывается под маской Фантомаса, то робот успешно прошел все испытания и его можно запускать в дело. Все должно было пройти на полном серьезе. И ваше задержание и наша стычка в кабинете Фантомаса.…
Ваш побег в планы не входил, вам должны были дать снотворное, а потом вывести из игры. Но то, что вы смогли уйти через секретный запасной выход, да еще и подняться в воздух на самолете-роботе – делает вам честь. Начальство это оценило по достоинству.
 – А как же вы меня здесь-то нашли?— спросил совсем уж обалдевший от всей этой суперсекретной информации чекист.
 – Это пара пустяков. На самолете был установлен радиомаяк. По его сигналам мы вас и вычислили. Помимо всего прочего ваш выброс с парашютом был спланирован именно в этом квадрате. Вот видите, ничего сверхъестественного…
После такого сногсшибательного монолога псевдогрея, Пронин не знал на каком свете он находиться. «Видимо, пора собираться на пенсию,— безучастно подумал опытный чекист.—Даже робота от человека уже не умею отличить. Какой к черту с меня контрразведчик!»
 – А вот об этом вы зря подумали.— Вдруг произнес Кашин, словно прочел безысходно-тайные пронинские мысли. «Вот уж действительно влип,— мелькнула горькая, как морская соль, мысль. Уже в мозги залезли. Читают как в книжке. Кибернетики!»
 Он с тоской посмотрел на молодого удачливого коллегу и попросил:
— А можно мне домой?
; Я за этим здесь и нахожусь,—товарищ майор,— блеснув ослепительной улыбкой, ответил щеголеватый Кашин.
 «Вот такие-то хлыщи бабам и нравятся».Неприязненно подумал Пронин, словно капитан отбил у него знакомую женщину.
 – У меня приказ доставить вас домой. Отдохнете, хорошенько выспитесь, придите в себя. А черед двое суток милости просим в управление.
Он помог Пронину выбраться из парашютных строп и повел его за собой по чуть видной, заросшей густой травой тропинке. Иван Федотович уныло брел за Кашиным. Мыслей в голове не было. Да и к чему думать, если каждый зеленый капитан уже может прочесть твои мысли!
Вскоре они вышли на небольшую лесную просеку. В придорожных кустах, забросанный свежесрубленными ветками,был замаскирован мотоцикл с коляской. Псевдогрей включил зажигание и ловко двинул ногой по заводной ручке. Мотоцикл радостно застрекотал, обдав Пронина синим дымом.
Майор осторожно погрузился в коляску. Кашин стремительно, как лихой джигит-наездник вскочил в седло, крутанул ручку газа и мотоцикл, взревев, рванулся вперед выбираясь на лесную дорогу.
Через два дня майор Пронин, отдохнувший и свежевыбритый, благоухая «Шипром», постучал до боли знакомую дверь начальника управления. Генерал, видимо, уже ждал его, потому что на его столе всегда стерильно чистом, сегодня были разложены какие-то бумаги, карты.
Хозяин кабинета шагнул ему навстречу. Энергичное, крепкое рукопожатие предвещало радушный прием и долгий разговор. И Пронин не ошибся. Генерал чиркнул спичкой, закуривая «Казбек» и жестом пригласил его к столу.
 – Что же, Иван Федотович, скажу по совести, с предыдущим не совсем обычным и совершенно секретным заданием вы справились отлично. Так обвести вокруг пальца искусственный интеллект,— генерал глубоко затянулся и сделал паузу, загоняя дым в легкие, и продолжил, выталкивая из себя сизую струю,— может только такой человек, которому по плечу более сложные задания. Кстати, хочу вас поздравить товарищ маойр. Вам присвоено очередное воинское звание. Так что новую операцию начнете в новом чине...Поздравляю!
По опыту общения с начальством Пронин знал, что генерала нельзя перебивать. Он сам даст ему возможность высказаться, когда закончит изложение своего плана.
 – Так вот,— продолжал начальник управления, склонив свою гладко выбритую голову над столом.— Здесь у меня оперативные данные о том, что в игру с нами вступает самый известный британский секретный агент Джеймс Бонд.
Его задача узнать все о нашем сверхсекретном агенте под условным названием Фантомас и уничтожить его. Вы не должны этого допустить и обезвредить агента 007.
 Отныне вы везде будете следовать за Фантомасом и решать общие задачи. Руководить операциями будет он, а вы – выполнять все его приказы и охранять робота. Кстати, лично он о вас самого высокого мнения.
Генерал склонился над бумагами, выискивая в их хаотическом нагромождении что-то, видимо, очень нужное.
 – Вот взгляните,—и он, не отрываясь от стола, протянул какой-то мелко исписанный листок контрразведчику. Но листок в генеральской руке застыл в воздухе, потому что вновь испеченный подполковник Иван Федотович Пронин сидел, уткнувшись головой в начальственный стол. Он уже ничего не видел и не слышал – он был в глубоком обмороке...
Петербург 1996г.

Тарханкут
Песчаная светло-желтая коса, утоптанная тысячами людских ног, ведет из Оленевки — небольшого причерноморского села – к раскинувшемуся в километре от него морю. С обеих сторон косу обступает вода лимана. Когда-то лиман был частью моря, но за сотни лет оно обмелело, или просто высохло под нестерпимым крымским солнцем.
Ветра образовали песчаную косу, засадили ее колючками и жесткой скудной травой. Песчаная полоса отделила высыхающее морское озеро от остального моря. А потом люди протоптали по бывшему дну дорожку к сияющей под солнцем морской бухте.
С лимана ветер гонит отдающий стоялой соленой водой и перепревшими водорослями запах. Дорожка петляет между чахлых пучков пожелтевших под августовским солнцем колючек, непонятно как растущих на белом сыпучем песке.
 Впереди, на сколько хватает глаз, разлеглось Черное море. Оно густо-зеленое, переливающее оттенками всех цветов: от изумрудного до густо- свинцового. И ничего нет в нем такого, чтобы оправдывало его название – Черное.
Рядом с Оленевкой море образовало большую шестикилометровую бухту. На ее краю, на каменном плато, стоит известный по всему Крыму Тарханкутский географический маяк. Один край его омывается водами бухты, а другой уперся в каменный утес. Такие же живописные коричневато-желтые утесы, образуют целую гряду, которая огромными ступенями разной высоты спускается к воде.
Возле маяка такая ступень более пологая и по ней люди спускаются к морю, где глубина сразу может доходить до четырех-пяти метров. Но есть маленькие мелкие бухточки, где можно плавать даже детям. Вода здесь чистейшая, а каменное дно, усеяно белоснежными булыжниками. Вообще вода в этих местах считается самой чистой и прозрачной в Черном море: дно при спокойной волне можно разглядеть даже до семиметровой глубины.
Когда степной ветер несется с суши, то морские волны уходят от берега и купаться и нырять в этих лагунах одно наслаждение. Видимость под водой отменная, и когда с аквалангом уходишь на глубину, то невольно спугнешь стайку зеленух, отсвечивающих всеми цветами радуги, или ленивого бычка, примостившегося вздремнуть на плоском белоснежном камне.
Успеваешь разглядеть и краба, сидящего под обросшим коричневатыми водорослями валуном. Его можно легко взять за панцирь и поднять наверх, если только ты висишь над ним, и он не видит угрозы. В другом случае попытка поймать черныша, так здесь называют местных мелковатых крабов, безуспешна.
В августе вода прогревается здесь до 23-25 градусов, и, даже плавая на глубине шести — девяти метров, без гидрокостюма никогда не мерзнешь. Эти места с давних пор облюбовали аквалангисты, потому что поглубже, на метрах двадцати пяти-тридцати, водятся морские лисицы и морские коты, достигающие в диаметре больше метра.
Но доставать эти подводные трофеи, которых еще называют электрическими скатами, надо осторожно, чтобы не наступить на ядовитый шип на конце хвоста или не получить разряд тока... Конечно, случай не смертельный, но нога может здорово опухнуть.
Повыше, где теплее, стаями ходит знаменитая черноморская кефаль, или лобан, как ее здесь называют. Любит она и мелкие теплые бухты, куда заходит покормиться. Тут-то ее можно взять голыми руками, если, конечно, у вас реакция, как у боксера-профессионала.
Но я был свидетелем одного уникального случая, когда молодой парнишка в мелкой бухте поймал за хвост и вытянул на берег здоровенного лобана.
Погода в Тарханкуте изменчива, как капризная девица. Пропитанный степными травами черноморский ветер ласковый и тихий с утра, к полудню разошелся не на шутку и погнал на берег тяжелое войско крутых волн.
В скальных бухтах теперь безмятежно не поплаваешь: в воду нырнуть можно, но обратно выйти уже не безопасно.
Крутые волны могут запросто швырнуть безрассудного пловца на камни, облепленные черными мидиями, а их острые, как бритва края, могут вполне оставить кровавые автографы на теле смельчака.
 И если даже сумеешь зацепиться мокрыми пальцами за край нависающей над морем скалы, то набегающая волна без труда утащит тебя обратно в объятья беснующееся пучины. Тогда без посторонней помощи и крепкого каната на скалистый берег не выбраться.
Водяные холмы – эти морские солдаты, одетые в белые тюрбаны из пены, беспрерывно атакуют берег, словно пытаясь захватить его в свой водяной плен. Но все их попытки безуспешны: они тут же умирают на песке, зло прошипев что-то ли ветру, то ли берегу.
А на смену им ветер гонит новое войско, бесстрашные солдаты которого тоже найдут свой бесславный конец в мокром прибрежном песке...
Солнце огненным колесом катится по вылинявшему небу, вместе с ветром разрывая и давя белоснежную перину облаков. Для морских птицам открывается чистый простор, наполненный солоноватым дыханием моря.
Черноголовые чайки с пенной белизной крыльев, то на секунду зависают в небе, то резко падают вниз к беспокойной морской пучине, бесстрашно неся свои легкие тела по упругому ветру. В полете вся их жизнь, все их счастье!...
Хозяин-ветер вздохнул поглубже, и море заволновалось недовольное, что его лишили покоя, но с хозяином не поспоришь. И вновь бегут неутомимые волны на берег, неся в своих ладонях водоросли, щепки, и всякий сор, которыми в непогоду богато море.
После обеда ветер, набравший скорость, гуляя по степи, разошелся не на шутку. Громко призывно свистнул, как лихой атаман, и на его разбойничий посвист тут же откликнулись пухлые темные тучи. Они плотными хищными стаями закрыли все небо, спрятали солнце в своей грозно-сиреневой купели и, отяжелев, низко опустились к морю.
С каждой минутой они наливались свинцовой тяжестью, и их сердцевина становилась похожей на глубокий черный омут, устремленный своей воронкой вверх. Ветер жадно хватал тучи за черные гривы и растаскивал по всему небу. Они от бессилия вдруг разразились мелкими дождевыми слезами.
 Те острыми холодными иголками покалывали море, и оно негодующе бурлило, вздымая водяные бугры и стараясь стереть следы дождевых кругов. Капли падали в море и моментально растворялись в огромной морской купели.
Но летний дождь на Тарханкуте всегда мимолетно-короткий. Он едва успевает ненадолго напоить красноватую, каменистую полынную степь, прибить дорожную пыль и помыть листву в абрикосовых и миндалевых садах.
Но зато дышится после него легко и вольготно. Освеженный воздух, словно настоян на запахе чебреца, полыни и каких-то еще пахучих степных трав.Ты его пьешь, как чудесный божественный напиток, вбирая полные легкие и ощущаешь себя свободным и счастливым человеком, соприкоснувшимся с дикой древней землей и вечным Черным морем.
 Оленевка, Тарханкутский мыс 1978 г.

 Балтика
За черной плотной полосой леса грохочет Балтийское море. Шум его беспокойных волн напоминает рев далеких реактивных двигателей, и для меня остается загадкой: откуда в такую тихую безветренную ночь рождаются такие волны...
Это бывает крайне редко в Прибалтике. В середине января вдруг нахлынет теплынь. Солнце растопит снег, сотрет морозные узоры со стекол и в полдень станет по-весеннему радостно.
Но под вечер солнце спрячет свои волшебные лучи за сосновым лесом, остынет и вишневым шаром скатится в холодное море. А вскоре на небо выплывет царственная луна. Она небольшая, яркая льет на землю свой загадочный волшебный свет и медленно катится к далеким почти прозрачным ночным облакам...
Я – рядовой Советской армии, военнослужащий одного из подразделений зенитно-ракетной бригады, сдав свой пост, возвращался в казарму после дежурства. Шел, купаясь в лунном свете, старательно перешагивая через черные тени сосен и глядя на крупные по-весеннему теплые звезды.
В эти редкие минуты, когда, подняв голову к небу, видишь сквозь прозрачные кроны деревьев подмигивающие любопытные звездочки и полукруг сосновых вершин, покачивающихся, как девушки в медленном хороводе, на душе становится как-то по-особенному грустно и легко.
И вдруг как-то сам собой рождается вопрос:
—Где же ты юность? Куда ушла? И сам себе отвечаешь:
— А разве я стар? Мне всего двадцать три… И разве это настоящее грусть по ушедшей юности? Наверное, я спрошу себя об этом тогда, когда мне будет за сорок…
А пока у меня в сердце нашлось место и настоящей дружбе и первой любви, пришедшей в такую же лунную ночь и заполонившую всего меня своим волшебным светом.
И было в моем сердце место трудным, беззаботным и счастливым студенческим годам. И первым самостоятельным шагам в своей педагогической профессии...
Какое же у меня большое сердце, если смогло вместить в себя семь лет пролетевшей юности— легкой и пугливой как лань, которую как не мани, не вернешь назад. И только пока не нашлось в нем место для настоящей любви.
И теперь оно гулко стучит в моей груди: живи, живи! Что же, волнуйся сердце! Распахнись навстречу всем ветрам и бурям, но только всегда помни о счастливых годах юности!
И когда-нибудь, когда пройдет много лет, я в это твердо верю, в такую же лунную и сказочную ночь, где-то далеко от Прибалтики, я отчетливо вспомню эти сосны, и серебряные от лунного света березы, и этот далекий и глухой гул Балтийского моря.
Я вспомню минутную, легкую грусть о быстрокрылой юности, и еще о чем-то невозвратном, бесконечно желанном, что уже никогда не вернется.
На секунду скину груз лет, вздохну всей грудью и улыбнусь тому далекому счастливому мгновению. И вновь, как сейчас, в этом полутемном сосновом лесу, услышу беспокойный стук сердца: живи, живи, живи!

Латвийская весна
Вот и май перешагнул первую свою половину. Латвийская весна солнечной рукой одела в зеленую шубу луга. Деревья, словно птицы оперились яркой зеленью молодых листьев и под ветром закачали своими ветвями-крыльями. Они словно пытаются куда-то улететь, но не могут, и лишь раздраженно жалуются ветру, что это корни во всем виноваты, не пуская их в небо…
На далеких белоснежно-песчаных дюнах, выделяясь своей хмурой вечной зеленью, среди молодого островка березок, строгие огромные свечи сосен. Их корни, как сухие узловатые когти, впились в песок и цепко держатся за него. А весь весенний лес наполнен светом, попискиванием и клекотом невидимых птиц.
Они поют с раннего утра и до позднего вечера, вызванивая своими птичьими голосами песни в синей вышине неба. В их песнях слышна радость жизни, и хвала майскому солнцу и морскому свежему ветру…. Весна царствует в Прибалтике!
 г. Вентспилс, 1970 г.

 Как я снимался в кино
В народный театр кишиневского Дома молодежи, которым руководил Александр Авдеевич Мутафов – личность почти легендарная в театральных кругах молдавской столицы, я пришел осенью 1964 года.
Я тогда работал слесарем-сборщиком на заводе «Сигнал» и мой знакомый Володя Воронин, с которым мы вместе ковали трудовую копейку, то бишь, слесарили, поведал мне о том, как весело и интересно у них в Доме молодежи. Он занимался в танцевальной студии, но мне почему-то все время рассказывал о народном театре.
Такие же лестные слова об этом очаге культуры говорил еще один мой хороший приятель, а так же коллега по цеху Никита Матюпатенко.
Никита очень любил оперу, но голоса необходимого для оперного певца у него, к сожалению, не было, и он решил заняться драматическим искусством.
Как-то после работы, мы вместе пошли в народный театр, где как раз приглашали всех желающих попробовать свои силы на самодеятельной сцене. Мы с Никитой успешно прошли прослушивание у главрежа.
Скорее всего, он нас взял из-за того, что в труппе в основном преобладали девчонки, а с мужской половиной дела обстояли похуже. А может быть, и разглядел в каждом из нас хоть маленькую, но искорку таланта.
Честно говоря, поначалу занятия в театре меня не очень увлекли: надо было штудировать текст, запоминать разные мизансцены, а по вечерам являться на репетиции.
Мне и без этого хватало дел, чтобы до предела занять свое свободное время. Вот уже четыре года, по три раза в неделю, мы с братом Анатолием ходили на тренировки в секцию вольной борьбы и борьбы самбо. Выполнили нормативы первого спортивного разряда, трижды становились чемпионами Молдавии среди юношей по вольной борьбе и борьбе самбо.
Вдобавок я еще увлекался мотоциклом: еще в школе сдал на водительские права, что честно говоря, произошло не без влияния моего отца. В прошлом военный водитель, он и сам в молодости был лихим мотоциклистом.
У него был «всепогодный» ИЖ-49, на котором еще в Китае, где отец служил в армии, я любил восседать на переднем сидении этого красавца рядом с младшим братом.
Папа, часто, с ветерком, катал нас по территории военного городка,чем порой вызывал неудовольствие мамы, опасавшейся за нас.
Так вот после окончания школы, уже не без моего влияния, папа решил купить мотоцикл «Ява-250». Вообщем-то, он приобрел это темно-вишневое никелированное чудо стоимостью в 630 рублей (немалые деньги по тем временам) вроде бы для себя, но ездил на этой красавице, а так же заправлял, мыл, драил до сумасшедшего блеска я – старший сын.
Брат Толян особого интереса к технике не испытывал, но часто был у меня постоянным пассажиром.
 Как-то само собой получилось, что у нас сколотилась «байкерская» группа в составе четырех-пяти чешских «Яв» и «Чезет». Мы с моим приятелем Витькой Чернявским и с остальными «мотоналетчиками» иногда осенью гоняли по садам и плантациям местных колхозов, «помогая» собирать урожай фруктов и винограда в свои личные закрома...
Но как бы то не было, и на народный театр у меня нашлось время. Я уже занимался там пару месяцев, когда к нам в труппу пришел Илюша Клявер — ныне народный артист России Илья Олейников.
 Мы тогда репетировали пьесу какого-то грузинского автора, с фамилией очень похожей на Шеварнадзе. Пьеса называлась «Девушка из Сант-Яго».
 Автор, не долго думая, «передрал» сюжет у Тренева — автора известной советской пьесы «Любовь Яровая», с тем только отличием, что действие в его пьесе происходило на Кубе в пятидесятые годы.
При распределении ролей Александр Авдеич решил поручить мне роль поручика Ярового, то, бишь, лейтенанта Рикардо Масфареро — одну из основных ролей в спектакле. Конечно, я дорожил таким доверием главрежа, и репетиции старался не пропускать, исключая те случаи, когда мне приходилось выходить на работу во вторую смену.
Через месяц после начала репетиций Авдеич неожиданно быстро уладил вопрос о том, чтобы я трудился только в первую смену, с моим заводским начальством, то-бишь, с бригадиром Саней Перегудовым. Они оказались очень близкими друзьями —истинными ценителями винных погребков, которых в шестидесятые годы в Кишиневе было великое множество. А такая дружба дорогого стоила!
В нашей труппе в основном были вчерашние выпускники кишиневских школ: Анатолий Гузенко, Илья Клявер, Лариса Воронина, Витя Ларионов, Лариса Сорокина, Лариса Раскидная, Анатолий Коныш, Ида Кранкурс, Фима Рубенштейн, Аркаша Левицкий, Никита Матюпатенко, Николай Щербец, Витя Ройтман и многие другие.
Эти молодые люди были далеко не бесталанны, некоторые из них затем стали профессиональными актерами, людьми творческих профессий.
Были в труппе и маститые актеры – артисты кишиневского русского драматического театра, правда, на пенсии, но любившие театр до самозабвения. У них-то мы и учились актерскому мастерству, репетируя на сцене и ведя долгие разговоры о театре.
Часто в центре нашей молодежной компании оказывался Илюша Клявер. Он не только выделялся своим высоким ростом и худобой, но больше всех шутил и балагурил на репетициях, зачастую в самое неподходящее время.
Скорее всего, за это Авдеич, который при всем своем режиссерском анархизме все же любил порядок на сцене, большими ролями Клявера не баловал.
Он поручил ему роль монаха Веласкеса, который, как и я был «контрой», за что впоследствии и поплатился жизнью, пав от рук кубинских партизан. Из-за нехватки в театре массовки, Илюша в свободное от своей сцены время, изображал еще и удалого бородатого кубинского партизана.
В один из вечеров мы репетировали сцену в кафе, где я флиртовал с главной героиней, а переодетые в горожан партизаны, напропалую кутили, изображая, как им хорошо живется при режиме генерала Батиста. Заводилой как всегда был Илюша.
Партизаны, до того вжились в образ, что вместо бутафорской воды принесли с собой несколько бутылок белого вина, представляя, что это кубинский ром.
Гоп-компания сидела в затемненном углу сцены, и с каждым выпитым стаканом все более органичней изображала подгулявших городских люмпенов.
Поначалу Мутафов не особенно обращал внимание на эту веселую компашку. Он больше натаскивал меня— восемнадцатилетнего мальчишку, показывая как играть тридцатилетнего вальяжного офицера-повесу. Но когда крики подвыпивших партизан стали заглушать его голос, Авдеич заподозрил неладное.
 А уж его, известного знатока, ценителя и любителя горячительных напитков, не так уж и легко было провести. В мгновение ока, высокий, худощавый Мутафов выскочил на сцену и решительным шагом направился к пирующим партизанам.
Они явно не ожидали такой прыти от главрежа и попросту не успели допить, популярное тогда среди молодежи из-за своей дешевизны, белое вино «Алб де масэ семидулче».(Белое столовое полусладкое). Шеф застукал их, как говориться, на месте преступления.
Но громкого разноса не последовало. Илья, так убедительно и красноречиво своей пулеметной скороговоркой начал доказывать Авдеечу, что они не пили, а просто стремились добиться правды жизни на сцене, отображая буйный характер кубинских барбудас, что тот отошел, махнув на них рукой, запретив только громко орать и бесцельно шататься по сцене.
Кстати, в этом месте по ходу пьесы партизаны должны были расправиться с Рикардо Масфареро, но, учитывая, что «барбудас» к этому времени уже потеряли нужную сценическую форму, Мутафов отложил этот драматический для меня момент до следующей репетиции.
Когда на сцене шел напряженный творческий процесс и разборки с пирующими партизанами, в зал вошли две незнакомые женщины и прямиком направились к Мутафову. Несколько минут о чем-то пошептавшись с ним, они остались в зале и стали наблюдать за всем, что происходило на сцене.
 Через минут пятнадцать Александр Авдеевич объявил перерыв и закурив крепчайшую сигарету «Ляна», подозвал меня к себе.
 – Ну, что друг мой! Тебе сегодня несказанно повезло. У тебя появился шанс сняться в кино. Да-да ! А это не так уж часто выпадает на нашу актерскую долю. Цени это, и не вздумай отказываться! Иди! Тебя ждут.
И он, по отечески мягко, подтолкнул меня в сторону незнакомых женщин, сидевших на крайних стульях третьего ряда. Ими оказались ассистентки ленинградского кинорежиссера Игоря Гостева, который снимал в Молдавии свой фильм «Меченый атом».
Они отбирали людей для участия в фильме и пригласили меня и Володю Воронина принять участие в ночных съемках. Мы, вчерашние школьники, были польщены таким внимание со стороны «Ленфильма» и долго просить себя не заставили.
По дороге мы заехали ко мне домой, где я наспех объяснил родителям, в чем дело. Белая «Волга» с надписью «Киностудия Ленфильм» произвела должный эффект и, взяв пару бутербродов, я был отпущен на первые в моей жизни киносъемки.
Съемки должны были начаться после одиннадцати часов вечера, когда движение через железнодорожный переезд, где по сюжету должны были происходить определенные события, будет закрыто.
Меня поразило обилие народа на съемочной площадке: возле густой лесистой посадки стояло несколько автобусов «Лаз», грузовики. Какие-то люди сновали туда-сюда с озабоченным видом, что-то перетаскивая.
 Осветители устанавливали огромные прожекторы, люди сколачивались в какие-то группки, о чем-то переговаривались и вновь разбегались… На мой взгляд, здесь царила атмосфера всеобщее воодушевление и полнейшая неразбериха.
Большинство людей, как мне показалось, слонялось по площадке, а это была большая травяная поляна перед самыми путям, безо всякой цели.
Ассистентки оставили нас с Володей на некоторое время без присмотра, и мы могли спокойно понаблюдать со стороны за тем, как снимается кино. Правда, кино еще не начали снимать, хотя прошло уже больше часа, и я не мог даже представить, что причина этого— мы с Ворониным. Наконец, появилась одна из ассистенток и повела нас к режиссеру.
Игорь Гостев сидел на раскладном стульчике рядом с известным актером Владимиром Самойловым. Они о чем-то оживленно разговаривали. При нашем приближении мэтры замолчали и внимательно посмотрели на нас с Володей.
Прошло, наверное, секунд двадцать, но мне показалось, что целая вечность. Самойлов чуть заметно кивнул в мою сторону. Гостев так же молча кивнул ассистентке. Она подошла к нам и отвела нас с Ворониным в сторону.
 – Валерий, вы остаетесь. А тебя, Володя, машина сейчас отвезет домой. Сегодня на площадке тебе делать ничего не придется.
Мой приятель был явно не доволен, но возражать не стал, и скоро я остался один.
А тем временем уже совсем стемнело, и вся съемочная группа подтянулась ближе к переезду. Сегодня снималась сцена, в которой я должен был стать дублером Самойлова.
По всем физическим параметрам: ростом и фигурой я походил на известного актера, и моя роль заключалось в том, что по ходу съемок «Волга» на большой скорости подлетала к переезду и я, выскочив из автомобиля, должен был поднять шлагбаум, потом снова запрыгнуть в машину, и она вновь должна была рвануть вперед.
Мне быстро объяснили мою задачу, которая показалась мне элементарной. Пока художники закрашивали номера на «Волге» и писали другие, а осветители уже ставили свет, на переезде, откуда не возьмись, появился тяжелый самосвал «МАЗ»
Он не торопливо подъехал к полосатому шлагбауму, но вместо того, чтобы затормозить и дождаться, когда его поднимут, просто въехал в него. Раздался сухой натуженный треск ломающегося дерева. Пятитонка, шумно фыркнув воздушными тормозами, остановилась, как вкопанная, на рельсах. и заглохла
Водитель грузовика был в стельку пьян. Видимо, осознавая такое свое нетрезвое состояние, он решил стороной объехать посты ГАИ. «МАЗ» двинулся через этот дальний переезд, но здесь нарвался на засаду виде шумной съемочной группы и шлагбаума.
Шофер явно не ожидал такого скопления народа в этом обычно тихом и безлюдном месте в столь поздний час. Пока он таращился на неведомых ему людей, прожектора и диковинную обстановку, неуправляемый «Маз» въехал в шлагбаум.
Режиссер Гостев был взбешен: еще, по сути не начавшись, съемка была сорвана. Послали машину за сотрудниками ГАИ.
Маленький тщедушный сельский шофер-молдаванин, явно не понимая куда попал, глуповато улыбался и твердил: «Мэй, товарыщ, я не хотел. Меня прожекторул дал свет в глаз…. Еу ну виноват! Еу ну бяу!…Честный слово!»
Минут через пятнадцать приехали два сотрудника ГАИ.« Маз» убрали с путей, а водителя увезли в мотоциклетной коляске в вытрезвитель.
Пока искали плотников и чинили шлагбаум, наступила полночь. Как-то неожиданно из темноты возникла ассистентка. Она деловито подошла ко мне и сказала, что сейчас будут снимать наш эпизод. Честно говоря, я волновался: наконец-то пришел и мой черед вкусить сладость кинематографического хлеба!
Мы пошли к месту, где стояла бежевая красавица- «Волга». Я деловито уселся на переднее сидение и опытный водитель, а это мне сразу же стало ясно, так рванул с места, что моего героя, то есть меня, перегрузка, почти как в самолете, просто вмяла в спинку сиденья.
По сценарию наша «Волга» уходила от милицейской погони и скорости должны быть предельно высокими. Чтобы не рисковать Самойловым, а риск действительно был, вместо него в машине гордо восседал новичок Суршков, фактически исполняя роль каскадера.
Итак, мы гнали на полной скорости к переезду. Подъезжая к нему, водитель резко тормозил у шлагбаума. Я резво выскакивал и бежал к лебедке, накручивая, как в деревенском колодце, трос на барабан.
Тяжелый шлагбаум нехотя задирал вверх свой хобот и я, остановив лебедку, стремглав летел обратно в машину, которая срывалась с места и, жутко подпрыгивая на рельсах, уносилась из поля зрения кинокамеры. На этом мое участие в съемках заканчивалось.
Не успели мы сделать два дубля, как сгорела дуга в прожекторе осветителей. Полчаса они возились, чтобы вернуть свет на площадку. Все это время мы с шофером, а он оказался водителем одного из высоких партийных начальников ЦК компартии Молдавии, говорили о жизни и об автомобилях.
Я с гордостью поведал ему о том, что сел за баранку папиного «Москвича», когда мне было одиннадцать лет. И как однажды, когда отец вышел из машины и пошел что-то купить в ближайшем магазине, я решил, сделать доброе дело: чтобы отцу не идти обратно пешком, сесть за руль и подъехать с мамой прямо к крыльцу этой торговой точки.
На мое несчастье, как только я тронулся, на мостовой, откуда не возьмись, появился орудовец.
Увидев мальчишку в красном галстуке за рулем автомобиля, он просто оторопел, и мне даже показалось, что его синяя с красным милицейская фуражка от удивления резко съехала на затылок.
—Пионер за рулем!— истошным голосом завопил он, как будто увидел не обычного пятиклассника, а инопланетянина.
Сейчас я его понимаю: в пятидесятые годы в Приморье, где легковых автомобилей было раз-два и обчелся, увидеть за рулем автомобиля подростка — это был нонсенс!
 Инцидент был исчерпан через несколько минут, когда отец вышел из магазина и увидел, как мы с мамой о чем-то оживленно беседуем с орудовцем.
Папа был в офицерской форме, и сержанту нечего не оставалась, как, приняв мои извинения не ездить больше без сопровождения отца, отпустить нас с миром.
Правда, потом я имел нелицеприятный разговор с батей, но, тем не менее, своих попыток самостоятельной езды не оставил. Но это отдельный разговор.
Нашу мирную беседу с водителем «Волги», который просил называть его коротко— Митрофаныч, прервал голос Гостева, который раздался из режиссерского мегафона:«Волга! На исходную!»
Мы откатали еще пару дублей, и часа в три ночи главреж остановил съемки. Наступил перерыв — трудовой кодекс надо чтить— и вся киношная братия поехала на обед в ночную железнодорожную столовую.
Вместе со всеми в очередь с подносом встал и я. Человека через три впереди меня вместе с режиссером стоял и Самойлов.
Они о чем-то вполголоса переговаривались. Остальные участники съемочной группы держали между собой и мэтрами почтительную дистанцию. Я никогда так близко не видел известного актера, и мне было очень интересно: каков он в обычной жизни.
А в обычной жизни это был обычный человек. Он выглядел немного усталым и бледным. Держался просто, но все же чувствовалась какая-то невидимая дистанция между ним и остальными участниками съемок. Хотя он старался это не особенно подчеркивать.
Меня поразило то обстоятельство, что Самойлов не снимался ни в одном эпизоде, но пробыл на съемочной площадке всю ночь, наблюдая, как идет работа, а, может быть, что-то советуя режиссеру, в процессе съемок.
Через час мы снова были на исходной. Я опять выскакивал к шлагбауму и крутил ручку барабана, поднимая неподатливую полосатую махину. К часам шести утра съемки закончились. Мы сделали четырнадцать дублей, и я зверски хотел спать, а мне уже к девяти утра надо было быть на родном заводе.
Ассистентка подошли ко мне. В одной руке у нее была платежная ведомость. В другой она держала деньги. Я расписался и честно получил свой первый киношный гонорар в размере трех рублей.
Вечером мне опять предстояло сниматься уже в другом эпизоде. То ли я устал до бесчувствия, то ли на меня негативно повлияла тяжелая ночь, но но на следующую ночь я отказался сниматься.
 Так что фильм «Меченый атом» вышел на экраны без моего участия...
 Кишинев 1980г.

Схватка
Тяжелая спортивная сумка путалась в ногах и оттягивала правую руку. Изредка, чтобы снять усталость, он перекладывал ее в левую. Через некоторое время и левая
начинала неметь, но Виталька, стараясь не обращать на это внимание, спешил дальше.
Он шел по главной улице города и ему несколько раз попались на глаза большие рекламный щиты, на которых аршинными буквами было начертано, что 17 сентября в спортивном павильоне начинаются республиканские соревнования по вольной борьбе, в которых принимают участие сильнейшие борцы республики.
Всякий раз, проходя мимо такой афиши, он замедлял шаг и еще раз вчитывался в уже знакомы текст, задерживая свое внимание на последних строчках: «Участвуют сильнейшие борцы республики...».
Он исподволь посматривал по сторонам: не обращают ли внимание на его коренастую борцовскую фигуру прохожие, но пробегающим мимо горожанам этот субботний день было явно не до него.
«Сильнейшие борцы республики»… Значит это и про меня, горделиво подумал он и, напряг все мышцы. Затем вскинул тяжелую сумку на плечо и пошагал дальше. Ему было шестнадцать лет и он впервые участвовал в таких крупных соревнованиях, что не могло не льстить его юношескому самолюбию.
Он шел не спеша. Его радовало и остывающее вечерне солнце и по-летнему свежие подтянутые молодые тополя и молодые девчонки, бросавшие на него мимолетные любопытные взгляды и спешащие дальше по улице, дробно стуча каблучками.
Одна из них, высокая черноволосая с длинной густой косой, проходя мимо, кокетливо улыбнулась ему. Он немного смутился, хотел оглянуться ей вслед, но пока раздумывал и поворачивался, ее на тротуаре уже не было. Только сине-белый троллейбус, вызванивая в медных проводах свою стремительную песню, помчался от остановки, унося незнакомку в неизвестность.
Он представил эту девушку в зале на борцовских соревнованиях. Вот она сидит в легком цветастом платье на балконе в окружении своих подружек, а он ходит внизу в спортивном костюме, серьезный, сосредоточенный и заканчивает разминку. Сейчас его должны вызвать на ковер.
Он, не торопясь, снимает синий шерстяной костюм с белыми полосками, потуже затягивает шнурки на борцовках, и краем глаза видит как она наклонилась и что-то говорит своим подругам. «Наверное, обо мне.» Горделиво думает он и шагает на ковер на встречу сопернику. Он любит помечтать...
Все-таки это лучше чем думать о предстоящих поединках. О них лучше вообще не думать: придет час, когда надо выходить на схватку, тогда и надо собрать всего себя в кулак, в тугую пружину, чтобы в нужную секунду распрямиться и обрушиться на соперника всей своей мощью....
В новой темно-зеленой спортивной сумке он таскал второй том полного собрания сочинений Эрнеста Хеменгуэя. Он начал читать этого писателя накануне и пока еще никак не мог войти в мир его героев. Он читал «Фиесту» и ему было трудно представить Париж 30-х годов.
«И чего хорошего Колька Чернявский нашел в этом романе? Начало отличное—про этого боксера, а остальное все не по делу. Пьют все кому не лень…. – Неприязненно подумал он, втайне гордясь тем, что сам беспрекословно выполняет спортивный режим. Надо было, что-нибудь повеселей взять почитать» – упрекнул он себя, подходя к остановке.
Протиснувшись в субботний переполненный троллейбус и слушая вежливые и не очень упреки в адрес водителя, в смысле того, что троллейбус не резиновый и пассажиры не селедки в бочке, он чувствовал, что в нем растет какое-то непонятное чувство.
Словно вместе смешались озноб и волнение, и это непонятно-будоражащая, липкая жидкость заполняет его всего, поднимаясь вверх от пяток и до макушки. Он вдруг вспомнил лица своих будущих соперников, которых утром видел на взвешивании, когда судьи проверяли вес каждого участника.
В зале, где проходила эта, ответственная для всех процедура, было довольно прохладно и у ребят по всему телу высыпала «гусиная кожа». От этого все они, посиневшие, как свежезамороженные цыплята, были похожи один на другого.
Парни осторожна вставали на белоснежную платформу медицинских весов, стараясь задержать дыхание и втягивая животы, наивно веря в то, что будто бы от этого их вес станет меньше. Счастливчики шумно выдыхали, когда судья говорил заветное слово: «Норма!» Довольные они спрыгивали с платформы весов, и гулко стуча пятками по холодному полу, шли одеваться в раздевалку.
Неудачники, чей вес не вписывался в норму, надев на себя по два тренировочных костюма, обмотав горло и голову плотным махровым полотенцем, чтобы не уходило драгоценное телесное тепло, бегали в зале, сжигая лишние граммы. Это были самые несчастные люди—«сгонщики».
 Красные, потные с бусинками горячего пота на лицах, они вовсю старались срочно похудеть. На это им давался всего лишь час!
У Витальки никогда не было проблем с лишним весом, и он думал об этом тоже не без гордости. «Не надо бегать и мучиться. Заранее придержал вес, меньше поел дня три-четыре – и спи спокойно! И тебе хорошо и тренер доволен!»
Внизу под троллейбусной ступенькой неожиданно пискливо-резко зашипел сжатый воздух. Дверь нехотя открылась и он, подталкиваемый сзади пассажирами, начал побираться к выходу.
Спортивный комплекс, где должны были проходить соревнования, находился рядом с остановкой и поэтому через несколько минут он при желании мог уже оказаться в зале. Но он не спешил.
Не так давно на этой остановке он случайно увидел актера Александра Збруева Тот, невысокий, коренастый, крепкий, поразил его своей подтянутой спортивной фигурой гимнаста. Тренированные бицепсы рельефно выступали из коротких рукавов модной тенниски, синие импортные джинсы облегали мускулистые ноги.
Красавиц-актер, видимо, кого-то ждал, беспокойно прохаживаясь вдоль остановки, не замечая, что прохожие, узнав его, замедляют шаг, взирая на киношную знаменитость. Он недавно снялся в фильмах «Два билета на дневной сеанс», «Путешествие в апрель», «Мой младший брат» и был невероятно популярен.
Кого он ждал на остановке, так и осталось Витальке неизвестно, потому что он спешил на соревнования, а любопытствовать по этому поводу, у него не было ни времени, ни желания.
Вот и сейчас надо было торопиться, потому что товарищи по команде уже, наверняка, были в зале и начали разминку. Он не ошибся. Борцы, кто пришел пораньше, уже переоделись и разогревались на коврах, кувыркаясь, или возились в партере, разминаясь в спарингах перед поединками, которые должны были скоро начаться.
Знакомых ребят в зале пока не наблюдалось, и он спустился в раздевалку. Здесь было шумно, пахло резким специфическим запахом согревающей мази «Випросал».
Какой-то черноволосый толстяк зашнуровывая новые скрипучие борцовки, рассказывал старый анекдот, но никто почему-то не смеялся, видимо, всем было не до толстяка с его затертым анекдотом. Каждый уже мысленно был на ковре.
В дальнем углу раздевалки сидел товарищ по команде Толик Раневский и бинтовал эластичным бинтом левое колено. Недавно на тренировке он растянул подколенную мышцу и теперь потуже стягивал ее, чтобы не повредить во время схватки.
«Привет,Толик!»—Обрадовался Виталька. Раневский поднял свою по-цыгански курчавую голову.
 – А, Виталька, привет! — Он улыбнулся, и его черные глаза весело сверкнули из-под густых смоляных бровей, почти сросшихся на переносице. Лицо его было смуглым, загорелым, покрытым черноватой щетиной.
 – Ты чего, Толян, не побрился?— поинтересовался Виталька.— Что, судей хочешь напугать?
 – Зачем судей, дорогой,— шутливо с кавказским акцентом ответил Раневский.— Соперника щекотать буду. Так защекочу, что сам на лопатки ляжет..!
Кто-то рядом рассмеялся.
«Ему хорошо балагурить,— подумал Виталька.—Он мастер спорта, не раз и не два выигрывал республику. А мне только начинать…» Он поднял сумку и пошел на свободную скамейку переодеваться.
Не торопясь надел шерстяное борцовское трико, темно-синий костюм с двумя белыми полосками на воротнике, светло-коричневые мягкие борцовки. Их ему подарил старший товарищ по команде тяжеловес Леша Шаповал, когда Виталька в первый раз стал чемпионом республике по вольной борьбе среди юношей.
Леше понравилось то, как Виталька в финале красивым броском «обвивом» победил соперника в схватке за первое место.
Здоровенный, с рыжими густыми усами Шаповал подошел к нему после поединка и, бася ему в ухо, растроганно произнес:
 – Ну, и удивил ты меня малый! Отлично отборолся! Как это у тебя красиво проходит «обвив»! Я сам его бросаю! Но как это получается у тебя, даже мне так не сделать!
На, держи, мой подарок! В этих борцовках я не проиграл ни одной встречи. Да и ты в них не имеешь право проигрывать!
С этими словами Леша достал из своей спортивной сумки еще почти новые борцовки и протянул их ему. Виталька пытался отказаться от такого щедрого дара, но Леша и слушать ничего не хотел.
 – Дают – бери, а бьют – беги! – пробасил он на напоследок и крепко пожал Витальке руку. – Держись, чемпион!
С этой памятной встречи прошло два года. Леша Шаповал уехал в Одессу, поступил там в какой-то институт, а Виталька с тех пор выступал на соревнованиях только в шаповаловских борцовках. Пока везло.
Вот и сейчас, надев их, он почувствовал себя спокойней и уверенней, словно отгородился от предстартовой суеты и волнения невидимой стеной. Виталька поднялся со скамьи и начал интенсивно разминаться, согревая активными движениями мышцы всего тела.
За этим привычным делом и застал его Сергей Федорович Киреев тренер команды.
 – Как дела, как настроение?- деловито поинтересовался он.
 – Нормально, Сергей Федорович! – Разогреваюсь!- Б одро ответил Виталька.
 – Добро! — ответил тренер и добавил.— Перебирайся на ковер и хорошенько поразомнись с нашими ребятами. Поспеши, пока там есть свободное место!
Виталька достал из сумки две повязки – красную и синею, сунул их в карман костюма и побежал в зал.
Здесь уже было шумно и многолюдно. Борцы в разноцветных костюмах разминались: кто делал разогревающие упражнения, кто возился в партере с партнером, кто «качал» шею, стоя «на мосту».
Это было то самое благодатное время, когда еще никто особо не волнуется, когда в голове только одна мысль — хорошенько размяться, чтобы потом на ковре не было травм. Еще никто не присматривался к своим будущим противникам и не планировал, как построить схватку, чтобы сделать запас баллов, или победить «чисто».
Это были те последние безмятежные минуты перед тем, как на доске объявлений вывесят списки пар по весовым категориям с фамилиями будущих соперников, а в зале появятся судьи в белых нарядных рубашках и темных галстуках.
 Балкон начнет постепенно заполняться шумливыми болельщиками - любителями борьбы, которые начнут что-то выкрикивать своим знакомым борцам, за кого они пришли поболеть...
Эти минуты пролетают незаметно, они больше похожи на растянутые мгновения, которые тают при первом же ударе судейского гонга, зовущего на середину ковра первую борцовскую пару легковесов. Именно они всегда открывают любые соревнования.
Виталька боролся в среднем весе, и поэтому до его выхода на ковер было не менее получаса. «Времени еще вагон»,— спокойно подумал он и стал рассматривать первых болельщиков, появившихся на балконе.
Они кому-то приветственно махали руками, что-то выкрикивали, а Виталька искал глазами стройную девушку в пестром платье, которая так неожиданно укатила на троллейбусе. Конечно, ее не было.
«Куда смотришь, охламон! – Ругнул он себя. – Никакой девушки не будет. Вот выдумал, фантазер несчастный!»
И Виталька начал еще усердней и старательней приседать и подпрыгивать, пока в ногах не появилась легкая усталость. «Еще немного разомну руки и можно отдохнуть»,— подумал он, отжимаясь от пола.
Время неумолимо приближалась к тому заветному моменту, когда прозвучит первый судейский свисток и судья пригласит борцов на середину ковра. А пока арбитры собрались возле столика главного судьи и что-то в пол голоса обсуждают.
Прошел в зал фотокорреспондент, обвешенный тремя аппаратами и сборным громоздким штативом. На нем был синий берет, легкомысленно сдвинутый на правое ухо.
«И чего это киношники и фотокорреспонденты так любят носить береты?» — Задал он сам себе вопрос, но не нашел на него ответа и пошел к окну, которое выходило на стадион.
По гаревой дорожке группами и в одиночку неторопливо «нарезали» круги легкоатлеты. Загорелые ребята и девчонки с мускулистыми длинными ногами бегали стометровку с барьерами, прыгали в высоту, почему-то постоянно сбивая длинную алюминиевую планку, толкали маленькое черное ядро.
Легкая атлетика была первой любовью Витальки. В седьмом классе к ним в школу пришел тренер, отбирающий мальчишек и девчонок в секцию легкой атлетики. Из всего класса он выбрал только Витальку и еще одну девочку Тамару Каверину.
Виталька очень гордился этим фактом и с удовольствием тренировался. Фамилия его первого тренера была сказочно-грозной – Кащеев.
«Кащей», как звали за глаза своего наставника легкоатлеты, был человеком серьезным и очень требовательным, нагрузки давал порой запредельные, а кто не выдерживал, тот уходил сам без шума и скандала. Те, кто оставался, «пахали» нещадно под пристальным кащеевским оком, и довольно быстро давали неплохие результаты.
Виталька с честью выдержал суровую методику тренера: и зимой и летом пропадал на стадионе, бегал короткие и средние дистанции, прыгал в длину, толкал ядро. Удачно выступал на городских соревнованиях. Пришло время попробовать свои силы и на первенстве республики среди школьников.
Накануне Виталька бежал дистанцию восемьсот метров и победил в предварительных забегах. Впереди был финал и отличные шансы получить чемпионскую медаль. Но судьбе было угодно лишить его такой радости. Он почему-то перепутал время своего забега и опоздал на финальный старт. То ли судьи перенесли его на более раннее время, то ли он сам где то задержался, но факт остается фактом – он остался без медали.
Кащей при всех устроил ему грандиозный скандал. Такого Виталька простить ему не смог и, как говориться, хлопнул дверью.
Потом полгода он колотил мешок и грушу в боксерской секции и даже получил в свое полное распоряжение две пары старых кожаных перчаток. С их помощью он вместе с братом устраивал возле дома небольшие показательные кулачные бои, в которых принимали активное участие одноклассники и соседские мальчишки.
Иногда после этих доморощенных поединков на лицах ребят оставались синяки и шишки, но никто не роптал. Многие даже чувствовали себя героями, настоящими мужчинами.
Но и бокс был забыт ради вольной борьбы. Первый пошел заниматься в эту секцию его брат Толя. Он так увлекательно рассказывал о борьбе и показывал приемы, что вскоре Витальке самому захотелось проверить свои силы на ковре. И вот уже два года они вместе с братом «пахали» на борцовском ковре...
Виталька оторвал взгляд от беговых дорожек и отошел от окна. Недалеко на длинной гимнастической скамейке расселись ребята из его команды, слушая тяжеловеса Сашу Жиганова. Он травил очередной анекдот или рассказывал очередную небылицу.
«Саша любит приврать, – подумал Виталька.– Но почему-то все у него выходит весело и складно. Хотя все понимают, что он, мягко говоря, фантазирует, все ему верят. Главное, что он умеет настроение всем поднять, и ребят развеселить. Талан у него к этому что ли?»
Ребята любили Жиганова, и когда он боролся на ковре, вся команда собиралась рядом и шумно поддерживала Сашку. А когда он проигрывал, то было такое чувство, словно сам проиграл…
Когда Виталька уже подходил к ребятам, его окликнул Сергей Федорович:
—Виталя, тебе через две пары бороться. Пойди, посиди где-нибудь, где потише. Соберись с мыслями, настройся! Главное не спеши и не суетись на ковре! Смотри за ногами! Как только противник пойдет на тебя, сразу же делай подхват. Он же у тебя отработан на все сто! Держи инициативу в своих руках! Ладно. Я пойду, а ты ступай в укромное местечко и продумай схватку. Я к тебе еще подойду.
И тренер, мягко хлопнув его по плечу, пошел в глубь зала. Из черных квадратных динамиков, установленных по краям балкона, раздался громкий голос судьи – информатора: «На ковре номер один приготовиться к встрече борцам средней весовой категории. Читаю список пар…»
Виталька был в четвертой паре. С ним должен был встречаться перворазрядник Цыбин.
«Цыбин, Цыбин… Такой фамилии Виталька не мог вспомнить, сколько не копался в памяти. Пусть будет Цыбин.— подумал он.— С кого-нибудь надо начинать!»
Он вышел из зала, где уже громогласно раздавались трели судейских свистков, и пошел в коридор, где заканчивали разминаться те, кому через несколько минут предстояло выйти на ковер.
Какой-то коренастый парень, с короткими сильными руками в лыжной шапочке и в тренировочном костюме густо-малинового цвета, молниеносно «нырял» в ноги своему товарищу, имитируя бросок.
«Как отлично проходит в ноги!— Отметил про себя Виталька.—За таким на ковре нужен глаз да глаз!»
Он вернул в пустую раздевалку и прилег на скамью. Шум из зала долетал сюда глухими волнами. Там гудело и волновалось людское море. Судейские трели, крики и аплодисменты зрителей, удары гонга.
А на ковре шла своя, особая и неповторимая жизнь. Два атлета спорили— кто из них не только сильнее, но и умней и даже хитрей на ковре. Кто сумеет повести тот единственный молниеносный бросок, который и приведет его к победе.
Виталька сейчас не хотел думать об этом. Но какой-то непонятный озноб, от которого непроизвольно начинало учащенно биться сердце, неприятная дрожь начала пробегать по всему телу и как бы заполнять всего его.
Он знал, что в спортивных репортажах журналисты называют это предстартовой лихорадкой, а балагур Сашка Жиганов называет это простым и емким словом — «мандраж». Но как избавиться от этого не знает, ни Сашка, ни спортивные газеты.
«Надо настроиться. Главное, пониже держать стойку и надежней прикрывать свои ноги». – Повторял про себя Виталька, словно хотел еще раз убедить себя в том, что и так хорошо знал.
Он сделал несколько движений, имитирующих броски, еще несколько раз наклонился, стараясь держать ноги прямыми, подпрыгнул как можно выше вверх и, удовлетворенный проделанной работой, уселся на скамейку.
 Разогретое тело было надежно упрятано в теплый костюм, по мышцам пробежала теплая успокаивающая волна, только сердце учащено колотится от небольшой нагрузки, а скорее от непроизвольного волнения. Оно гулко постукивало в груди тугим сильным молоточком.
Виталька гнал от себя мысли о предстоящей схватке. Он встал и подошел к окну, выходящему на другую сторону комплекса. Сейчас хорошо виден летний ринг боксеров, где он когда то тренировался.
На нем резво, подпрыгивали несколько пар спортсменов. Они колотили друг друга черными тугими перчатками. Наносили удары, наскакивая друг на друга, как воробьи и уклонялись, раскачиваясь, как маятники. Им что-то горячо говорит, смешно размахивая руками, тренер в желтой майке. «Как в немом кино»,— усмехается Виталька и отрывается от окна, за которым догорает семнадцатый день ранней южной осени, еще по-летнему яркий теплый и солнечный. И только золотистые листья на стройных топольках, словно остывающие солнечные зайчики говорили о том, что уже неслышными шагами по городу шагает осень.
Виталька, вздохнув, оторвался от окна. В просторную раздевалку ввались борцы из чужой команды. Они окружили маленького раскрасневшегося паренька—«мухача», хлопали его по плечу, жали руку, наперебой поздравляли с победой, а какой-то долговязый верзила басил ему в ухо: «Вот так и надо! Слушай дядю!»
Парнишка, смущенный обрушившимся на него всеобщим вниманием, не знал, что и делать. Он все время подтягивал сползающее с него длинное, не по росту трико, растерянно улыбался. Казалось, что он еще не верил в то, что выиграл схватку и сейчас может спокойно перевести дух.
Взяв в руки свой тренировочный свитер, он уселся рядом с Виталькой, все еще тяжело дыша и вытирая свитером мокрое лицо и взъерошенные волосы.
«Знаешь, чуть-чуть не проиграл,— обращаясь не то к соседу, не то к самому себе,— удивленно произнес парнишка.
 – Главное,что выиграл! Чудак-человек!— ответил Виталька, поднимаясь со скамьи, и шагнул к выходу.
Ему сейчас не хотелось видеть это немного растерянное и улыбающееся лицо парнишки. Мысли о предстоящем поединке вновь плотной толпой обступили его.
В темноватом прохладном коридоре разминались какие-то незнакомые ребята.
«Кто же такой этот Цыбин? Может он среди этих ребят?» Виталька повнимательней присмотрелся к разминающимся, но все они были явно не из его весовой категории.
Успокоившись, он направился в зал. У дверей сгрудились болельщики, которые непременно хотели быть поближе к ковру, и которых в зал не пускала дежурная. Виталька тронул за плечо одного из них и солидно пробасил: «Разреши пройти!» Сухонький невысокий мужчина с уважением посмотрел на широкие виталькины плечи и отодвинулся к стене.
Затем, так же продвигаясь плечом вперед, и раздвигая толпящихся болельщиков, он добрался к самой двери. Здесь на последнем рубеже держала оборону дежурная – седенькая старушка с широкой красной повязкой на руке.
 – Да мы бабуся всего пять минут посмотрим и уйдем,— уговаривал ее высокий белобрысый парень с крупным носом и пухлыми сочными губами.— У нас тут земляк борется!
 – Никаких земляков,— строго отрезала неумолимая старушка, закрывая рукой проход в зал.
 – Участнику можно пойти,— поинтересовался Виталька, выросший прямо перед старухиным носом.
 – Как же, как же! Проходите, проходите,— посторонившись, участливо затараторила дежурная. Виталька шагнул в зал и словно попал в другой мир.
 Здесь было светло и празднично. Ярко горели софиты, с балкона свешивался большой кумачовый транспарант с надписью: «Привет участникам соревнований!» По всему залу, отдаваясь в потолок, разносились трели судейских свистков.
Балкон был до отказа заполнен зрителями. Разноцветными пятнами на фоне однотонных мужских рубашек и пиджаков цвели женские кофточки и платья.
 – Генка! Ложи его!— громко кричал, свесившись через балконные перила какой-то чернявый парнишка, явно болевший за своего знакомого, который внизу на ковре держал на «мосту» своего соперника.
Казалось, орущий болельщик, переполняемый эмоциями, вот-вот сорвется вниз, чтобы помочь Генке, но тот уже и сам справился с соперником, спина которого коснулась ковра. Этого было достаточно, чтобы судья поднял руку вверх, давая знать, что было « туше» и Генка может праздновать победу
 – Где ты прячешься? Тебе же скоро на ковер!— раздался чей-то знакомый голос за спиной Витальки. Это был Сашка Озерин. Он недавно выполнил мастерский норматив и теперь считал, что имеет право давать всем советы.
 – Ты в ноги проходи почаще. И старайся сковать его левую руку. Потом перевод! И зайди назад на один балл! Ну, ни пуха! – И худой костлявый Сашка, с фигурой мало похожий на борцовскую, чуть загребая ногами и переваливаясь, пошел дальше по залу.
«А походка у него как у медвежонка. Почему я это раньше не замечал,— подумал Виталька и почему-то разозлился на Сашку.—Ходит тут, советы дает! Если знаешь, как бороться, чтобы сразу выиграть, сядь, растолкуй! А то в ноги, в ноги! Советы я и сам могу давать! Тоже мне учитель нашелся!«
Виталька не любил, когда Сашка выступал в роли тренера и давал всем советы, хотя и немного завидовал ему. Хотя тот был старше его всего на год, но уже сумел выполнить норматив мастера спорта по вольной борьбе, став призером первенства Союза среди молодежи. Виталька пошел в угол зала, где было поспокойней.
А на коврах шла своя стремительная и яростная жизнь. Словно пританцовывая, полу согнувшись, двигались по коврам напряженные фигуры атлетов. На секунду замирали, а потом бросались навстречу друг другу. В ярком свете софитов бугрились мышцы, блестели вспотевшие лица, немели в крепких захватах руки.
 Молниеносное движение и в безмолвном мгновенном полете мелькнуло тело одного из соперников и обрушилось на ковер. Победа! Как все просто!
Виталька усмехнулся. Когда-то давно ему тоже казалось, что все в борьбе просто. Но это был взгляд дилетанта со стороны. В своих фантазиях он представлял, что ковер—это грудь неведомого огромного живого существа, которое живет само по себе.
Эта грудь глубоко и часто дышит, а борцы передвигаются по ней осторожно с опаской. Если существо глубоко вздохнет, то тот из борцов кто послабее, не выдерживает и валится с ног. Он проиграл! Может быть, так оно и есть? Недаром Сергей Федорович часто повторял ему: «Крепче держись на ногах!»
«Вот,черт, какой же я все-таки неисправимый фантазер!»— встряхнулся Виталька. Сейчас он не чувствовал никакого волнения, в голову не лезли назойливые мысли о предстоящей схватке. «Пока можно и на других посмотреть,— подумал Виталька и пошел ко второму ковру, где боролись его будущие соперники – средневесы. Сейчас готовилась к выходу на ковер вторая пара.
В дальнем от Витальки углу стоял тот коренастый парень, что разминался в малиновом костюме. Он стоял спокойно, чуть выставив вперед левую ногу.
 Справа возле него суетился тренер и интенсивно разминал его шею и что-то быстро шептал ему на ухо. Коренастый слегка кивал головой и искоса посматривал на соперника, стоящего в противоположном углу.
Сухо щелкнул динамик и хорошо поставленным голосом судья-информатор объявил:
«В красном углу ковра— мастер спорта Галактионов. Коренастый шагнул вперед, поклонился, тряхнув черными кучерявыми волосами.
«А он здорово похож на итальянца,— подумал Виталька, пристальнее рассматривая коренастого. Его соперник высокий, длиннорукий тоже оказался мастером спорта. Борцы вышли на середину ковра, пожали друг другу руки и разошлись. Звонким стальным голосом вскрикнул гонг, ему ответил судейский свисток и схватка началась.
Галактионов в красном шерстяном трико, напружинившись, осторожно двигался на коротких сильных ногах по направлению к сопернику. Тот ждал, выставив вперед левую ногу и надежно прикрыв ее руками.
Коренастый резко бросился к этой ноге, но тот быстро и ловко убрал ее и перехватив Галактионова за левую руку резко продернул ее вперед. Коренастый провалился вниз к ковру, а длиннорукий в доли секунды оказался у него за спиной.
«Один балл борцу Сибирцеву!»—объявил информатор. «Неплохо этот Сибирцев перевел его в партер, – отметил Виталька, массируя левое колено, которое недавно ушиб на тренировке и оно иногда неприятно ныло. – Надо бы обязательно отработать на тренировке этот прием».
А между тем схватка на ковре продолжалась. Теперь сверху над соперником возвышался Сибирцев. Он старался удержать Галактионова, но тот упорно уползал за спасительный край ковра. Сибирцев не стал тратить силы, чтобы удержать «итальянца». Он поднялся в стойку и махнул рукой, мол пусть уползает!
«Слишком этот Сибирцев самоуверенный. Выпустить противника из такого выгодного положения! А может он силы бережет?— рассуждал Виталька, разминая руки. Кто его знает, увидим!»
Сам того не осознавая, он превращался в болельщика. Сибирцев уже выигрывал у Галактионова два балла. Борцы кружили по ковру, стараясь половчее подобраться друг к другу, чтобы провести результативный прием. Но никто ничего не успел сделать. Звонко вскликнул гонг. Закончился первый период. Борцы разошлись по углам.
Около Галактионова суетился тренер, размахивая влажным полотенцем, и что-то говорил ему. Тот глубоко дышал, и чуть растерянно посматривая на тренера. Он явно не ожидал, что проиграет первый период.
Сибирцев стоял один. Его редкие светлые волосы слиплись, лицо покраснело, на длинных цепких руках вздулись синие вены. Он нагнулся, поправил наколенник на ноге и посмотрел в виталькину сторону. Лицо его было спокойным и, даже как показалось Витальке, немного сонным.
«Вот выдержка у парня!— позавидовал он. Рядом кто-то тяжело опустился на скамейку. Виталька даже не обратил на это внимание, увлеченно наблюдая за Сибирцевым, который уже вышел на середину ковра и устремился вперед на своего соперника.
Новоявленный сосед вновь бесцеремонно потеснил Витальку, придвинувшись к нему плотней. Виталька хотел было возмутиться, но, повернувшись к нахалу, увидел Сашку Жилина, который таким способом хотел обратить на себя внимание.
 – Как живете-можете? Валидольчик не нужен? Могу предложить!— Сашка сделал глуповатое лицо и стал рыться в карманах костюма. – Извините, совсем забыл, что вчера сам весь флакончик выпил!
Сашка скорчил виноватую гримасу и округлил глаза. Виталька не сдержал улыбки.
 – Но не отчаивайтесь молодой человек!— сейчас Сергей Федорович в коридоре вас валидольчиком наставлений угостит!
И Сашка, крепко хлопнув Витальку по плечу, поднялся со скамейки. Его белобрысый затылок мелькнул среди толпящихся у ковра спортсменов и скрылся.
Выходя в коридор, Виталька посмотрел на информационное табло. Четыре—ноль! Выигрывал Сибирцев. «Ну, здесь все понятно!— отметил он про себя, и направился к тренеру.
Сергей Федорович невысокий, худощавый с еще более смуглым в темноте коридора лицом, в своем ярко-зеленом спортивном костюме и белых щегольских борцовках, что-то объяснял Толику Раневскому.
«Он, наверное, борется на другом ковре,— догадался Виталька, подходя к ним.
 – Вот так, Толик, и работай! Чуть появилась возможность – делай свою «мельницу». Ясно?
 – Понятно, Сергей Федорович!— кивнул Толик и быстро зашагал в конец коридора.
Виталик подошел к тренеру. Сергей Федорович взял его за рукав куртки:
 – Видел я твоего Цыбина. Высокий жилистый парень. Значит, работай больше внизу. И прошу тебя – не суетись! Это просто твоя болезнь. Береги силы на последний период. Они тебе пригодятся. В зал сейчас не ходи. Побудь здесь. Настройся!
Подумай, с чего начнешь. Лучше всего захватывай его правую руку и не давая себя атаковать, переходи на свой коронный подхват! Мысленно построй план схватки на первый период и держись его. А там видно будет! Ладно, иди. Ребята позовут тебя.
И Сергей Федорович поспешил в зал, где на ковер выходил парень из нашей команды.
«Шеф волнуется не меньше, чем мы. Только вида не подает. Молодец!»—отметил про себя Виталька. Он вышел из коридора и поднялся на лестничную площадку, где никого не было. Подошел к окну, выходящему на улицу.
Там текла своя размеренная и спокойная жизнь субботнего вечера. Пробегали стайками девчонки, прошел, постукивая тростью по асфальту, благообразный, похожий на священнослужителя, старик. На остановке почему-то скопилось сразу три троллейбуса.
Внизу под окном остановились двое мальчишек с транзистором. Один из них покрутил ручку настройки волны и вдруг из динамиков в открытое окно ворвался густой баритон Тома Джонса: «Лайла, Лайла, Лайла!..»
«Да, затаскали эту песню. А этот пижон еще на полную громкость врубил…» Виталька еще год назад записал «Лайлу» на свой магнитофон. Тогда эту песню мало кто слышал, и Виталька брал пленку с этой записью на школьные вечеринки, где его Том Джонс всегда имел успех….
Он отошел от спасительного окна и зашагал по направлению к залу. «Как начать схватку, с чего?» – Машинально спрашивал он себя и не находил ответа. А в зале шла своя особая жизнь. На втором ковре заканчивалась время поединка Галактионова и Сибирцева. Счет был 6:3 в пользу Сибирцева. Оба борца явно устали. Движения их стали медленными, тяжелыми.
Казалось, что коренастый крепыш уже примирился с проигрышем, а Сибирцев уже не старается набирать очки, не рискует идти на обострение. Болельщики своими криками как могли поддерживали борцов, но ни у одного, ни у другого не хватало сил на завершающий победный бросок. На их поединок стало скучно смотреть, и Виталька уселся на свободное место на скамье и стал потуже зашнуровывать борцовки.
Вдруг зал взорвался вспышками голосов, аплодисментами. На балконе словно загудел встревоженный рой пчел. Виталька поднял голову и увидел как Галактионов поднял вверх долговязого Сибирцева, на секунду замер, поудобней перехватывая захват. Сибирцев изо всех сил пытался соскользнуть вниз, но безуспешно.
Галактионов резко наклонился в правую сторону и бросил соперника на ковер. Тот успел сгруппироваться и упал на бок. «Молодец, итальянец! Два балла заработал», – обрадовался Виталька словно сам только что провел этот красивый бросок. Резкий, звонкий удар гонга врезался во все остальные звуки, заглушая их и стих.
«Что ж, пора!» – Сказал сам себе Виталька и стал стягивать с себя костюм. Не глядя в зал, застегнул черненькую блестящую пуговичку на трико, затянул потуже синюю ленточку на ноге. Выпрямился. Сердце гулко стучало. На секунду стало холодно, словно все тело обсыпали морозными иголочками, а потом вдруг кинуло в жар.
Все звуки куда-то пропали, растворились в ярком свете ламп и Виталька краем глаза заметил,что к нему идет Сергей Федорович.
«Быстрее, быстрее, – мысленно торопил он тренера. – Ведь сейчас вызовут на ковер!»
Голос судьи информатора разнесся над потолком зала: «Победу по баллам одержал мастер спорта Сибирцев!»
«Все! Сейчас мой выход!» Виталька видел, как Сергей Федорович не спеша обходит край ковра, показывая жестом, чтобы он не торопился.
«На ковер номер два вызываются,—голос судьи прозвучал неожиданно громко.— Борцы Цыбин и Сухомлинов !»
«Эх, не успел!»—С досадой подумал Виталька о тренере и шагнул в сторону своего синего угла.
 В другом углу ковра еще никого не было. «Где же этот Цыбин?—почему-то неприязненно подумал он и словно отвечая ему, на ходу застегивая трико в другом углу появился высокий черноволосый парень. Он аккуратно вытер подошвы своих борцовок о половичок и встал на свое место.
Судья информатор ровным бесстрастным голосом объявил:
«В красном углу борец первого разряда Цыбин. В синем углу борец Сухомлинов. Тоже первый спортивный разряд».
Судья на ковре жестом показал, чтобы борцы вышли на середину. Виталька первым шагнул к центру ковра. Ноги почувствовали мягкую упругость матов, лицо горело от волнения. Цыбин первым протянул ему руку. Отвечая на рукопожатие Виталька ощутил жесткую ладонь, холодные крепкие пальцы.
Цыбин был длиннорук, жилист. «Ничего себе паренек, крепок».—Подумалось Витальке. Судья рубанул перед ними ладонью воздух и свистнул. Схватка началась.
Сергей Федорович, присев возле края ковра наблюдал за тем, как Виталька осторожно, полу согнувшись подбирается к ногам Цыбина. Тот, выжидал, выставив вперед длинные жилистые руки и отступая к краю ковра.
Виталька бросился к левой ноге соперника, но Цыбин легко, как бы пританцовывая, отскочил назад, но руками успел продернуть виталькину голову вниз к ковру, да так, что Виталька оказался на коленях. Его прием сорвался...
«Руки завязывай», – вполголоса произнес Сергей Федорович, словно говорил сам с собой.
Не теряя инициативы, Цыбин ринулся в атаку. Чуть согнувшись и раскачиваясь из стороны в сторону, он взял виталькины руки за кисти и рванул их к себе. В ту же секунду он уже держал Витальку за туловище.
Виталька дергался в крепком захвате Цыбина, как муха в паутине. «Уйти!» – Не удержался и крикнул из-за ковра Сергей Федорович. Но его перекрывали другие голоса, явно болевшие за Цыбина: «Серега, бросай!»
Цыбин, не отпуская захват, прогнулся дугой и Виталька, оторвавшись от ковра, на секунду завис в воздухе, стараясь в последний момент вырваться из захвата, дергаясь всем корпусом Он все-таки сумел чуть вывернуться и упасть набок. Судья на ковре свистнул и поднял вверх два пальца.
«Так глупо проиграть два балла! Попался как новичок. Растяпа!» – Недовольно пробурчал Сергей Федорович и пошел в синий угол. Время первого периода почти истекло. Борцы не успели сойтись в центре ковра, как прозвучал гонг.
Виталька шел в свой угол, где уже с полотенцем стоял тренер. Словно крыло большой белой птицы пронеслось перед лицом Витальки влажное полотенце, сея мельчайшие капельки воды. Разгоряченное тело приятно остывало, дыхание выравнивалось.
«Виталя, соберись! Будь внимательней! Начинай первым. Не жди! Пока не устал – иди в захват! Делай обвив!» Пальца тренера растирали подуставшие мышцы, голос суховатый, мягкий.
«Надо собраться! Надо собраться!»—Твердил про себя, как заклинание, Виталька. За его спиной гудел голосами зал, пронзительно свистел на другом ковре судейский свисток, а у него в голове назойливым молоточком билась мысль: «Надо сразу же отыграть два балла!»
Гонг прервал стук этого молоточка. Мягкий толчок в плечо. Это Сергей Федорович. Пора.
Виталька вышел на середину ковра и принял свою привычную стойку. Прямо перед ним напряженно выжидающие глаза Цыбина. «Что же провести? Какой прием?»— Вертелась в голове неугомонная мысль.— «Ведь надо отыграть два балла!» Перед глазами покрасневшее скуластое лицо соперника, выставленные вперед руки. Тот не спешил.
«Надо войти в плотный захват».—Эта мысль не давала ему покоя. Виталька наклонился чуть вправо, сделал резкий выпад на встречу Цыбину и успел поймать его левую руку. Рывок к себе. И вот уже рядом с его лицом лоснящееся плечо соперника.
Виталька, не отпуская руку, сделал резкий шаг влево и оказался за спиной противника, почти повиснув на нем.
Сейчас оставалось одно – сбить противника в партер и получить долгожданный балл. Виталька сделал все как надо и Цыбин, не удержавшись на ногах, упал на колени.
Но в ту же секунду он попытался развернуться лицом к Витальке, чтобы уйти из опасного положения. Он видел раскрасневшееся лицо Цыбина, вздувшиеся на руках жилы, а в голове стучала молоточком другая мысль: «Удержать! Получить балл!».
Повиснув сзади на Цыбине, он краешком глаза заметил рядом широкие белые судейские штаны. В ушах стоял шум зала, но он ничего не мог разобрать, все заглушали громкие гулкие толчки крови в висках.
Судейский свисток прозвучал неожиданно звонко. Виталька отпустил захват и поднял голову. Прямо перед ним стоял судья с поднятым вверх большим пальцем.
 – «Мне балл! Отлично!»— Виталька обрадовался, как первоклассник радуется своей первой пятерке.
И снова они стояли друг перед другом. Глаза Цыбина были уже не те выжидающие и пристально рассматривающие его, сейчас в них горел огонек обиды и злости. Он пошел напролом, явно намереваясь показать свою активность судьям.
Если Виталька не ответит ему тем же самым, ему грозит предупреждение за пассивность. Этого допустить нельзя. Виталька ловко кружил вокруг соперника, стараясь, уловить момент, чтобы поставить его спиной к краю ковра и атаковать.
«Надо что-то делать! Ведь я проигрываю еще один балл!» Эта мысль не давала ему покоя. Цыбин наступал. Виталька все чаще оказывался спиною к краю ковра. И вот в один из таких вынужденных уходов он услышал за своей спиной чей-то голос: «Цыбин! Что ты с ним возишься! Ложи этого салагу!»
Витальку словно кнутом стегнули! Он на секунду оглянулся и увидел, что это кричал тот губастый парень, который просил дежурную пропустить его в зал «поболеть» за земляка.
«Ну, погоди! Я тебе покажу салагу!»—Со злостью подумал Виталька и рванулся к Цыбину, который явно не ожидал такого выпада соперника и на секунду растерялся. Этой секунды хватило, чтобы его соперник, согнувшись, «нырнул» под его локоть, крепко прихватив соперника за туловище.
Сжатый, как стальная пружина, Виталька в одно мгновение выпрямился, подняв вверх Цыбина, который беспомощно задергал ногами в воздухе, и в доли секунды рухнул вместе с ним вниз.
Он почти не почувствовал падения. Была какая-то пустота полета, а потом толчок в лицо. Это он стукнулся скулой о плечо соперника, который после его броска успел встать на «мост».
Виталька понимал, что для него сейчас наступил самый ответственный момент поединка. В эти секунды надо хоть зубами, но вырвать победу, чтобы сразу все кончилось: и волнение и усталость, которая уже свинцом заливает руки и ноги, и проклятая неизвестность за исход схватки!
Его руки окаменели в захвате. Казалось он мертвой хваткой держал Цыбина на «мосту», но тот, как на замедленных кадрах немого кино, постепенно выскальзывал из его казалось бы надежного захвата, словно вьюн.
Виталька видел вздувшиеся вены на его шее и руках, жадно хватающий воздух, раскрытый в напряжении рот. Еще он видел, что со скамеек что-то кричали его ребята из команды. Они открывали рты и шевелили губами, но голосов нельзя было разобрать. Виталька понял,что все они кричали ему одно слово:«Держи!»
«Не удержу!»—Зло и тоскливо подумал он, видя как взмокший Цыбин неумолимо выскальзывает из его захвата. Через секунду он вырвался! Судья поднял их в стойку. Сейчас они оба тяжело дыша стояли друг против друга...
Виталька взглянул на табло. Счет был в его пользу. «Теперь надо уйти в глухую защиту и «оттолкаться». Свисток вновь разорвал воздух. Виталька взглянул на Цыбина. На его лице явно читалась растерянность. Он проигрывал, и сейчас будет стараться наверстать упущенное, пойдет в атаку.
«Ему нужно отыграть у меня два балла, – подумал Виталька. – Но это ему так легко не удастся! Силенки у него, пока он стоял на «мосту», должно поубавиться!»
Но Цыбин словно и не был в опаснейшем положении. За те полминуты, что оставались до перерыва, он стремительно прошел к виталькиным ногам, но завершить прием не смог и вместе с ним вывалился за ковер на обкладные маты
Судья дал свисток, показывая, чтобы борцы вернулись в центр ковра. Действия Цыбина арбитр никак не оценил. Соперник вновь попытался потеснить Витальку к краю ковра, захватывая обе его руки и всем своим весом повисая на них.
«Хочет чтобы руки устали. Думает я не выстою! Как бы ни так! Оттолкаюсь!»
Раздался долгожданный гонг и оба борцы взмокшие, раскрасневшиеся, с мокрыми лоснящимися спинами направились по своим углам. Виталька видел, как в его сторону спешит с полотенцем в руках Сергей Федорович.
Тренер, остановившись в двух метрах от Витальки, стал активно обмахивать его влажным полотенцем Он был немногословен.
 – Ты должен отстоять свои баллы. Уйди в защиту, но постоянно навязывай ему свой захват. Как только возьмешь его надежно – делай подхват под две ноги или рискни на «обвив». Но делай его только тогда, когда будет стопроцентный надежный захват. Сам знаешь, если сорвешься – проиграешь!
Ударил гонг и Сергей Федорович легонько шлепнул его по спине, как бы давая дружеское напутствие. «Давай, Виталя!Удачи!» – Произнес он, и Виталька шагнул в сторону ожидавшего его соперника.
Цыбин, как и думал Виталька, сразу же перешел в атаку, бросившись в ноги. Но этот ход был Виталькой уже досконально изучен и он легко ушел от приема. Цыбин наступал, а Виталька, войдя в захват, старался поудобней и понадежнее захватить его правую руку и, используя его движение вперед, сделать подхват под две ноги.
Один раз ему почти удалось бросить Цыбина, но в последнюю секунду тот вырвал свою руку из захвата и бросок не получился. Тело Цыбина покрылось мокрой испариной и он, как вьюн, ускользал из Виталькиных захватов, продолжая в свою очередь теснить его к краю ковра, имитируя активность.
Судья остановил схватку и сделал Витальке замечание за уклонение от борьбы. Болельщики Цыбина захлопали, поддерживая его. И вновь они сошлись в центре ковра. Виталька немного расстроился таким решением судьи, но решил своей тактики не менять и еще крепче стоять в защите.
Цыбин продолжал атаковать, все так же бросаясь в виталькины ноги, чтобы получить заветные выигрышные баллы. Одна из таких попыток удалась и Виталька пропустил проход в ноги, что дало возможность Цыбину вырвать балл.
Опять по залу прокатился гул – это цыбинские болельщики поддерживали своего земляка. Краешком глаза Виталька видел, как поближе к ковру подобрались ребята из его команды и что-то кричат.
Они открывали рты и беззвучно шевелили губами, словно рыбы, выброшенные на берег. Их голосов нельзя было разобрать, но он понял, что все они кричат одно слово: «Работай!»
«Вам там легко кричать»— Почему-то с раздраженно подумал Виталька. А здесь бороться нужно. Ну, ничего времени осталось немного, вперед лезть не буду. Все равно выигрываю!» И он отступил к краю ковра.
Сердце гулко и часто стучало: «Отстоять, отстоять, отстоять!» Во рту пересохло. Взмокшие волосы лезли в глаза. Они стояли в низкой стойке и почти упирались головами друг в друга. Их руки цепко переплелись, держа захват, а ноги уже не так резво вытанцовывали свой борцовский танец на ковре. Поэтому уставшему танцу было понятно, что силы борцов на исходе.
Сергей Федорович, присев на уголок скамьи, внимательно следил за схваткой. Ему не нравилось то, что Виталька ушел в глухую защиту и потерял инициативу.
«Слишком он рано успокоился. Так и проиграть можно».—С тревогой подумал тренер. Но все равно, где-то в глубине души у него жила уверенность в том, что Виталька победит. Ну, продержись, продержись, парень!»—Мысленно подбадривал он своего ученика.
Вдруг Цыбин в очередной раз медленно, как бы нехотя, прошел Витальке в ноги и из последних сил потащил его вверх. Доли секунды Виталька висел в воздухе, а потом соперник, не отпуская захвата, вместе с ним рухнул на ковер.
Так получилось, что они оба упали на бок, но судья оценил это движение Цыбина одним баллом. Виталька все еще выигрывал один балл, но после пропущенного броска противника, в нем закипела настоящая спортивная злость.
Он понял, что если в оставшиеся минуты он не положит Цыбина на лопатки, то перестанет себя уважать, а это для него было хуже всякого позора.
Они оба медленно поднялись с ковра. Опять судья свел их в центре. Виталька впился глазами в соперника. Цыбин был явно измотан схваткой, но уступать победу не собирался. По его лицу струился пот, трико тоже было мокрым, мускулистые руки лоснились.
«Да, сейчас захватить его руки будет нелегко, – размышлял Виталька, приближаясь к сопернику. – Но надо что-то делать. Буду рисковать.»
Наверное тоже самое подумал и Цыбин, которому терять было уже нечего. Он проигрывал балл, и в его положении любой риск был оправдан.
Никто из зрителей, пристально следивших за их поединком, не ожидал увидеть к концу схватки такой прилив энергии, у этих, казалось бы уже смертельно уставших, донельзя измотанных схваткой, борцов.
С балкона, где сидели поклонники Цыбина, и постоянно слышался гул голосов, было хорошо видно, как оба соперника ринулись друг на друга. Каждый из них, пытался первым взять надежный захват. У Цыбина уже не было сил, чтобы нырнуть в ноги противнику и вытащить его на «второй этаж».
Виталька же решил идти ва-банк и поймать Цыбина в тот момент, когда он будет нападать в высокой стойке.
 И этот момент наступил. Как только Цыбин сблизился и попытался захватить Витальку за туловище и притянуть к себе, тот в мгновение ока захватил его руку и словно крепкой лозой обвил его ногу своей. Не прошло и доли секунды, как он резко прогнувшись, бросил Цыбина в сторону захваченной руки.
Соперник слишком поздно понял свою оплошность. Он уже не мог остановить движение своего тела вперед и, оказавшись в воздухе, успел только беспомощно взмахнуть рукой.
В следующую секунду он гулко припечатал своими лопатками ковер. Виталька оказался сверху и крепко держал его в захвате. Но это было уже излишне. Судья поднял ладонь вверх. Чистая победа!
Виталька отдал схватке все силы. Их не осталось даже на то, чтобы порадоваться. Он тяжело поднялся и шагнул к судье, который стоял в середине ковра и ждал борцов,чтобы объявить победителя. Виталька и Цыбин подошли к судье почти одновременно. На Цыбина было жалко смотреть: он был подавлен, лицо почему-то сразу осунулось, по нему струился пот.
Арбитр на ковре взял борцов за руки и ждал голоса судьи-информатора, который должен был назвать имя победителя. Витальке казалось, что секунды ожидания тянутся невыносимо долго, но вот неожиданно громко раздался внушительный баритон диктора: «На ковре номер один победу одержал… »
Раздались аплодисменты. Это Витальку поздравляли его товарищи по команде и просто болельщики. Судья поднял вверх виталькину руку, которая показалась ему неожиданно уставшей и тяжелой. Они с Цыбиным пожали друг другу руки, и каждый шагнул в свой угол ковра.
Только сейчас Виталька понял, как он устал, но чувство радости за одержанную трудную победу постепенно вытеснила чувство усталости.
К нему подходили ребята по команде, жали руку, поздравляли. Подошел и Сергей Федорович. Крепко обнял за плечи, встряхнул:
—Молодец, Виталя! Я в тебя верил!
Виталька решил немного передохнуть, пошел в раздевалку умылся холодной водой, обтерся полотенцем и успокоился. Следующая схватка должна начаться через полчаса. Есть время успокоится, восстановиться и настроится на следующий поединок.
Этот вечер стал для Витальки счастливым – он выиграл все свои схватки и стал чемпионом республики. По итогам этого турнира его включили в сборную команду, которой вскоре предстояло выехать на первенство Советского Союза.
Незаметно пролетел месяц на спортивных сборах. Тренировки, ежедневные кроссы, работа со штангой, отборочные поединки на ковре— все это осталось позади...

 Проверка на прочность
Бело-голубой грузный «АН-10», вынырнул из ночной темноты сверкая самолетными прожекторами, и, выровняв перед посадочной полосой корпус, четко зашел на полосу. Мягко коснулся резиновыми колесами бетона и сразу же стал широким и приземистым, и словно слился с бетонкой. Пассажиров в салоне слегка тряхнуло, и они, разгоняя остатки сна, потягивались в креслах, разминая затекшие ноги.
Тяжелый самолет, не торопясь, катил по серому бетону в сторону здания аэропорта над которым ярким неоном горело название— «Актюбинск». Виталька и его друзья по команде брали с верхних полок свои спортивные сумки и неуклюже по узкому походу продвигались к трапу.
Уральский ночной холодок сразу дал о себе знать, как только они вышли из самолета и, растянувшись длинной цепочкой, пошли к зданию аэропорта. Здесь их уже встречал представитель оргкомитета соревнований— юркий невысокий кавказец. Он оживлено жестикулировал, подзывая к себе тренеров.
Сергей Федорович о чем-то коротко переговорил с ним, и вся команда дружно двинулась в сторону поджидавшего их на стоянке автобуса. Ребята рассаживались по мягким сидениям теплого ЛАЗа, поудобнее пристраивая спортивные сумки.
Когда все разместились, оргкомитетчик взял у водителя микрофон и своим неподражаемым голосом с кавказским акцентом произнес: «Уважаемые спортсмены! Я вас приветствую на нашей уральской земле и думаю, что вам у нас понравиться! Надеюсь, что вы покажете красивую и мужественную борьбу! А мы для этого сделаем все от нас зависящее! Пусть наш ковер будет для вас счастливым!»
Посчитав, что на этом его миссия закончена, он устроился рядом с водителем и тут же впал в дремоту. Виталька и его друзья по команде с любопытством рассматривали пробегающие за окном незнакомый пейзаж. Ведь они были почти за три тысячи километров от дома, и все для них было ново и интересно. Постепенно разговоры в салоне затихли, и каждый погрузился в свои мысли.
О чем думали они? Может о том,что послезавтра решится их спортивная судьба, или вспоминали оставшихся дома друзей и родителей? А может быть убаюканные мягким бегом автобуса, они тихонечко задремали, увидев в своих коротких снах, как они выходят на ковер и судья, в знак победы, поднимает вверх их руку…
Через сорок минут неторопливой езды ЛАЗ сбросил скорость и въехал в город. Пропетляв по его улицам, он скрипнул тормозами у большого серого четырехэтажного здания. Это была гостиница, в которой команде предстояло прожить все время чемпионата.
Формальности по оформлению документов не заняли много времени и вскоре все ребята разошлись по своим комнатам и улеглись спать. Виталька тоже не стал терять время, и наскоро приняв душ, нырнул под прохладную простыню и тут же забылся крепким спокойным сном.
Иначе и не могло и быть. Их трудный перелет из родного города в столицу, а затем из Москвы в Актюбинск, занял не только бесконечно долгие часы, но и изрядно вымотал всех ребят, несмотря на то, что это были молодые тренированные спортсмены.
В восемь утра всю команду разбудил Сергей Федорович. Хотя ребята поздновато легли, но все успели хорошо отдохнуть и выглядели молодцами.
Коля Орловский, невысокий крепыш, постоянно сгонявший вес, и за весь перелет съевший всего пару ломтиков сыра и кусочек отварного мяса, первым делом поинтересовался, где здесь можно найти весы, чтобы сверить вес. Сергей Федорович все уже успел узнать, и Коля вместе с Толиком Раневским и Витей Зильбером побежали в гостиничный медпункт, где стояли долгожданные весы.
Ребята из команды, получив талоны на питание, пошли в столовую и Виталька вместе с ними. Раннее солнце чуть пригревало, но уже по всему чувствовалось, что день будет знойным и прохладный ветерок к полудню станет обжигающе горячим. Ребята шли по улицам и разглядывали этот незнакомый город, где им предстояло побороться за спортивное счастье.
Виталька вглядывался в лица проходивших мимо людей, пытаясь угадать, кто они, чем занимаются, кем и где работают. Была у него такая своеобразная игра. И хотя узнать угадал он или нет, Виталька не имел возможности, но все равно это занятие ему нравилось. Оно отвлекало от назойливых мыслей о соревнованиях, успокаивало.
После завтрака Сергей Федорович повел ребят в местный борцовский зал на тренировку.
После утомительного воздушного путешествия ребята с удовольствием возились на ковре, разминаясь и оттачивая свои коронные приемы. Особенно старался Витька Зильбер – признанный лидер команды.
Это был прирожденный боец. Он очень хорошо умел держать защиту, был цепким и зорким. Редко кому удавалось пройти ему в ноги, а если и удавалось, то Виктор, находясь сверху, так нагружал атаковавшего, что противник, чтобы не попасть на ловкий контрприем, должен был разрывать захват и отступать.
Еще у него было врожденное природное мышечное чувство. Он всем телом ощущал, то мгновение, когда соперник, напрягает свои мышцы, чтобы перейти в атаку, и уже сам был готов отразить ее всеми возможными способами. А их у него было немало. Недаром с ним постоянно работал Сергей Федорович, сразу разглядев в нем многообещающего спортсмена.
И хотя Витальке было немного обидно, что Зильберу достается львиная доля тренерского внимания, он понимал, что Витька и сам больше всех «пашет» на тренировках: приходит первым, а уходит последним. А еще за время занятий он успевает побороться со всеми, кто тренировался в этом зале, начиная от «мухачей», и заканчивая тяжеловесами.
Они с Зильбером были в разных, но в соседних весовых категориях, и Витальке часто приходилось отрабатывать приемы в паре с ним. И даже в тренировочных поединках Виктор не позволял себе расслабляться.
Если Витальке удавалось удачно провести против него прием, то его соперник тут же мощно атаковал его и поводил ловкие броски, не давая Витальке забыть, что он имеет дело с самим Зильбером.
Да, а в спортивной злости и напористости Виктору нельзя было отказать. Вот и сейчас он был предельно собран и сосредоточен, раз за разом отрабатывая с ребятами из команды свои коронные броски. Виталька тоже поработал с ним минут десять.
Обычно они, отрабатывая приемы на тренировках, часто вполголоса переговаривались, сейчас же Витька был необычно сосредоточен и с молчаливым упорством молниеносно проводил свою любимую «мельницу».
Через час тренировка закончилась и, ребята, помывшись в душе, потянулись к выходу из спортзала: наступало свободное время. Они шли по улицам этого города и осматривали его достопримечательности, хотя трудно назвать этим словом обычные невысокие дома-«хрущевки» ничем не примечательной наружности.
Навстречу попадались ребята из других команд. Вот вразвалочку, вальяжно прошли в красно-белых шерстяных спортивных костюмах москвичи. Ребята из Белоруссии одеты поскромнее: в зеленые костюмы с красными полосками. По всему видно, что они парни хозяйственные: забегают в промтоварные магазинчики, рассматривают местный ассортимент рубашек и туфель и идут дальше .
В прогулке по городу быстро пролетел этот неожиданно пыльный жаркий день. Вместе с темнотой его укутала вечерняя прохлада. В гостиничной комнате, где Виталька поселился вместе с другом по команде Серегой Шемаховым, по полу гуляла луна.
Та часть пола, по которой она проходила, казалась выстланной серебряной фольгой, другая оставалась темной и пугающей.
Они не спали. Серега, глядя своими черными миндалевидными глазами куда-то за окно, вдруг спросил Витальку:
 – Слушай, вот нам завтра бороться на чемпионате. Я человек не суеверный, но давай загадаем: если я посчитаю до двадцати, и тучи не закроют луну, значит ты выиграешь!
Виталька засмеялся, а Серега принялся считать. При счете шестнадцать лунная дорожка чуть помутнела, но через секунду снова налилась ярким серебром…
 – А ты колдун, Серега! Придется завтра выигрывать! И Виталька, повернувшись на другой бок, быстро и безмятежно уснул.
На другой день был ранний подъем, активная разминка, завтрак и пешая прогулка на стадион, где под большими брезентовыми шатрами были постелены два ковра. Еще один –разминочный находился немного в стороне.
Как обычно соревнования начинали «мухачи» – борцы легких весовых категорий. Ребята из команды начали свои поединки с побед. Чисто выиграл Коля Орловский, Женя Кристин, Толя Раневский. Легко разделался со своим соперником и Витька Зильбер.
Витальку вызвали на ковер около двенадцати часов дня. Его соперником оказался толстоватый шарообразный парнишка из команды Узбекистана. Виталька шагнул на ковер и сразу ощутил, как покрышка нагрелась на солнце. Волнения он не ощущал: все ушло, куда-то внутрь и сидело там тихо, не подавая признаком жизни.
Все потому, что, как считали многие и уверили в этом Витальку, что жребий достался ему просто счастливый! Узбеки никогда не славились сильными борцами. Виталька слушал ребят, а сам решил для себя – в первую же секунду возьмет плотный захват и запустит соперника «обвивом».Благо еще никто здесь не знает, что это его коронный бросок!
Они с соперником обменялись рукопожатием. Его противник выглядел плотно сбитым смуглым парнишкой, не в меру толстоватым для его лет. Когда они сблизились, то Виталька увидел на его лице крупные оспины и мелкие бисеринки пота.
«Наверное, это от волнения», – подумал Виталька и в это время судья, набрав в легкие побольше воздуха, дунул в свисток. Раздалась неожиданно звонкая трель и соперник метнулся на Витальку сломя голову, выставив вперед руки. Витальке показалось, что тот даже закрыл глаза.
Дальше все получилось само собой. Сотни раз отточенное движение, когда Виталька чуть приседая, подбирается к противнику, сработало само собой. Тем более, что пухлый крепыш, сам того не зная, влез в капкан, вплотную шагнув к Витальке. Тому оставалось только мгновенно обхватить его ногу своей и, прогнувшись, бросить соперника через себя.
Гулко шлепнувшись спиной о ковер, узбек пытался встать на мост, но Виталька крепко держал его ногу в захвате, обхватив еще и шею.
Он видел как вздулись на ней жилы, лицо покрылось уже крупными каплями пота. Соперник изо всех сил пытался вырваться из Виталькиного захвата, но тот держал его крепко, контролирую все движения.
На стадионе стоял шум голосов, кричали ребята из команды, кричали что-то на узбекском друзья его соперника, пытаясь подбодрись своего товарища, но Виталька видел, что сил у того оставалось немного. Он поудобней перехватил захват теперь просто дожимал соперника к ковру.
Постепенно ноги противника слабели, и спина неумолимо приближалась к горячему от солнца ковру. Судья присел на корточки, ожидая, когда лопатки узбека прикоснуться к покрышке. Еще несколько томительных секунд и арбитр хлопнул ладонью об ковер. Туше!
Виталька отпустил захват и радостно вскочил на ноги. Победа! Все в нем ликовало. Он видел улыбающиеся лица ребят и Сергея Федоровича, спешащего к нему на встречу. Усталости он не чувствовал. Возбуждение овладело им полностью.
Но постепенно это чувство его отпустило. Он стал готовиться ко второй схватке. По жребию ему предстояло встреча с украинским борцом. Украинец оказался ловким и упрямым парнем. Хотя Виталька постоянно атаковал его, тот неизменно уходил из захвата и на каждое завоеванное Виталькой победное очко, отвечал своим выигрышным баллом. Поединок оказался трудным и изматывающим.
Когда время схватки истекло, на табло были цифры 4: 3.в пользу Витальки.
Первый день чемпионата оказался удачным для многих ребят. Только Раневский проиграл сильному парню из команды Грузии Но он не унывал – впереди были новые поединки и вместе с ними надежда на удачу.
Легковес Сережка Шемахов, с кем он жил в одной комнате, поджидал его в раздевалке. Его блестящие, еще не высохшие после душа волосы, были аккуратно расчесаны. Даже мохнатые черные густые брови пригладились.
Он был одет в светлую модную рубашку и белые выглаженные брюки.
 – Когда ты успел так принарядиться? – удивленно спросил Виталька. – Выглядишь прямо как жених на осетинской свадьбе!
 – Что ты Виталька! Ты настоящей кавказской свадьбы не видел! А это я так, в город собираюсь. Вот и сменил борцовки на туфли. Тебя вот жду. – Продолжал Серега стряхивая пылинку с наглаженных брюк.
Вскоре и Виталька поплескавшись в душе был готов к походу в город. Решили забежать в гостиницу и наскоро перекусив, пойти пройтись по вечернему городу.
Когда они вышли из гостиницы, уже незаметно подкрался вечер. Уходящее солнце где-то далеко за горизонтом купалось в оранжево-золотистых тучах, а на край темнеющего неба уже пробирались маленькие робкие звездочки. После изнурительно жаркого дня дышалось легко и свободно.
 Виталька с Сергеем шли по незнакомым улочкам и с безразличным вниманием поглядывали на прохожих. Ноги несли их к тенистому парку, где в тени тополей расположились на скамеечках отдыхающие от полуденной жары горожане.
 Где-то рядом за густым кустарником вдруг раздался полупьяный разухабистый голос.
 – Я-те говорю, Леха, пойдем! Ковыляй!
Виталька с приятелем, завернув за угол аллеи, замедлили шаг. Около скамейки, на которой сидели две девушки, остановись двое крепко подвыпивших парней. Один из них с огромной курчавой шапкой темно-рыжих волос, очевидно, Леха, покачиваясь, как былинка в чистом поле, видимо, не очень торопился ковылять домой,
 Виталька знал слабость острослова Сергея разговаривать с подвыпившими людьми. Они для него были любимой мишенью, по которой его острый язык вел беспрерывный огонь острот.
 Вот и сейчас невозможно было без смеха смотреть на серьезно-деловое лицо Сереги и бессмысленно-глупые глаза рыжего парня, когда очередная шутка сказанная с самым серьезным видом, туго переваливалась в его затуманенной водкой голове.
 Серега участливо расспрашивал парня о жизни, о работе, о друзьях. Успел выслушать жалобу о том,что завгар – гад, а теща успела прихапать всю зарплату, но заначку ей не найти ни-ко-гда..!
 Вдруг Виталька перевел взгляд с полупьяных парней на скамейку, где сидели девушки. На одну из них с хрупкой тоненькой фигуркой, упал луч уходящего солнца и ее светло-русые волосы вдруг стали золотыми. Витальке она показалась Ассолью из гриновских «Алых парусов». Большие, черные, как наступающая ночь, глаза глянули на него.
 В них было что-то колдовское и притягательное, чего Виталька пока не мог понять и смотрел на девушку не отрывая глаз. Для него в этот миг исчезли все звуки и померкли все краски вечера – остались только золото волос и черное небо глаз.
«Она чему-то улыбнулась. Чему?»— Подумал Виталька. Но через секунду понял, что это Серега разыгрывает пьяных парней, а девушке это забавно.
 – Пока, ребята! Будьте здоровы, заходите в гости. Вот мой адрес: любой переулок семнадцать!
 Серега театрально раскланялся. Пьяные тоже пытались изобразить галантность, но их так качнуло в сторону, что они, едва не свалившись, поддерживая друг друга, постарались поскорей отвязаться от этого назойливого собеседника и пошатываясь побрели в сторону выхода из парка.
 – А вот и Володя! – прозвучал голос Сереги.
«Какой Володя?»—Пронеслось у Витальке в голове и он понял, что это его конспиратор Серега назвал Володей. Тоненькая загорелая рука девушки протянусь в его сторону.
 – Аля!
Виталька смущено протянул вперед свою руку и ощутил тепло узенькой девичьей ладошки. Все было словно во сне, где можно бесконечно долго парить в воздухе и не падать, а только мягко приземляться на землю. Но этот сон был явью и он держал девушку за руку.
 Виталька разозлился на Серегу. Из-за него он должен сейчас называться другим именем. Но делать было нечего.
 – Володя!
Виталька не узнал своего голоса. Взглянул на Сергея. Тот что-то вдохновенно рассказывал Алиной подруге. Ей он представился Борей.
 Буквально через минуту Серега и Алина подруга направились по песчаной дорожке в сторону большого паркового фонтана. Серега на прощание махнул рукой, давая понять, что оставляет Витальку наедине с девушкой и не хочет мешать их знакомству.
Они остались вдвоем. Виталька поначалу чувствовал себя сковано. «Что со мной? – Подумал он.— Я не могу поднять на нее глаз».
 – Почему вы все время молчите?
«Какой голос!» Восхитился он.
Виталька шел рядом с ней. Она высокая. Белоснежная кофточка, темная приталенная юбка. Издали похожа на молодую березку.
—Почему вы молчите?— Это снова голос Али. Витальке показалось, что он никогда не слышал такого звонкого и в тоже время бархатистого голоса.
Навстречу им шла хорошо одетая семейная пара средних лет. Видимо, они вышли прогуляться перед сном и шли не торопясь, полной грудью вдыхая прохладный вечерний воздух и переговариваясь между собой.
 Вскоре они поравнялись с Алей и Виталькой. В воздухе повеяло нежным запахом каких-то знакомых Витальке духов. Он напряг свою память, чтобы вспомнить, где он мог почувствовать такой же запах, но не вспомнил даже названия – «Может быть» или «Быть может».
Да! Это были именно эти польские духи, за которыми гонялись все модницы.
—В духах прошел! Как хорошо! – Произнес Виталька, вспомнив строчки из Маяковского.
—Что хорошо?— переспросила Аля
—Вспомнил Маяковского. Эта парочка навеяла. Не правда ли божественный аромат?Кстати, вам нравится Владимир Владимирович? – Оживился Виталька, найдя повод для разговора.
Аля остановилась.
 – Это один из моих любимых поэтов. Помните его строчки посвященные упавшей лошади? И особенно концовку: «Все мы, детка, немножко лошади!»
Как сказано! Виталька залюбовался девушкой. Как она вдохновенно говорила о Маяковском! С каким неподдельным чувством! Все эмоции были написаны на ее лице.
Они неспешно шли по какой-то песочной аллее, которую с обеих сторон окружали высоченные тополя. Подошли к самому могучему и высокому дереву. Снизу его листья казались облитыми черной краской, а сверху, освещенные светом парковых фонарей, сверкали серебром.
 Под легким ветерком они о чем-то шептались, словно рассказывали о том, что произошло с ними за этот долгий душный день.
 – Аля, смотрите. Ведь, правда, этот тополь похож на заколдованного богатыря! А серебристые листья—это его кольчуга.
 – Вы фантазер Володя! Хотя это и недалеко от правды. Действительно, эти тополя словно охраняют нас.
Они шли по парковым аллеям и говорили обо всем на свете. Аля училась на втором курсе Оренбургского педагогического института на биологическом факультете. Она рассказывала много интересного о той жизни, которая для него была еще не доступна, и Виталька слушал ее повествование о студенческих буднях с неподдельным вниманием.
Он совсем потерял счет времени и совершенно забыл о том, что завтра, нет уже сегодня, ему предстоит бороться с москвичом.
Днем он видел его схватку и понял, что легкого поединка с ним не получится. Но попытаться его уложить на лопатки – задача номер один.
 Мысли о соревнованиях он отгонял от себя, заслушавшись нежным алиным голосом. Сейчас для него никого, кроме идущей рядом девушки, мягкого черного бархатного неба и шепчущих на ветру тополей, на всем белом свете ничего не существовало.
Они шли рядом беспечно шагая по ночному городу. Время словно остановилось для них.
 – Хочешь пойдем в старый парк? Там у нас обитают лешие. Ты не боишься? – Девушка незаметно перешла на «ты» и лукаво посмотрела на Витальку.
 – Аля! Все это бабушкины сказки! Какие лешие в век космических кораблей! Давай лучше присядем, отдохнем, – предложил Виталька. Они уселись на край старого, давно пересохшего фонтана.
Рядом шелестели деревья, их сторожила ночь, а они охраняли Витальку и Алю. Листья нашептывали мелодию какой-то далекой полузабытой, но прежде очень любимой песни. Виталька силился восстановить в памяти хотя бы отдельные ее слова, но – напрасно!
 – Хочешь я покажу тебе твой город? – Вдруг предложил Виталька. Девушка улыбнулась:
—Конечно хочу! Только не попади в положение Ивана Сусанина!
Из всего разнообразия городских улиц Виталька знал только дорогу на стадион. Туда они и пошли. Если кто-нибудь в этот поздний полуночный час увидел их, беззаботно прыгающих по скамейкам стадиона, то он, бы решил, что эти двое явно впали в детство.
Для Витальки это была необыкновенная ночь. Все вокруг казалось странно знакомым, как будто он очень давно не был в знакомых когда-то местах, и сейчас попал сюда вновь. Настоящее дежавю!
Вдоволь напрыгавшись, они пошли дальше бродить по уснувшему городу. Он не знал куда они идут, но рядом была Аля, а с ней он ни о чем не беспокоился.
Виталька глядел на нее и молчал. Казалось, что он совсем ее не слушал, а только ловил каждое движение ее губ, следил за блеском черных шелковистых глаз. Он не знал сколько тысяч шагов они с Алей прошли по ночному городу, но для него не было более счастливых шагов на свете, чем эти.
 Рассвет подкрался к ним неожиданно. Светлая полоска на востоке постепенно расширялась наливалась розовым светом. Виталька не хотел, чтобы уходила эта ночь. Они с Алей были, наверное, единственными людьми в этом городе, кто желал, чтобы не уходила эта ночь.
В этот миг они желали одного – чтобы эта ночь тянулась вечно! Но вечного ничего нет и счастливые часы так коротки!Солнце, наступающий день несли им разлуку и неизвестность.
Путь к ее дому оказался на удивление коротким. Несколько сотен шагов. А может быть Витальке это показалось? Аккуратно обитая коричневым дерматином дверь, звонок. Сейчас Аля откроет дверь и исчезнет навсегда. Виталька был бессилен что-нибудь сделать, чтобы еще хоть на минуту задержать ее.
– Мне пора!— Она подала ему свою узенькую теплую ладошку.
 – Когда мы увидимся? – голос Витальки слегка дрожит, а губы шепчут: «Сегодня!»
Ее глаза сияют: «Сегодня!» Ее ладонь словно растаяла. Скрип двери и она исчезла.
Виталька выбежал из подъезда на улицу. Утро уже торжествовало свою победу над ночью. Ранний восход разливал малиновый свет по небосклону. Дома удивленно собирали морщины этажей, щурили глаза-окна, наблюдая как мимо них скачет на одной ножке, как первоклассник, молодой широкоплечий парень .
– Здравствуй, солнце да утро веселое! – Громко прокричал Виталька, весело прыгая по асфальту. Звонкий, молодой этот крик, как всплеск зори, повис в прозрачном прохладном воздухе.
Через пятнадцать минут он был уже в гостинице. На цыпочках пробравшись мимо спящей дежурной, он поднялся на свой этаж и проскользнул в свою комнату. Здесь царил полумрак и блаженно посапывали, досматривая последние сны, его товарищи по команде.
Виталька бесшумно юркнул под одело и мгновенно заснул. Уставший организм требовал отдыха. Поспать ему удалось часа два. В половине восьмого его разбудил Серега: «Поднимайся джигит-полуночник! Мы тебя тут с ног сбились – всей командой искали! Жаль, что не нашли, а иначе тренер тебя, ей богу, бы зарэзал!
Серега как всегда был в своем амплуа.
– Кончай балагурить, Серега! – Сказал Виталька выбираясь из под тонкого одеяла. Что, в самом деле, меня тренер искал?
– Не волнуйся. Я тебя прикрыл. Сказал ему, что ты отправился на ночную пробежку.
– А девчонка твоя действительно симпатичная! Везет же некоторым! Я со своей часок походил по парку и айда отдыхать! Ты когда заявился? Наверное, часа в два ночи?
– Да. Около того, – нехотя ответил Виталька, которому сейчас очень хотелось вновь залезть под теплое одеяло и поспать еще часа два-три. Но все ребята уже поднимались, весело переговариваясь, и один за одним спешили в душевую взбодриться и прогнать остатки сна.
В столовой к Витальке подошел Сергей Федорович
 – Это что за ночные пробежки ты устраиваешь? – Строго спросил тренер. – У всех отбой, а ты решил свежим воздухом подышать? Что силы лишние появились? Девать некуда. Сегодня на ковре ты должен выложиться по полной. Не забыл,что у тебя серьезная встреча с москвичом?
– Как тут забудешь, Сергей Федорович. Вот и решил вчера вечером пробежаться, чтобы подышать свежим воздухом и снять напряжение.
– Как снял?— уже подобрев, насмешливо спросил тренер.
 – Да, вроде того, — тоже повеселев ответил Виталька, втайне догадываясь, что Сергей Федорович может узнать об его истинной прогулки.
  Но как бы там ни было Виталька уже настраивался на борьбу, и перекусив вместе с ребятами, он вернулся в гостиницу собрать спортивную форму. Наскоро побросав борцовки, трико и махровое полотенце в сумку, он присел на край кровати. У него в голове моментально пронеслись все перипетии прошедшей ночи.
Перед глазами всплыло освещенное лунным светом удивительное Алино лицо, ее крупные черные бархатистые глаза.
«Кажется я приглашал ее на соревнования, – вспомнил он. Значит никак нельзя перед ней опозориться. Нужно, хоть зубами, но вырвать победу у москвича!»
Виталька подхватил свою сумку и пошагал в сторону стадиона, где ночью они с Алей, дурачась как дети, прыгали по скамейкам.
Туда уже ручейками стекались спортсмены и болельщики. Как невиданные шапки сказочных великанов возвышались два шатра, закрывающие ковры от палящего июньского солнца.
Как всегда соревнования начинали «мухачи». Они уже переоделись и разогревались на коврах, бегая, подпрыгивая и размахивая руками в своих разноцветных костюмах. Болельщики не спеша рассаживались на передних скамьях, другие мастерили их газет самодельные шапки-пилотки, защищающие голову от июньского пекла.
Сергей Федорович готовил к схватке нашего «мухача» Женю Кристова. Он удачно выступил вчера, победив во всех поединках и сегодня надеялся на успех, деловито похаживая вдоль ковра и тщательно разминая руки и ноги.
Тренер что-то говорил ему, на что в ответ он только молча кивал головой. Скорее всего он мыслями был уже на ковре. Женька выступал во второй паре и у него еще оставалось время настроится и увидеть своих будущих соперников.
Виталька расположился вместе с ребятами на местах для участников, над которыми был натянут солнцезащитный полог. На своих местах за столиками уже разместились судьи. Через несколько минут судья-информатор вызвал на поединок первую пару.
Маленькие юркие «мухачи» сразу завертели на ковре настоящую карусель, бросаясь в ноги друг другу и моментально поднимаясь в стойку. Виталька даже загляделся на ребят, на их техничную и красивую борьбу. Они без устали атаковали друг друга, не желая уступать один другому, отдавая все силы борьбе.
Незаметно летело время. Сменяли друг друга пары на ковре, заполнялись зрителями трибуны. Виталька все чаще посматривал на места для зрителей,в надежде увидеть знакомую фигуру девушки.
 Но пока Али видно не было. Она знала, что Виталька сегодня выступает и обязательно обещала прийти. Но когда? Этот опрос мучил Витальку постоянно, заставляя позабыть даже о предстоящем поединке.
Сергей Федорович появился неожиданно.
– Готовься! Скоро тебе выходить. Ты москвича уже видел. Как только выйдешь на ковер— не медли. Иди в захват и делай свой обвив! Физически он сильнее тебя, и ты можешь не выдержать всю схватку. Тебя просто не хватит. Да и вчера ты, видимо, загулял. Ладно. Об этом потом. Сейчас ты должен настроится только на схватку. Пойми, все должно быть сделано в первом периоде! Давай, иди разогревайся!
До начала схватки Витальке оставалось минут пятнадцать и он, облачившись в спортивный костюм, пошел к разминочному ковру, стоящему под большим пологом чтобы хорошо размяться, «покачать» шею, постоять на «мосту».
А за его спиной шумел стадион, уже на половину заполненный болельщиками, которые сопровождали каждый удачный прием на ковре аплодисментами и восторженными выкриками. Он начал разминку активно приседая и наклоняясь, имитируя проходы в ноги, броски через плечо и бедро. Рядом разминались парни из других команд. Своих видно не было. Не было видно и москвича, наверное, он разминался где-то в другом месте.
Виталька, закончив разминку, пошел поближе к коврам, где вовсю кипели страсти. Он хорошо разогрел все мышцы, и хотя на улице солнце уже вовсю припекало с бледно-голубого, словно вылинявшего неба и было жарковато, спортивный костюм он решил не снимать.
Через одну пару он должен выходить на ковер. Разные мысли бешено вертелись в голове и все время возвращались к одному и тому же вопросу: с чего начать схватку? Тренер советовал не ввязываться в жесткую борьбу, он скорее всего прав, надо брать захват, пока соперник не вспотел и не стал скользким, как угрь. За этими размышлениями его застал Коля Орловский, который быстрыми шагами направлялся к нему.
– Виталик, Сергей Федорович ушел в судейскую и попросил меня тебя секундировать, – сказал Орловский доставая из сумки махровое полотенце. Николай уже отборолся и теперь был удовлетворен победой и спокоен.
-Пока ты сухой — проверь его – сразу же пройди в ноги. Хоть один балл, но ты сразу же должен взять! А потом, когда он броситься отыгрываться, бери свой захват, держи его прочней. Затем он обязательно попрет на тебя и тогда постарайся сделать свой обвив! Не пойдет – переходи работать ногами: делай подхват или «бедро», используй свои длинные ноги!
Виталька, слушая Орловского, поразился— как четко он выстроил тактику начало поединка. Да, у него задатки настоящего тренера!
Когда судья-информатор объявил его фамилию, Виталька быстро стянул костюм и застегнул маленькую черную пуговицу на синем трико и неторопливо пошел в свой угол.
Волнение отступило куда-то на второй план, он шел и видел как к своему красному углу тоже неторопливо направлялся невысокий коренастый кряжестый москвич. Он был коротко острижен, и голова его казалось несуразно маленькой по сравнению с его мощными плечами.
Они сошлись на середине ковра. Короткое рукопожатие. Виталька ощутил крепкую влажную ладонь. Он отступил назад и посмотрел на противника. Внешне тот казался спокойным и только яркий румянец, заливший обе щеки, выдавал его волнение.
Судья дал свисток. Москвич на секунду выпрямился, чтобы подтянуть трико и в ту же секунду Виталька молнией метнулся к его правой ноге и дернул ее на себя. Сделал он это машинально, на «автомате», как говорят борцы. Москвич, чтобы не проиграть больше чем один балл, повернулся к нему спиной и попытался уйти за ковер, но Виталька свой шанс не упустил.
Он перевел соперника в партер и заработал первый балл. Возиться в партере он не стал— москвич был крепок и чтобы его «растащить» в партере нужно было бы потратить массу сил. А их Виталька решил поберечь, потому что понимал – быстро этот поединок не закончится.
Москвич явно не ожидал такого поворота событий и казалось немного растерялся. Он скорее всего рассчитывал на то, что сам будет диктовать ход схватки. Но все пошло не по его сценарию.
Как и предполагал Коля Орловский, москвич сразу же бросился в контратаку. Он пытался пройти Витальке в обе ноги, но тот уже ожидал такое движение и вовремя отбросил ноги назад, захватив шею и одну руку соперника в замок буквально повис на нем.
Москвич напрягся и постарался выпрямиться, чтобы разорвать захват, но Виталька держал его крепко, хотя и понимал, что так долго он его не удержит – слишком силен был соперник.
Сейчас Виталька добился главного – сбил ему дыхание. Он понимал что, нельзя дожидаться, когда москвич придет в себя, нужно идти в атаку! Краем глаза он заметил,что и Колька Орловский показывает ему, что надо атаковать.
И он решился снова пройти в ноги соперника. Он отпустил захват и когда москвич непроизвольно выпрямился, просто провалился ему в ноги и, крепко прихватив их, резко дернул на себя.
Москвич, потеряв точку опоры, начал заваливаться на спину, но в последний момент успел развернуться лицом к ковру и упал. Виталька получил еще один балл и, окрыленный успехом, начал борьбу в партере, пытаясь провести «накат», но соперник, резко, как молодой бычок, рванулся вперед и вырвался из-захвата.
Судья поднял их в стойку и Виталька увидел прямо перед собой раскрасневшееся недовольное лицо соперника. Было заметно, что он разозлен и готов немедленно ринутся на Витальку, но его планы изменил судейский гонг — первый период схватки закончился. Виталька, довольный, отправился в свой угол, где его уже поджидал Орловский с полотенцем на шее.
– Молодец! – похвалил его Николай, интенсивно обмахивая большим влажным полотенцем и продолжая исполнять обязанности тренера. – Теперь москвич пойдет на тебя напролом. Он проигрывает и будет отыгрываться. Ты поначалу уйди в защиту, пусть он потаскает тебя, выдохнется, но долго не сиди, а то точно пропустишь балл. И пока он сухой, попробуй сделать свой обвив...!
Судейский гонг прервал колькины наставления и, напоследок, обтерев Виталькино лицо, он легонько подтолкнул его в сторону середины ковра. Там, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, его поджидал москвич. Было видно, что он без промедления готов броситься в атаку. Видимо, тренеры не теряли время даром и хорошенько настроили своего подопечного на активную борьбу.
Так оно и случилось. Москвич едва обменявшись рукопожатием, сразу попытался пройти Витальке в ноги, но тот уже был готов к такому повороту событий и вовремя отбросил их назад. Так повторилось несколько раз. У судей могло сложиться впечатление,что Виталька уклоняется от борьбы, и он улучшив момент сам нырнул к ноге соперника и, захватив ее, поднялся в стойку.
На этот раз москвич не стал падать на ковер, как обычно развернувшись к Витальке спиной, а пытаясь вырвать ногу, смешно прыгал на другой ноге. Он то отступал, то приближался к своему сопернику.
Виталька чувствовал, что короткая мускулистая нога противника неумолимо выскальзывает из его захвата и он уже устал и не сумеет держать ее. В последнюю секунду он попытался «подсечь» свободную ногу соперника, но тот отпрыгнул от него и сумел освободиться от захвата. Виталькин балл ускользнул от него!
Он выпрямился и глубоко вздохнул, налаживая дыхание. Москвич уже повернулся к нему лицом и снова шел в атаку, полу согнувшись и выставив вперед короткие мощные руки. Он был осмотрительней и не лез на рожон, а плавно подбирался к Витальке, полу раскачиваясь на коротких крепких ногах. Он почему-то напомнил ему морского краба изготовившегося к атаке на мелкую рыбешку
«Я тебе не рыбешка», – почему-то обижено подумал Виталька и сам шагнул навстречу сопернику, пытаясь захватить его правую руку. Как не странно москвич не стал отдергивать ее и дал спокойно сделать захват. Он, видимо,что-то задумал, но вот что? «А будь что будет – промелькнуло у Витальке в голове и он, не задумываясь, обвил ногу соперника, моментально подсел под него и, резко развернувшись вправо, бросил.
Может москвич ожидал этот прием, а может просто в какие-то доли секунды сумел собраться, но он не упал на лопатки, а умудрился встать на крутой мост.
 Виталька не слышал как шумел стадион, как что-то кричали зрители, в эти секунды он страстно хотел одного – дожать противника на «мосту».
Он понимал, что сил у него становится все меньше и меньше и это его последний шанс сейчас закончить схватку. Он пока еще крепко держал в захвате руку соперника и его туловище, но чувствовал, что здоровенный москвич неумолимо выскальзывает из его захвата, как рыба-вьюн из пальцев.
 Каким-то невероятным усилием, собрав все силы, соперник, еще круче став на «мост», вдруг перевернул и подмял Витальку под себя. В доли секунды москвич оказался наверху. Теперь уже Виталька попал на «мост» и ему угрожала явная опасность поиграть.
Мощные руки соперника стиснули его шею и прихватили руку. Он лежал сбоку от Витальки и спиной давил на его грудь, которая тяжело вздымалась от напряжения. Виталька понимал, что долго он в таком положении не продержится: его лопатки неумолимо приближались к ковру.
Снизу он видел как размахивают руками болельщики, как что-то кричит присевший на край ковра Колька Орловский, как наклонился над ним судья в светлых брюках и белых парусиновых туфлях, ожидая когда он коснется лопатками ковра.
«Зачем он надел именно парусиновые допотопные туфли? – Пронеслось у Витальки в голове и он еще раз, изо всех сил попытался вырваться из жесткого захвата москвича. Но тот уже почувствовал близость победы и намертво вцепился в него. Он не хотел оставлять ему ни единого шанса.
Виталька слабел. Ноги начали наливаться свинцом и дрожать от немыслимого напряжения. Спина все ниже и ниже проседала к ковру. Как-то неожиданно резко и звонко прозвучал судейский свисток и послышался хлопок ладони о ковер. Этим арбитр дал понять, что для Витальки все закончилось.
Взмокший москвич, тяжело дыша, отпустил захват и так же тяжело стал подниматься. Его красное трико стало бурым от пота, а лицо безразличным и вишневым от нагрузки. Он, видимо, отдал борьбе все и даже сил радоваться такой трудной победе у него не осталось.
Виталька, порывисто дыша, понуро поднялся и подошел к арбитру, который в знак победы вздернул вверх руку москвича. Виталька понимал, что теперь для него все кончилось. В следующий круг соревнований он не попадал. Коля Орловский сокрушенно качая головой, подал ему мокрое полотенце.
– Эх, Виталька, ты же мог его дожать на «мосту». Сил что ли не хватило? А отборолся ты неплохо .Не дал ему сделать не одного балла! А москвич был хорош! Если бы ты сейчас у него выиграл – точно был бы призером чемпионата!
Виталька, ничего не отвечая Коле, шел в сторону раздевалки. Он был раздосадован и зол на себя. Ведь держал победу уже в руках! И надо же — проиграл! Выходит напрасно тратил время на многочасовые упорные тренировки, пахал на ковре как папа Карло, рубился на соревнованиях! Неужели все напрасно?
Он был настолько расстроен,что даже позабыл об Але. О ней ему напомнил Серега, поджидавший его в раздевалке.
— Да не убивайся ты так Виталька! – успокаивал его Сергей.— Боролся ты хорошо, а поиграл случайно! Вот и девушка твоя так сказала. Мы с ней вместе схватку смотрели!
– Как, Аля была на стадионе? – Воскликнул Виталька и сердце его радостно забилось.
– Конечно, была! Она сказала, что вы с ней должны были здесь, на соревнованиях, встретится. Но она подошла, когда тебя уже на ковер вызвали.
– Где она сейчас, Серега?
– Просила тебе передать, чтобы в семь вечера ты был на том же месте, где мы вчера встретились, а сама убежала.
Витальке стало светлей и легче на душе. Горечь поражения постепенно улетучивалась, но оставляя после себя нехорошее предчувствие перед предстоящим нелицеприятным разговором с тренером.
Сергей Федорович сейчас был занят подготовкой ребят, кому еще предстояло бороться в полуфиналах и финалах соревнований и ему явно было не до Витальки. Он быстро собрался и пошел в гостиницу, что бы немного отдохнуть после всех треволнений такого нелегкого для него дня.
Только сейчас он почувствовал как устал за эти сутки. Бессонная ночь явно не прошла для него даром! Если бы он хорошенько отдохнул перед схваткой, то ему, наверняка, бы хватило сил дожать москвича.
Виталька застал своих ребят из команды, товарищей по несчастью, тех кто проиграл свои встречи, за сборами. Они и объяснили ему причину столь поспешной упаковки чемоданов.
Сергей Федорович объявил, что все проигравшие и выбывшие из соревнований должны сегодня вечером самолетом отправится домой.
А это значило, что встреча с Алей была под угрозой. Виталька не знал, что ему делать. Подойти к тренеру и попросить остаться? Но ведь для этого нужна веская причина. Признаться, что влюбился? У него смелости на это не хватит! Да и тренер зол на него за этот проигрыш и вряд ли захочет что то подобное слушать.
Мысли в Виталькиной голове калейдоскопом сменяли одна другую, но ничего подходящего на ум не шло.
Пойти к Але домой? Но он не запомнил ее дом. Только обитую темно-коричневым дерматином дверь.
– Виталя, ты чего не собираешься? Скоро должен прийти автобус и мы едем в аэропорт.-
Это голоса ребят.... Они оторвали его от своих мыслей и вернули к действительности. Руки машинально собирали вещи, а в голове все время вертелся это проклятый вопрос: «Что же делать?» Пустота. Ответа нет!
Из окна автобуса Виталька в последний раз смотрел на эти незнакомые, но сейчас ставшие ему такими близкими улицы, деревья и дома этого города. Ведь они знали Алю и остаются с ней, а его ждет самолет.
Витальке почему-то казалось, что вот-вот на одной из улиц он увидит знакомую фигурку и тогда он крикнет ей из окошка что-то очень важное и водитель притормозит на минуту, чтобы посадить Алю в автобус. Но он неторопливо катил по городу направляясь в сторону аэропорта.
Что то странное творилось с Виталькой и в аэропорту. До отлета еще оставалось около двух часов и он, как заведенный, ходил по перрону пристально вглядываясь в фигуры людей, спешащих в аэропорт, чтобы встретить прилетевших или улететь самим.
Ему все казалось, что Аля узнала о его неожиданном отлете и вот-вот выйдет из очередного подъехавшего автобуса, который неторопливо выкатывал из-за поворота. Но из него выходили незнакомые люди, обвешанные багажом, и равнодушно спешил и дальше.
Уже сидя в самолете Виталька не отрывался от маленького круглого оконца вглядываться в сторону порта. «Хоть бы еще раз увидеть ее!» – С тоской подумал он и вместо ответа услышал как вначале тонко засвистел один самолетный двигатель, затем другой, третий, четвертый. Потом свист перешел в нарастающий гул.
«Ан-10» мелко задрожал и мягко покатил на взлетную полосу. Затем исступленно взревели моторы и тяжелый лайнер гулко стуча колесами по стыкам бетонных плит, разогнавшись, плавно ушел ввысь...
Сообщение от Али пришло неожиданно. Ее письмо передал Витальке Серега. Он же и рассказал, что Аля пришла на вечернюю часть соревнований и там встретила Сергея, который выступал в полуфинале. Он и поведал девушке о Виталькином незапланированном отъезде.
Аля написала в письме о своих новостях, о том что читает, как поводит время. Сообщила свой адрес. В тот же день Виталька уселся за письмо. Объяснил неожиданность своего отъезда вместе с частью команды, пожалел, что не удалось встретиться. Вообщем письмо получилось какое-то суховатое.
Когда он подходил к почтовому ящику, чтобы отправить свое послание, его на секунду охватило необъяснимое желание порвать написанное и написать новое. Рассказать, как ждал ее в аэропорту, как волновался, страстно надеялся увидеть...Но ничего переписывать не стал, чтобы не показаться излишне сентиментальным.
Полетели летние дни, словно стремительные яркие стрекозы. Виталька вскоре снова уехал на соревнования теперь уже в Грузию. Бродя по старым улочкам Тбилиси, он представлял, что рядом с ним идет Аля и они вместе восхищаются незабываем грузинским колоритом и в маленьком магазинчике пьют воды Логидзе...
По возвращения с соревнований его ожидало долгожданное письмо. Оно белело в почтовом ящике, словно пойманная птица. Виталька сразу же узнал ее почти каллиграфический почерк, ровные уверенные буквы. Он аккуратно оторвал краешек и вместе с исписанными листочками достал небольшую фотографию. С нее на Витальку своими черными бархатистыми глазами глядела Аля.
На снимке она было несколько другой: посерьезней и постарше. Тогда, в парке, залитом золотистым светом фонарей, она показалась ему тоненькой нежной березкой. Сейчас она выглядела немного иной, но все-таки это была она!
Так завязалась их переписка. Виталька ждал писем с Востока, она ждала их с Запада. Летели недели за неделями и с каждым письмом Виталька незримо чувствовал ее присутствие рядом с собой. Аля умела так живо и образно отображать в письмах события приходящие с ней, что Виталька вскоре сам с головой погрузился в ее студенческую жизнь.
Он уже недолюбливал ее группового руководителя ,который через-чур завалил ее работой в научном студенческом обществе, заботился о подготовке ее очередного доклада, ходил вместе с ней на институтские вечера отдыха, обсуждал просмотренные фильмы.
Виталька закончил школу и вместе с одноклассниками подал документы в политехнический институт. Сдал все замены, но в итоге его ждало разочарование – он не прошел по конкурсу.
Наступил сентябрь и Виталька, чтобы не терять стаж, пошел устраиваться на один из крупных городских радиотехнических заводов. Его взяли учеником слесаря-сборщика. Работа оказалась интересной: их бригада делала шасси для сложных авиационных приборов.
Хотя он и не собирался всю жизнь «вкалывать» на заводе, как выражался его бригадир Санька Перегудов, к порученному делу старался относиться очень ответственно. Это не осталось не замеченным бригадиром и на второй месяц «вкалывания» старательный ученик получил свою первую премию.
Продолжался и роман в письмах. Виталька, просто закрыв глаза, мог представить в мельчайших деталях все то, о чем Аля рассказывала в своих письмах. Он, словно на яву, представлял ее подруг по группе, участвовал в студенческих походах в театр, спорил о литературе и кино, о популярных молодых поэтах—Вознесенском, Евтушенко, Рождественском.
Как-то в одном из писем она предложила Витальке читать одни и те же книги, а после в письмах обсуждать прочитанное. Предложение было принято. Он увлекся этим и за короткое время познакомился с интересными произведениями, о существовании которых раньше и не догадывался.
Незаметно летели дни и месяцы и вместе с ними летели к Витальке белыми долгожданными конвертами ее письма. И с каждым письмом крепло в нем необъяснимое чувство к Але. Он боялся признаться сам себе,что она стала играть большую роль в его жизни. Он заочно влюблялся в нее все больше и больше.
Однажды Виталька получил от Али очередное письмо, и как всегда с интересом его прочел. Потом перечел еще, еще и еще. Она не написала это слово, но оно явно читалось между строк. Девушка скорей всего ждала, чтобы он первый написал ей о своих чувствах.
Но Виталька все не мог решиться на это. Он считал, что об этом ей надо сказать при встрече, наедине. Ведь это очень личное. Весь день после Алиного письма у него было приподнятое настроение.
В начале смены его бригадир Санька Перегудов, выписывая ему очередной наряд на изготовление изделия, внимательно посмотрел на Витальку. От его пристального взгляда не могло ускользнуть особо приподнятое настроение ученика.
– Ты что, Виталька, «Волгу» в лотерею выиграл? Сияешь как медный пятак!
– Да что там машину, поценней вещь выиграл! – В тон ему ответил Виталька и побежал в инструменталку, оставив бригадира в недоумении.
Перегудов не любил нерешенных задач и нераскрытых тайн, и кроме того ему показалось,что Виталька сегодня не такой как всегда.
«Наверное, выпил!» Решил бригадир.
В свои двадцать семь лет, худощавый, с просторной глянцевой лысиной, и явно не атлетической фигурой он, считал, что обладал отменным здоровьем, потому что за один присест мог выпить бутылку водки. Заинтригованный виталькиным ответом,и он поспешил за ним в инструменталку.
– Признайся, ученичок, сколько ты выпил? – Пододвинулся к нему бригадир принюхиваясь. А ну, дыхни!
Виталька только улыбнулся и всей мощью спортивных легких выдыхнул на Перегудова. Тот, не учуяв до боли знакомого запаха, удивленно хмыкнул и пошел дальше.
Вообще-то он был приверженец старых пролетарских правил: свято чтил «День первой получки», «День ухода в отпуск», «День получения премии» и т. д, но категорически не признавал и не допускал выпивок на работе. И это был большой плюс!
По особо торжественным дням и праздникам вся бригада, в составе двенадцати человек, собиралась в каком-нибудь неприметном кафе. Накрывался стол, появлялись закуски, бутылки с водкой, коньяком и вином и под звон стаканов и короткие тосты, шел процесс сплачивания коллектива.
Виталька не особо любил такие «собрания«, но свою первую получку и присвоение второго рабочего разряда,ему пришлось отметить именно таким образом.
Таким нехитрым способом хитроумный бригадир крепко держал коллектив бригады в своих руках. Он отлично знал, кто и чем в бригаде «дышит», а если были недовольные, он быстро находил способ их урезонить. Главное, считал он, уметь нажать на экономические рычаги.
Бригада работала на один «котел», и Санька своей бригадирской властью решал: кому и сколько полагается из этого «котла» получить. А если находились обойденные и шли жаловаться к мастеру цеха, то тот только разводил руками:вы в своей бригаде решаете все сами! На то у вас и бригадир есть!
Однажды Аля написала ему, что летом собирается приехать в Москву. Виталька очень обрадовался этому сообщению. Наконец-то, после года переписки и редких телефонных разговоров, они с Алей смогут встретится!
Им так много нужно сказать друг другу! Ведь один только взгляд может сказать больше, чем десяток писем!
Но люди не всегда являются хозяевами своей судьбы. Виталька страстно хотел увидеть Алю. Так, наверное, в знойной пустыне без дорог и без колодцев, изможденные путники хотят пить, как в голодный год обездоленные и изможденные люди хотят есть.
Но их встреча не состоялась. Виталька сдавал экзамены в институт как раз в то время, когда Аля приехала в Москву. Так в пустыне путники остались без воды, а голодающие без корки хлеба!
Перед вступительными экзаменами он написал ей письмо и рассказал, что решил пойти на филфак. Все-таки литературу он ставил на первое место и на этот раз был уверен, что поступит. Но все равно готовился к экзаменам серьезно и просиживал многие вечера за книжками. Экзамены Виталька сдал хорошо и был зачислен в вуз. Тут же он отправил письмо с радостной новостью Але.
В конце августа она позвонила из Актюбинска и поздравила Витальку с поступлением. Он был несказанно рад этому звонку, но понимал, что их встреча опять отодвигается на неопределенное время.
Учеба захлестнула Витальку волной семинаров и сессий. Он успешно совмещал учебу с упорными тренировками и удачно выступал на соревнованиях. К концу первого курса его фотография пополнила институтский стенд «Лучшие спортсмены института».
У него появилось много всяческих общественных дел и обязанностей, начиная от сбора профсоюзных взносов до репетиций в драматическом кружке. Обо всем этом он подробно писал Але, зная, что она будет рада и его успехам и разделит его тревоги. В свою очередь она подробно описывала свои студенческие будни.
Но как-то раз в одном из писем Виталька уловил в ее строчках какие-то новые интонации. Она подробно расспрашивала о его друзьях, о спортивных делах, и, как ему показалось, меньше интересовалась его личными делами.
Виталька написал ей ответ, где посетовал на это обстоятельство. Ему казалось, что он ее уже хорошо знает и намекнул, что Аля могла бы побольше уделять внимание его персоне.
Аля обиделась на его грубоватый намек и некоторое время перестала писать. Ему показалась, что ее обида – это легкая тучка, набежавшая на солнце в яркий июльский день. Он и в мыслях не допускал, что эта тучка может разрастись. Но произошло как раз наоборот. Письма от нее стали приходить все реже.
Поначалу Витальке казалось, что она загружена учебой, общественными делами, но потом он понял, что с Алей что-то происходит. И чем реже стали приходить письма от нее, тем больше он скучал по далекой и дорогой девушке.
Это осталось не замеченной его институтскими друзьями, которые пытались отвлечь его от грустных мыслей, таская с собой на студенческие вечера и танцы, где было пруд- пруди симпатичных девушек.
Но Виталька так и не встретил ту, которая могла заменить ему Алю. Он непроизвольно сравнивал с ней новых подружек, но ни одна из них не выдерживала сравнения.
Весной она уехала на практику и надолго замолчала. Виталька отправил подряд несколько писем, в которых пытался узнать причину молчания ,но все было безуспешно. Она безмолвствовала.
Виталька часто задавал себе вопросы и сам отвечал на них:
«Может быть, она его забыла? Тогда бы она ничего не писала. Повстречался какой нибудь привлекательный парень и влюбилась? Наверняка, Аля откровенно об этом написала. Но об этом ни слова!
Сколько они были вместе – несколько часов? Пусть возникло сильное чувство, но оно может и не выдержать проверку временем.
Но ведь это же первая любовь! Она должна все преодолеть, все победить! А хватит на сил этому чувству?»
Виталька понимал, что все эти вопросы адресованы самому себе. Его рассуждения кому-то могли показаться наивными излияниями несмышленого юнца, не знающего жизни. Но ему ужасно не хотелось разуверятся в людях, особенно в девушке, которую он, кажется, полюбил!
«Тот кто любит в первый раз, хоть несчастливо—тот бог!»
Почему вдруг Виталька вспомнил эти строчки Гете, он не знал. Но сейчас он предельно ясно понял одно— он должен ехать в Але! От этой мысли ему вдруг стало легко, как будто он скинул со своих плеч тяжеленный груз, и в его жизни все стало просто и ясно.
Он взглянул на часы – до тренировки оставалось еще достаточно времени.
«Сейчас бегу в читалку, подготовлюсь к семинару, потом зайду на кафедру физкультуры, откажусь от спортивных сборов – ведь я же еду к Але. – Мысленно распределял он необходимые дела, – а потом в зал, на ковер».
Через два месяца Виталька успешно сдал летнюю экзаменационную сессию и взял билет на самолет до Актюбинска.
На четвертый курс Аля перевелась в институт, в котором учился Виталька. С этих пор она постоянно была рядом. Виталька учился, сдавал зачеты и экзамены, упорно тренировался, побеждал на турнирах и соревнованиях. Иногда и проигрывал.
Но свою самую главную схватку в жизни — борьбу за любовь – мастер спорта Виталий Сухомлинов выиграл!
Кишинев 1988 г.

Борцовское счастье Петра Марта
Три дня на сине-желтых коврах Дворца спорта турецкого города Бурса с раннего утра и до позднего вечера кружилась борцовская карусель. Чемпионат Европы среди борцов вольного стиля с первого дня набрал стремительный темп и не давал передышки ни участникам, ни каждому из десяти тысяч зрителей.
Именно столько болельщиков вмещал огромный спортивный комплекс. Трибуны почти не утихали. Турецкие болельщики, темпераментные, понимающие толк в борьбе, остро реагировали на все, что происходило на коврах.
Прислушиваясь к шуму, доносившемуся из зала в раздевалку, кишиневец Петр Марта ждал выхода на ковер. У него перед глазами промелькнули, как в кадрах кинохроники, фрагменты его финального поединка с турком Карабаджаком на недавнем международном турнире в Болгарии. Тогда он проиграл сопернику. Сейчас у него был шанс доказать, что этот проигрыш был случайным.
 – Самое главное, Петя, не давай ему перехватить инициативу,— разминая его мышцы, напутствовал своего подопечного заслуженный тренер Молдавии Савелий Федорович Киорогло. — Веди схватку в своей манере и наступай, наступай!
Петр по напряженному голосу тренера чувствовал, как тот волнуется и переживает за него.
—Ничего, Савва Федорович, прорвемся!— успокоил его и себя Петя, и, неожиданно улыбнулся, словно стряхнул с себя весь груз треволнений.
Это был его первый чемпионат Европы и, конечно, не волноваться он не мог, он мог только показать, что спокон и готов к схватке с турком.
Голоса судьи-информатора почти не было слышно в тысячеголосом хоре местных болельщиков, скандирующих: «Ка-ра-бад-жак!», но Петя понял, что именно его вызывают на ковер. Резко поднявшись, он даже не почувствовал напутственного хлопка тренера по плечу, вышел из раздевалки и пошел в зал.
Карабаджак в красном трико с полумесяцем на груди уже стоял в своем углу ковра и махал рукой зрителям . Многотысячный зал ревел, неистово приветствуя своего пеклевана.
Петя шел к ковру нарочито не торопясь. Спокойной, уверенной походкой, хотя внутри его липкой холодной волной охватывало предстартовое волнение. Но он хорошо знал себя: стоит ему выйти на ковер и пожать руку сопернику, как предстартовая лихорадка бесследно исчезает. Останется только противник, которого нужно во что бы то ни стало победить.
Турок с первых же секунд кинулся в атаку. Постоянно «проходил» в ноги, пытаясь перевести борьбу в партер, и зарабатывал драгоценные баллы. Первый период Марта проиграл, но выполнил свою задачу. Он понял тактику Карабаджака, и довольно основательно вымотал того. Сейчас перед ним стояла цель – догнать турка и навязать свою борьбу. Что он и сделал во втором периоде.
Остался последний решающий третий период. Болельщики так яростно болели за своего любимца, что порой не было слышно судейского свистка. Петя понимал, что это хоть и не осознанное, но все же ощутимое давление на судей, и чтобы выиграть схватку, надо доказать свое явное превосходство. Но с таким опытнейшим борцом как Карабаджак сделать это было не просто.
Сразу после судейского свистка турок пытался провести свой любимый проход в ноги, но силы были уже не те. Петя молниеносно контратаковал, и сам резко и быстро нырнул в ноги противника. Турок был весь мокрый от пота, но Марта сумел удержать захват и, чисто проведя прием до конца, сумел вырвать такие нужные сейчас баллы.
В последние две минуты Петя «разбалтывал» Карабаджака и, видя, что тот уже выдохся, набирал балл за баллом. Ему нужна была убедительная победа. И он ее добился!
Первый и самый трудный барьер был пройден. Тренеры сборной страны, ребята по команде тепло поздравили новичка чемпионата с первым успехом.
 Подошел Савелий Федорович. Обнял. Пошутил: «Ну, теперь, Петя, тебе до золотой медали рукой подать!» Марта устало улыбнулся. Он-то знал, что еще придется немало «попахать», прежде чем засверкает своим золотым светом чемпионская медаль.
Вторую схватку с болгарином Александром Наниевым он провел блестяще. Прошло предстартовое волнение, он «продышался», боролся легко, раскованно и уверенно победил.
 На третий поединок Марта настраивался особенно тщательно, ведь борец стоявший в противоположном углу ковра был прошлогодний чемпион Европы чех Драгомир Карабин. И в этой схватке, не взирая на чемпионский титул соперника, Петр не оставил ему никаких шансов на победу.
Затем он с явным преимуществом переиграл на ковре борца из ГДР Дитриха Зоринга, и стал готовиться к последнему бою, в котором решалась судьба золотой медали. Его соперником в этой схватке был румынский борец Кристиан Емилиан.
Спортсмен без громких титулов, но очень волевой и физически прекрасно подготовленный. Чтобы стать чемпионом, румыну нужна была только чистая победа на туше, но после первых минут схватки, он понял, что добиться ее не удастся.
И тогда он ушел в глухую защиту. Сбавил темп, «вязал» руки, создавал видимость схватки. Марта постоянно атаковал, в упорной борьбе вырывая каждый балл, но стоило ему перейти к обороне, как судья на ковре расценивал это как пассивность и карал по всей строгости новых жестких правил.
Перед последним третьим периодом у Петра, явно выигрывающего схватку, было два предупреждения. Третьего в борьбе не дают — спортсмену засчитывается поражение. Марта понял: в оставшейся трехминутке необходим результативный бросок, который убедит арбитров в его превосходстве над соперником.
Румыну же оставалось рассчитывать на победу только с помощью судей. Такого шанса Петя давать противнику не собирался. Уже выходя на ковер, он все еще не мог решить какой бросок лучше провести. Ведь большинство его «коронных» приемов Емилиан уже знал и был готов их отразить
И вдруг он вспомнил, что, еще будучи новичком, часто выигрывал «детским» приемом: пройдя к ноге соперника, брался рукой за пятку и резко поднимал ее вверх. Лишенный точки опоры, противник снопом валился на ковер.
Емилиан, видимо, никак не ожидал, что дважды попадется на такой элементарный прием. Он не выдержал напряжения схватки, безрассудно ринулся в атаку и тут же был наказан ловким контрприемом Марты. Теперь уже никто не сомневался в превосходстве советского борца.
Никогда не забудет Петр Марта этот день во Дворце спорта турецкого городе Бурса. Затихший зал, пъедестал почета и торжественно плывущее вверх под звуки государственного гимна алое полотнище.
Но до этого пока самого яркого события в жизни 24-летнего мастера спорта международного класса по вольной борьбе Петра Марты был путь длиной в десять лет. С того памятного момента, когда он, сельский мальчишка, поступил в кишиневское профессионально-техническое училище №2 и перешагнул порог спортивного комплекса «Трудовые резервы».
Тогда в общем строю начинающих борцов перед заслуженным тренером Молдавии Александром Ивановичем Хлистуном стоял нескладный худощавый подросток. Но он с самых первых тренировок обратил на себя внимание тренера.
Были ребята и посильнее и половчее его, но каким-то особым чувством, свойственным только опытным спортивным наставникам, понял Александр Иванович, что в этом смуглом угловатом скромном пареньке таятся задатки настоящего бойца.
Проигрывая схватку мальчишка не раскисал, а становился еще упорнее, по-спортивному злее, настойчивее. И тренер решил— это главное, а техника придет со временем. И он оказался прав.
 Марта быстро прогрессировал. От турнира к турниру богаче становился его борцовский арсенал, но порой он выступал не стабильно. Мог легко выиграть у сильного соперника, а расслабиться и неожиданно поиграть слабому. Над этим и стали совместно работать тренер и ученик.
Нелегко порой приходилось А.И. Хлистуну – характер у парня был не воск— лепи, что хочешь, упрямства хоть отбавляй. Но радовало Александра Ивановича беспредельное трудолюбие ученика, его понимание, что спорт – это огромный и напряженный ежедневный труд, требующий полной самоотдачи.
Борьба настолько увлекла Марту, что после окончания училища он поступил в республиканский техникум физкультуры. Легкая атлетика, спортивная гимнастика, футбол, которыми он серьезно занялся во время учебы, сослужили ему добрую службу. Петр окреп физически, стал выносливее, координированнее.
Все это время они с тренером не уставали искать наиболее подходящую для него манеру борьбы, обкатывали новые комбинации и приемы на состязаниях различного ранга. Постепенно у Марты выработался свой борцовский стиль, который отличали высокий темп, атакующая манера ведения схватки, умение сохранить силы до последней минуты поединка.
В том, что Петр нашел свою борьбу, их убедила Шестая Спартакиада народов СССР, которая состоялась в Киеве. В финале в своей весовой категории —до 74 килограммов он встретился с неоднократным чемпионом мира и Европы Русланом Ашуралиевым и, победив грозного соперника, стал обладателем золотой медали.
До этого непобедимого дагестанца смог одолеть только его постоянный соперник — старший товарищ Марты по сборной команде Молдавии, призер чемпионата мира Виктор Зильберман.У этого борца, обладающего оригинальной техникой ведения поединка, Петя тоже многому научился.
После победы на Спартакиаде нужно было еще раз доказать, что успех молдавского спортсмена в Киеве не случаен. И в следующем году на чемпионате СССР Петр становится призером. Затем занимает второе место на международном турнире в Болгарии. И вот триумф на чемпионате Европы.
Несколько лет подряд Петр Марта входил в кагору сильнейших борцов Советского Союза. Стал двукратным чемпионом Европы, призером чемпионата мира по вольной борьбе. И даже уйдя из активного спорта, он не перестал заниматься своей любимой борьбой. Сейчас он тренирует сборную женскую команду Молдовы по женской борьбе и несколько его воспитанниц уже стали известными в мире спортивной женской борьбы.
Пять раз Петр Марта становился чемпионом мира среди ветеранов и в свои пятьдесят пять лет не собирается сдаваться ни болезням, ни унынию, ни тяжелым экономическим временам. Это не позволяет его бойцовский характер. Характер настоящего борца!
Кишинев, 2009 г.

 Александр Зера выходит на ковер
Жаркий летний день 1976 года. Один из спортивных павильонов американского города Лансинг(штат Мичиган) переполнен. Многочисленные зрители и почитатели борьбы с нетерпением ждут начала командных соревнований по вольной борьбе на Кубок Мира изготовленный из чистого серебра. Сегодня здесь встречаются сборные команды из Советского Союза и Соединенных штатов Америки. Исход этой встречи и решал судьбу почетного приза.
Александр Зера сидел в раздевалке, куда едва доносился приглушенный стенами шум трибун, и растирал ушибленную в предыдущей схватке ногу. На душе было неспокойно. В себе-то он не сомневался, был настроен по-боевому, но вот колено… Не подвело бы оно.
Зал встретил его ярким светом, клубами сигаретного дыма, аплодисментами болельщиков. Пока информатор представлял его публике, Саша успел рассмотреть соперника. Американец был ниже его ростом, коренаст, широкоплеч.
«Такой будет стараться все время «проходить» в ноги, – подумалось ему. – Значит надо особенно беречь травмированное колено…»
Арбитр пригласил их на середину ковра. Рукопожатие, свисток арбитра и тут же американец «прошел» к его ноге. Но Саша уже был готов к такой тактике соперника и умело контратаковал, набирая выигрышные баллы. Американец с настойчивостью автомата продолжал пытаться прорваться к его ногам, особенно выцеливая его ушибленное колено.
Как ни старался Зера уберечь распухший больной сустав, это не удалось. В конце второго периода острая боль сковала ногу, и Саша ушел в глухую защиту. Американец не мог этого не заметить, и в третьем периоде его атаки стали еще жестче, назойливее. Его многоголосно поддерживали трибуны. И вдруг их победный шум оборвался. На глазах у тысяч болельщиков американский борец вдруг оказался на плечах у советского спортсмена и в ту же секунду всей спиной распластался по ковру.
Арбитр в знак победы высоко поднял вверх Сашину руку, а он боялся одного: хвалило бы сил сойти с помоста.
А потом была самая торжественная минута: советским парням вручали Кубок мира и был среди них армейский борец, мастер спорта международного класса из Молдавии Александр Зера.
Впервые в спортивный зал Саша пришел в 1966 году. Вначале его, не отличавшегося особой физической силой, больше привлекала возможность стать сильным и ловким, атлетичным. И только позже, когда он по настоящему понял весь «вкус» вольной борьбы, она открылась для него новой гранью— возможностью действовать на ковре творчески, с выдумкой, побеждая грубую силу филигранной техникой и до мелочей продуманной тактикой схватки.
Всему этому его начал учить заслуженный тренер Молдавии Савелий Федорович Киорогло.
Опытный спортивный наставник сразу понял, что у этого нескладного, угловатого паренька, которого из-за его фигуры и борцом-то было трудно назвать, есть то, чего, пожалуй, недоставало многим его товарищам по ковру. Он умел импровизировать во время схватки, переводить ее из простого набора приемов в цепь логически обоснованных действий, не уповая на грубую физическую силу.
Над этим они вместе настойчиво и кропотливо работали на тренировках, по кирпичику возводя фундамент будущих побед. У Саши перед глазами был хороший пример – лучший воспитанник Савелия Федоровича— победитель первенства СССР среди юношей, призер чемпионата СССР среди молодежи, победитель многих всесоюзных турниров, призер чемпионата мира Виктор Зильберман.
Три года напряженных тренировок не прошли даром, и в 1969 году Александр Зера становится чемпионом СССР по вольной борьбе среди молодежи. Это была первая ступенька в большой спорт.
 Второй ступенькой стала служба в рядах советской армии. И вновь ему повезло на тренера. Хотя первопричиной этого везения его армейский наставник Михаил Бриль считал упорный характер своего подопечного, поразительное трудолюбие и просто врожденное умение не раскисать в минуты неудач.
Два года подряд, после того как он в 1971-72 годах становился чемпионом Вооруженных сил, Александру не везло – он поднимался только на вторую ступень пьедестала почета. Вначале травма, затем досадная ничья с чемпионом Европы Иваном Кулешовым…
Потом чередой еще два года неудач, если считать неудачами призовые места на чемпионате Вооруженных сил. Но его друзья по армейскому коллективу именно так и считали. И не потому что хотели задеть его самолюбие, просто знали – Зера способен на большее.
А Саша по-прежнему не пропускал многочасовых изнурительных тренировок, твердо усвоив для себя истину: без большого труда на ковре – нет пути в большой спорт. И всегда рядом с ними были его друзья по армейской сборной: Игорь Маркелов, Павел Пинигин, Наги Кулиев, Петр Марта. Их дружеская поддержка, вера в его бойцовский характер окрыляла Александра, помогала настойчиво, шагать к главной цели – золотой медали чемпиона Советского Союза.
Весна 1976 года. В Одессу на очередной чемпионат страны съехались все сильнейшие борцы вольного стиля. Приехал и минчанин мастер спорта международного класса Юрий Королев – неоднократный победитель всесоюзных и международных соревнований. В течение нескольких последних лет он был самый «неудобный» соперник Александра.
Именно ему финалах чемпионатов страны проигрывал Зера. И на этом чемпионате Саше было не избежать встречи со своим постоянным обидчиком. На этот раз молдавский борец решил наконец-то сломать психологический барьер, настроить себя только на победу в этой схватке.
Специально для этого поединка он подготовил «сюрприз» для Королева: полностью поменял привычную манеру ведения боя, разнообразил свой борцовский стиль новыми тактическими комбинациями.
Жребий свел их во второй схватке. Королев начал ее спокойно, даже несколько небрежно, видимо, заранее уверовав в свою очередную победу. И поплатился за это. Саша не давал ему не минуты покоя, постоянно атаковал, набирая драгоценные баллы.
До конца поединка Королев так и не сумел найти достойные борцовские аргументы, чтобы противостоять новым тактическим наработкам Зеры.
Саша выиграл у своего главного и постоянного соперника очень убедительно, заставив скептиков, не веривших в его победу, надолго замолчать. В таком же наступательном стиле он провел и остальные встречи, не оставив соперникам никаких шансов на золото чемпионата.
Многие считают первопричиной успехов Александра его борцовский талант, врожденное чувство точно оценивать силы соперника на ковре и находить даже при самых запутанных ситуациях единственное верное решение, которое приведет к победе. Но дело не только в этом. Мало ли талантливых борцов так и не достигли вершин большого спорта, заставив разочароваться в себе и тренеров и болельщиков.
Для Саши главное не слепое копирование манеры борьбы чемпионов, а постоянный поиск и совершенствование своего борцовского почерка. У великих мастеров ковра он учится умению до последнего мгновения схватки задавать тон поединку, быть хозяином положения, терпеть боль при травмах и не сходить с ковра ни при каких обстоятельствах.
Не даром, когда его спрашивают о том, кто для него служит образцом для подражания Саша называет два имени: Александр Медведь и Алексей Маресьев. Легендарный борец и мужественны военный летчик. У одного он учился мастерству у другого несгибаемой воле к победе.
К огромному сожалению, Саша ушел из жизни непростительно рано: виной тому стала врачебная ошибка. Но и тот короткий спортивный век, который ему довелось прожить на ковре, он прожил ярко, красиво!
Зера навсегда запомнился любителям спорта своей неподражаемой манерой борьбы, мужественным, настойчивым характером и простой человеческой добротой и отзывчивостью.
Таким его помним и мы – его друзья и товарищи по спорту, с кем он вместе выходил на борцовский ковер и шел по жизни. Сейчас, в память о прославленном борце, в Молдове походит турнир его памяти, где молодые ребята стремятся быть на ковре такими как он: сильными и мужественными – не сдаваясь ни соперникам, ни обстоятельствам.
Кишинев

Муст в день рождения
Вот и настал мой двадцать восьмой День рождения. Я встречаю его лейтенантом Советской армии, и нахожусь в краткосрочном отпуске в родном Кишиневе. Как всегда в этот день погода стоит чудесная. Золотое, ослепительное кольцо солнца выкатилось в голубую пропасть неба и его лучи уже не жгут, а мягко ласкают лицо.
День стоит чудно-прозрачный. Деревья еще по-летнему зелены, хотя хвороба осени уже на половину побила их мертвенной желтизной. Я иду по улицам моего города и прохожие даже не знают, что сегодня солнце сверкает по-особенному ярко, а синева неба необычно густа, потому что у меня сегодня – День рождения. И листва деревьев шепчет только мое имя, и встречные девушки улыбаются только мне.
Я шагаю легко и быстро, словно мне снова восемнадцать. Ровно в одиннадцать отходит мой автобус. Я еду в свою воинскую часть, и свой день рождения проведу в дороге.
Люди, одеты по-летнему легко. Они озабоченно пробегают мимо, что-то беззвучно шепчут в телефонных будках, торгуют мороженым, пирожками и мустом.
Мне не очень хочется пить, но я очень люблю этот еще не начавший бродить свежий виноградный сок, и поэтому опять держу в руках тяжелый стеклянный бокал с мустом. Солнечный свет подсвечивает светло-вишневую влагу в бокале и мне кажется, что в мусте плавает осколок золотого зеркальца.
 Но вот я убираю бокал со света, и все в нем сразу гаснет, мрачнеет. Кажется, что какой-то темный винный дух поселился здесь. От такой мысли становится не по себе, и я вновь пускаю в муст лучик солнца.
Я делаю первый глоток. Прохладная сладковатая влага, пахнущая чуть подвяленным виноградом и ветром скошенных полевых трав, вливается в меня. Я пью медленно, стараясь продлить удовольствие подольше и посмотреть, как прыгают солнечные зайчики на поверхности напитка.
 Они слепят глаза, мельчайшие пузырьки муста щекочут небо и мне вдруг становится по-детски беспричинно смешно, и я еле сдерживаю красноватую, ароматную струйку, цедя ее сквозь зубы.
Муст, как маленький ручеек, пробивается сквозь плотину моих губ и вливается в меня бурной рекой ощущений, оставляя на языке и гортани непередаваемый букет виноградной крови.
Последний глоток я по привычке делаю большим, чтобы в конце насладиться всей прелестью напитка, и он наполняет меня всего.По подбородку стекает тоненькая струйка муста, словно я положил в рот целую виноградную гроздь и раздавил ее.
Во мне все опять смеется, и на секунду я ощущаю себе бесконечно счастливым и беззаботно-веселым, как в далеком детстве. В этот миг весь мир живет только для меня, и земля вращается в ту сторону, в какую велю ей я.
Как жаль, что это всего лишь миг и через минуту нужно снова шагнуть в большой и сложный мир с его заботами и тревогами.
Автовокзал встретил меня озабоченной суетой пассажиров, гудками разноцветных автобусов, голосом диктора, объявляющего маршруты и время отправления машин. В общем ряду «Лазов» моего автобуса еще нет, но самые нетерпеливые пассажиры уже собирались у места его парковки.
Я усаживаюсь на нагретую солнцем скамейку и наблюдаю за водоворотом людей и машин. На меня никто не обращал особого внимания – ведь люди не знают, что у меня сегодня день рождения.
Солнце золотой рыбкой плещется в голубом море неба, а безразличное время, своим вечным маятником беспощадно отсчитывает уходящие часы Моего дня.
Когда я подумал об этом, мне на секунду стало грустно от того, что уже никогда не повториться тот чудесный миг, когда в бокале плескалась подожженная солнцем виноградная кровь и я вдыхал пьянящий неповторимой запах молдавской осени.
Что уже канула в небытие улыбка проходящей мимо меня девчонки-школьницы в белом накрахмаленном фартуке, да и сама она, скрывшись за поворотом, наверное, навсегда исчезла из моей жизни.
От грустно-философских мыслей мне стало немного не по себе. Почему-то немедленно захотелось в дорогу, чтобы полной грудью вздохнуть прогретый южным солнцем и,пахнущий виноградом ветер, увидеть нерастворимую даже днем дымку далеких сиреневых холмов и еще по-летнему зеленые кудри дубовых и кленовых чащ.
Автобус подкатил вольяжно-неторопливо и, хотя пассажиров было немного, они стали суетливо толкаться у передней двери, стараясь первыми втиснуться в просторный автобус. Я садился последний, благо незанятых мест оставалось предостаточно.
Как мимолетное видение в салоне появилась худенькая в немыслимой зеленой беретке контролерша и, пересчитав по головам всех своих клиентов, с довольным видом удалилась.
Взревел мотор, и мимо окон заскользили дома, люди, автомобили. Мы ехали по вымытым дождем и подметенным осенним ветром кишиневским улицам. Только желтые листья кленов, как легкие парусные кораблики, переплывали асфальтовую дорогу от одного края к другому. Они навсегда оторвались от родных ветвей, и сейчас ими забавлялся бродяга-ветер, гоняя из стороны в сторону.
Гигантской стрелой, сплетенной из стальных труб и устремленной в небо, проплыла мимо телевизионная вышка. Казалось что ее верхушка чуть-чуть покачивается в бездонной синеве осеннего неба.
Наш автобус, наматывая километры, уходил на юг Молдавии. Вскоре по обеим сторонам потянулись посветлевшие яблоневые сады, а их урожай, аккуратно упакованный в ящики, на встречных грузовиках направлялся в сторону Кишинева, чтобы на ярмарках порадовать горожан своей янтарной,сочной красой,
Набегает на глаза серая спина асфальта, и вот уже автобус со всех сторон обступает лавина виноградников. Пышные кусты сбегают с холмов, словно зеленые ручьи, неся на своих волнах-лозах насквозь просвеченных солнцем виноградины. Тяжелые фиолетовые гроздья оттянули лозу вниз, и она почти прильнула к земле-кормилице, выставляя свою красу напоказ, откровенно хвастая скрытой внутри ягод бунтарской силой.
Их натянутая, как тетива, виноградная кожица готова вот- вот лопнуть, брызнув алмазной каплей сока, как только к ним прикоснется чья-нибудь неумелая рука. Но эти гроздья все равно скоро падут.
Тяжелый пресс неумолимо и грубо разрушит их хрупкие тельца. Хрустнут в прощальном крике виноградные косточки, брызнет светлая виноградная кровь, освобождая будущие искорки легкого радостного веселья, которое родит перебродивший сок, ставший молодым вином.
И польется оно, искрясь на солнце, наполняя густой теплотой граненые стаканы на осенних молдавских свадьбах. Поднимет из-за столов стариков и молодых, чтобы в вихревом танцевальном водовороте «жока» выплеснуть людскую радость наружу.
Вино разбудит спящие струны скрипок, придаст им нежную и властную силу живых звуков, волшебные чары которых могут заставить людей и смеяться со слезами на глазах и плакать с улыбкой на губах…
А часть этой таящейся в гроздьях силы будет надолго упрятана в надежный дубовый плен больших бочек и запрятана в глубокие прохладные подвалы. Год за годом будет вызревать, копить свою пьянящую силу вино, чтобы однажды удивить людей необыкновенной чистотой рубинового или янтарно-солнечного цвета, легко опьянив своим дыханием, в котором будет собран весь необыкновенный аромат жарких южных дней.
Автобус несется вперед, притормаживая на поворотах, и натужено гудя на крутых холмистых подъемах. Скоро холмы уступят свое место Буджакской равнине, но виноградники не исчезнут, а будут пробегать за окном геометрически ровными аккуратными рядами.
Через пять часов я должен быть у себя в части, недалеко от Арциза, где мой непосредственный начальник подполковник Свиридов, бывший выпускник кишиневского художественного училища, непременно поздравит меня с Днем рождения и произнесет со стаканом вина в руках свою любимую оптимистическую фразу: «Ребята, все должно быть в стихах и красках! Иначе, какие же мы офицеры!» 
Кишинев -Арциз 1974 г.

 Одесса, море, «шипучка» и «Гамбринус»
Над белоснежной Одессой – высокое бывшее ярко-синим, но сейчас вылинявшее от жаркого июльского солнца тускловатое небо. По песчаной и местами заасфальтированной дорожке, если идти из нашего спортивного лагеря мимо клиники известного профессора-окулиста Филатова, можно спуститься прямо к морю.
Перебегая Пролетарский бульвар, с вечно гремящими желто-красными жуками-трамваями, прямо за клиникой Филатова попадаешь на единственную дорожку, ведущую к желанному морю.
Когда идешь к нему, сначала не видишь ничего, кроме далекого серовато-дымчатого горизонта. Позже чувствуешь прохладную свежесть морского ветра, и вдруг, неожиданно, оно вырастает перед тобой – величественное, мерно дышащее своей зеленоватой и ультрамариновой грудью.
Шустрые, с белесыми загривками волны, гонятся одна за одной, но никак не могут догнать подружку и, досадливо ворча, наваливаются на золотистый песок и исчезают в нем, чтобы дать место другим вечно спешащим водяным сестрам.
Вдали видны контуры белоснежных океанских кораблей, застывших на рейде, а вдоль берега снуют выкрашенные шаровой корабельной краской прогулочные шлюпки с усердно гребущими отдыхающими.
Гребцы жадно впитывают бледными телами щедрое черноморское солнце, полной грудью вдыхают морской, пропитанный йодистым запахом воздух, и невпопад машут веслами шлюпок, взятых напрокат.
Весь берег моря кажется им огромным песчаным полем, усеянным богатым разноцветьем плавок и купальников, в которые разодеты валуны бронзоватых и бледноватых людских тел.
Не загорелые северяне, словно белые медведи, с удовольствием фыркая, разрезают руками зеленоватую прогретую солнцем воду, кувыркаются в ней и, выскочив на берег, устало падают на горячий просеянный пляжный песок.
К полудню их кожа краснеет, но добравшиеся до южного тепла северяне, не очень-то обращают на это внимание и к вечеру их тела приобретают цвет скорлупы недоваренного рака.
Ночью они не могут уснуть от жуткого, зудящего ощущения подпаленной кожи, а утром донимают соседей-отдыхающих жалобами на южное солнце и проклятую кожу, которая через два-три дня непременно облезет.
Через все это прошел я и мои друзья – студенты Бельцкого пединститута, когда в середине шестидесятых мы отдыхали и тренировались в спортивно-оздоровительном лагере Одесского государственного университета, расположенном в Шампанском переулке. Место это было замечательное: море в двадцати минутах ходьбы, а за забором – завод шампанских вин.
И хотя попасть на его территорию было почти не возможно, но рядом с ним приютился крохотный магазинчик, торговавший с небольшой скидкой продукцией этого замечательного предприятия. Кроме «Советского шампанского», здесь продавалась знаменитая «шипучка».
Наибольшим спросом у нас, бедных студентов, пользовались виноградные напитки: «Шипуче биле» и «Шипуче червоне». Бутылка 0,7 л. стоила весьма умеренно – 98 копеек.
Были также превосходные «шипучки» и из яблок, айвы и кукурузы.
Находчивые и предприимчивые одесситы, дай им волю, могли бы изготовить «шипучку» и из морских водорослей, но в те годы государство стояло на страже здоровья своих граждан и такие эксперименты не позволяло.
Об этом замечательном напитке по внешнему виду ничем не отличавшемуся от благородного «Шампанского» мы узнали в первый же день по приезду в лагерь. Мы с моими друзьями Володей Подосельниковым, Олегом Унтура, Володей Гладким поселились в одной палатке.
Кроме нас там было еще трое студентов с разных факультетов, но это были «блатные» – не спортсмены, а те, кто попал в спортивный лагерь по блату. Так что заводилами и фактически хозяевами этого брезентового общежития стали мы – два борца, боксер и баскетболист. А среди нас бесспорным лидером был боксер – тяжеловес Гладкий.
Характер у Володи был резкий, прямой и бесхитростный, как его знаменитый прямой левой. Возражений он не терпел, но кулаки в ход никогда не пускал. Ему было достаточно сурово сдвинуть брови так выразительно посмотреть на оппонента, что у того пропадало всякое желание спорить с Гладким.
Порой, шутки ради, он начинал «косить» под бывалого уголовника и те, кто его не знал, старались быстренько ретироваться из нашей палатки. Конечно, эта была чисто юношеская бравада – в душе Володя был добрейший человек, готовый за друзей в огонь и в воду.
Гладкий был на два года моложе нас, но уже обременен семейными узами и имел маленькую дочь.
Работал он на знаменитом закрытом «почтовом ящике»— заводе им В. Ленина и слыл человеком самостоятельным, имеющим на все свою точку зрения.
Он был неплохим боксером, чемпионом Молдавии среди молодежи, но особой техникой не блистал. Его отличал упрямый бойцовский характер. Володя хорошо держал удар и мог выстоять все три раунда даже самого трудного боя.
Так вот, пока мы получали матрасы, и постельное белье, Гладкий куда-то исчез. Его лучший друг Олег Унтура нам кратко и доходчиво объяснил, что Володя ушел в разведку и скоро будет. За хлопотами время пролетело быстро.
Приближался ужин, а Гладкого все не было. И вот когда до долгожданного приема пищи оставалось минут пятнадцать, в палатку, раздвинув могучим плечом полог, ввалился Гладкий с сумкой в руках.
 – Ну, что, перцы, готовь стаканы. Щас будем дегустировать,— и Володя без лишних слов вытащил из сумки три бутылки с обклеенными серебристой фольгой горлышками. Они была как две капли воды похожи на «Шампанское».
При ближайшем рассмотрении это оказалась знаменитая виноградная «Шипучка». До этого никому из нас не доводилось ее пробовать, и все с готовностью полезли по дорожным сумкам искать посуду.
Стакана у меня не было, и я достал пластмассовую чашку, напоминающую пиалу. Увидев, что мы готовимся к распитию, наши «блатные» соседи спешно ретировались, чтобы не стать соучастниками. Осталось наше избранное общество.
Володя привычным движением отвернул проволочку, скрывавшуюся под фольгой, и в ту же секунду раздался короткий специфический хлопок.
Из горлышка плеснула багрово-белая шипучая струя. Напрасно Володя пытался зажать ее пальцами— теплое вино, находящееся еще и под давлением, всеми своими газовыми силами рвалось наружу. Вобщем, мы потеряли почти половину бутылки.
– Да, ладно, Володя, не переживай! У нас еще две есть,— утешил друга Олег, и первый подставил широкую алюминиевую кружку, в которую вполне могло поместиться вся бутылка. Гладкий, обладающий отменным глазомером, точно разлил остатки «Шипучки» по нашим разномастным посудинам.
 – Ну, с приездом! – торжественно произнес он, и все мы одновременно сдвинули посуду. Первый глоток «Шипучки» на всю жизнь сделал меня приверженцем этого пусть не совсем благородного, но зато вкусного и пьянящего напитка. Хотя вино было и не очень прохладным, но бархатистым и ароматным.
Вторую бутылку Гладкий открывал с особой осторожностью: он понял,что теплая «Шипучка» — очень коварная вещь. Мы опять с готовностью подставили свою посуду и с нескрываемым удовольствием осушили ее содержимое. «Шипучка» пилась легко, как лимонад, но минут через пять я почувствовал, что пьянею. Да и у других моих сотрапезников лица раскраснелись и глаза радостно заблестели. «Шипучка» быстро развязала языки, и разговор оживился. Тут же нашлись общие темы.
 – Что-то я, парни, окосел, — вдруг первым признался прямодушный Володя.— Вот это «Шипучка!». А не пора ли нам на ужин? Это дело надо зажевать! Пошли-ка в столовую!
Пищеблок, как на схеме лагеря называлась столовая, находился на дальнем от нас конце лагеря. И пока мы, не торопясь, двигались туда, хмель постепенно выветрился из наших голов, и, садясь за длинный, как в армии стол, мы были уже вполне в норме и с удовольствием «смели» все, что было в наших тарелках. Кажется, это были макароны по-флотски!
Признаюсь, что я давно с таким аппетитом не ел это бесхитростное блюдо. То ли мы здорово проголодались с дороги, то ли это дала о себе знать «Шипучка», но я был в эйфорически безмятежно-легком состоянии и пребывал в оном, пока не выветрились последние винные пары этого божественного одесского напитка.
Так мы открыли для себя «Шипучку», с которой в любви и согласии провели весь спортивный месяц. Нередко после одиннадцати вечера, когда по лагерю звучала команда «Отбой!», мы вчетвером, стараясь не греметь стеклянными фугасами с «Шипучкой», пробирались через дыру в лагерном заборе и шли к морю.
Там на берегу, нас ждали девчонки с филфака, мои однокурсницы, с которыми днем мы заранее обговаривали ночное место встречи. Обязанности были заранее распределены: наша палатка отвечала за «Шипучку», девчонки за съестное.
Вечером по пляжу нередко проходил наряд пограничников. Как-никак это была контрольно-следовая полоса государственной границы, на которой в ночное время находиться не полагалось.
Но мы всегда договаривались с молодыми ребятами в зеленых фуражках — эту миссию брали на себя девчонки – и после отбытия наряда,все спокойно могли болтать и купаться в море до часа ночи.
Как правило, мы закапывали теплые бутыли в песок, чтобы их охладила морская вода и, постепенно, по мере охлаждения, осушали одну, за одной, закусывая кисловатыми местными яблоками, купленными по дешевке на Привозе, или остатками лагерного ужина.
Как-то раз, мы скорей всего, не слишком глубоко зарыли в морской песок 750-граммовый винный фугас, и легкий шаловливый ночной прибой унес его в море. Напрасно мы обшарили подводную площадь в радиусе пятидесяти метров – любимую «Шипучку», словно черт языком слизнул.
С тех пор мы стали закапывать свой винный арсенал по самое горлышко, и промашек больше не допускали.
В нашей группе «самовольщиков» был весь цвет спортивного бомонда нашего института в том числе высоченный красавец-волейболист Степа Волк – статью, ростом и лицом похожий на голливудскую кинозвезду Грегори Пека, предмет воздыханий всех вузовских первокурсниц.
Степа был старше нас — он поступил на физмат после службы в армии и пользовался непререкаемым авторитетом. По натуре это был веселый и жизнерадостный человек, совсем не донжуан, но был у него один недостаток: любил он поспорить по любому вопросу, иной раз даже пустяковому. И иной раз было проще согласиться с его мнением, чем выслушивать его не совсем логические доказательства.
Внешне под стать ему была красавица-блондинка Света Болоцкая. Томная и капризная она требовала постоянного внимания к себе, но почему-то терпеть ее капризы всем быстро надоедало, и наша красотка часто оставалась в одиночестве.
Но ненадолго. Обязательно находился кто-то из мужского пола, кто был готов, хоть некоторое время, терпеть ее взбалмошность, и полу-капризный полу-надменный тон. Так что в общем-то Света никогда не грустила. Но вскоре, где-то на курсе третьем, она вышла замуж, и навсегда исчезла из нашей спортивной компании.
Жора Ковик – отличный парень, мастер спорта по пулевой стрельбе—был сыном председателя колхоза из Черновицкой области. А в те годы это значило, что человек мог учиться и без стипендии. Карманные деньги у него всегда водились, и друзей была куча.
Была у Жоры и модная тогда «Спидола»—портативный вэфэвский транзистор—предмет зависти многих его сокурсников. И когда мы совершали ночные заплывы в море, то путь к месту нашего пляжного стойбища мы находили по звукам его транзистора.
Чаще всего в ночное плавание пускались наша тройка: мой друг Вовка Подосельников, я и Люда Галушкина. Она училась на филфаке и была тайно влюблена в Володю – симпатичного, со смуглым румянцем во всю щеку, высокого баскетболиста.
И в лагерь Люда попала не только как участник художественной самодеятельности, она пела несколько песен из репертуара болгарки Лили Ивановой, но и для того, чтобы быть поближе к предмету своего обожания.
Меня она внутренне инстинктивно недолюбливала — обычная женская ревность. Она считала, что право на Подосельникова имеет только она. Хотя, как девушка далеко не глупая, она этого старалась не показывать и полностью успокоилась, когда на четвертом курсе вышла за Володю замуж.
Я на свадьбе, конечно, был мед, пиво за молодых пил и втайне жалел, что Вовка так рано женился…. Через год у них появилась на свет симпатичная девчонка, через год еще одна.
Так Володя, человек спокойный и уравновешенный, прожил много лет в полном женском окружении, чего в конце концов не выдержал и разошелся с Галушкиной, будучи уже степенным директором школы.
За этот опрометчивый поступок он и схлопотал выговор по партийной линии, но остался в прекрасных отношениях с дочерьми и внуками.
Но все это будет позже, а сейчас мы были двадцатилетними молодыми людьми, свободными и беззаботными, не обремененными ни женами, ни мужьями, ни семейным заботами. Мы были счастливы на этом ночном морском берегу, хотя тогда и не совсем сознавали того, что это, может быть, лучшие дни нашей жизни.
Конечно, о наших ночных вылазках знало или догадывалось спортивное начальство, но никто нас на ковер не таскал и разносы не учинял. Наши педагоги и тренеры считали нас вполне взрослыми и благоразумными людьми, чтобы обижать нас подозрениями и недоверием.
И мы никогда не подводили их: после ночных бдений нам хватало сил и совести, чтобы в восемь утра быть на стадионе и вместе со всеми активно разминаться на физзарядке и нарезать круги по гаревой дорожке.
Отдыхая и тренируясь в Одессе, почти в центре этого замечательного города, которого я не перестаю любить и по сей день, мы почти ежедневно большой и шумной компанией сразу после обеда на троллейбусе №5 ехали на Дерибасовскую.
А первую вылазку мы совершили буквально на второй день по приезду в лагерь. Пошли своей четверкой. Возглавлял нас Гладкий, у которого в Одессе жили родственники. И повел он нас, провинциалов, не куда-нибудь к Дюку, или на Потемкинскую лестницу, а сразу в знаменитый «Гамбринус».
Володя уже бывал в этой легендарной пивной, прославленной русским известным писателем Куприным, где играл когда-то герой его рассказа незабвенный Сашка-скрипач, и где собирался весь цвет полу бомонда Одессы тех лет.
Свернув с Дерибасовской налево, мы оказались у входа в подвал, над которым гордо красовалась сделанная готической вязью надпись — «Гамбринус».
 Было послеобеденное время и клиентов было в избытке. Это стало ясно после того, как мы вошли в не слишком ярко освещенный первый зал бара.
За столиками, рассчитанными на шесть человек, сидел разношерстный народ. Несколько столов были составлены вместе. Их украшали массивные стеклянные кружки, заполненные пенным, хмельным напитком. Было шумно и накурено. Волнами из угла в угол перекатывались разговоры. Кое-где «нагрузившиеся» посетители, полу обнявшись, уже вели задушевные беседы «за жизнь».
Официантки, одетые в матросские костюмчики, разносили подносы с пивом, вяленой рыбой, сушками и раками. Везде витал вольный дух безмятежности и легкого разврата.
Мы сразу почувствовали себя взрослыми и уверенными в себе людьми и, заняв место за свободным столиком, принялись обсуждать закуску. Глава нашей компании – Володя Гладкий, можно сказать завсегдатай «Гамбринуса», предложил не мелочиться и сразу заказать по два бокала пива.
 – Между первой и второй— перерывчик небольшой,— философски заметил наш внушительный боксер и достал из кармана пачку болгарских сигарет «Радопи».
 – Закуривай, братва!—покровительственна обратился он к нам. Володя хотел показать себя завсегдатаем подобных заведений, прожженным и тертым гулякой. И это ему удалось.
Сначала сигарету взял только Олег. Но затем, даже не курящие спортсмены, решили подымить в «Гамбринусе». А что? Когда еще представится такая возможность. Гулять, так гулять!
В ожидании, когда принесут долгожданное пиво, мы пускали табачные дымы в потолок и наблюдали за соседней публикой. Большинство из них были отдыхающие, приехавшие со всех концов Союза в город-герой к теплому морю и гостеприимным одесситам.
Пиво текло рекой. Периодически захмелевшие клиенты шли в туалет расслабится, или поднимались за глотком свежего воздуха наверх, где по-соседству на Дерибасовской не спеша прогуливалась принарядившаяся толпа горожан и отдыхающих.
И как очень метко подметил кто-то из современных сатириков одесского разлива, написав следующие строки: «По Дерибасовской гуляют медленно, постепенно….» И он-таки был прав!
Вскоре и за нашим столиком наступил праздник. К пиву мы взяли вяленых головастых бычков, сушек и предались чревоугодию. На ужин мы опоздали, но после такого количества жидкости, влитой нами в желудки в «Гамбринусе», столовский чай уже никак не вмещался.
Эту незабываемую атмосферу «Гамбринуса» шестидесятых я запомнил на всю жизнь, и когда летом 2005 года мне вновь довелось побывать в Одессе, то первым же делом я повел своих питерских знакомых на Дерибасовскую и в «Гамбринус».
Знаменитый бар, раньше заполненный в любое время суток, в этот летний жаркий полдень, когда так хочется спрятаться от жары и пропустить бокальчик холодного пива, как ни странно, оказался пуст. Я немало подивился этому обстоятельству.
Скучающие официанты вяло наблюдали за тем, как мы рассаживаемся и перелистываем меню. Но все мне стало ясно, как только я увидел цены. Они явно зашкаливали за разумные пределы...
«Гамбринус», всегда славившийся демократичными ценами, потерял свое лицо и стал отдаленно похож на закрытый чопорный английский клуб. Мы заказали по бутылочке темного «Портера». Потягивая прохладное пиво, я разглядывал зал и не находил почти никакого сходства с тем веселым, оживленным, со своей неповторимой одесской атмосферой, «Гамбринусом» шестидесятых.
Наслушавшись моих восторженных рассказов об этом легендарном баре, мои спутники недоуменно посматривали по сторонам, стараясь найти хоть частичку чего-нибудь самобытного, одесского, но тщетно.
Маленькая эстрада, на которой когда-то играл еврей-вундеркинд Сашка-музыкант, а затем его приемники, исчезла. На этом месте сейчас возвышались неуклюжий экран караоке и динамики. Прогресс добрался и сюда. Не пахло даже табачным дымком и неистребимым духом вяленой воблы и черноморских бычков. Пропал сам неповторимый аромат знаменитого одесского кабачка!
Да, «Гамбринус» шестидесятых явно пошел ко дну, или канул в лету. Жаль только, что заменить-то его оказалось нечем!
 Одесса — Санкт-Петербург. 1966- 2006гг.

Как ракетчики рыбачили
В июле 1970 года я – сержант Советской армии, проходивший службу в должности инструктора политотдела по комсомольской работе зенитно-ракетной бригады ПВО готовился в командировку в один из наших отдаленных дивизионов.
—Давай, Валерьян, поезжай, да посмотри там все как следует. И особенно документацию, – напутствовал меня зам начальника политотдела майор Чудопалов, расхаживая по скрипучим половицам своего кабинета. – А-то я знаю местного замполита. У него только одна рыбалка на уме!
 Чудопалов был педант, но очень мягкий и отзывчивый человек и поэтому долго ни на кого сердиться не мог. Вот и сейчас он придал голосу строгость, но темно-карие глаза его выдавали, оставаясь, как всегда, добрыми и чуть насмешливыми.
 – Иди собирайся! Через полчаса в дивизион пойдет наша клубная машина, так что в пятнадцать ноль-ноль будь на КПП.
Чудопалов вручил мне командировочное удостоверение, пожал руку и скрылся за огромным сейфом с партийными документами, а я побежал в казарму собираться. Хотя в общем, что собирать солдату? Взять чистое полотенце, зубную щетку и пасту, мыло, бритву – вот и все.
В каптерке, куда я забежал за дорожным чемоданчиком (ехать с вещмешком мне не хотелось) на тюках с бельем, полу развалившись, возлежал каптенармус ефрейтор Санька Романов. Длинный и белобрысый, он был увальнем и хитрецом, скорее всего, поэтому и пристроился на такое теплое в армии местечко. К тому же он смешно картавил, чем почему-то расположил к себе нашего командира взвода прапорщика Проца.
 – А, Суршков, привет, — нехотя слезая с насиженного мягкого места, приветствовал он меня.
 —Каким ветром занесло в мою обитель?— Поинтересовался Сашка, зная, что просто так в дневное служебное время его беспокоить не будут.
 – Да, вот в командировку собираюсь в шестой дивизион, хотел у тебя дорожный чемоданчик одолжить.
 – Это что, из дембельских что ли?— насторожился Санька. Через полгода он сам готовился уйти в запас и к дембельскому добру относился крайне почтительно.
 – Не обязательно. Дай что-нибудь более или менее приличное, чтобы с вещмешком не таскаться,— успокоил я его.
Лицо Саньки подобрело, и через секунду его длинная нескладная фигура исчезла за занавеской из старых простыней. Ефрейтор не любил показывать посторонним свои портяночно-чемоданные богатства, поэтому везде, где только возможно, у него были шторки, занавесочки, ширмочки Этому он научился у прапорщика Проца – хозяйственного, хитрого и сметливого украинца с Полтавщины.
 Я помню, когда в первый раз попал к Романову в каптерку будучи еще молодым солдатом. Тогда Санька, напустив на себя важность, полчаса почти поэтически повествовал о своей должности.
 – Вот ты, Суршков, хоть и с высшим образованием, но не знаешь, что такое каптерка. Ты думаешь, что Романов себе теплое местечко отыскал, где можно с дембелями водки выпить и жареной картошки пожрать? Это, конечно, не возбраняется, но не это же главное.
Посчитай. Вот у нас во взводе тридцать пять человек. Ведь их всех обуть, обмундировать надо. Сменку выдать, рабочую робу, парадку, хэбэ, пэша, сапоги... А белье менять каждую неделю? А портянки? Вообще, каптерка – это центр всей солдатской жизни...
 С Санькой трудно было не согласиться, потому что, когда после отбоя Проц уходил домой, «деды» – старослужащие солдаты во главе с сержантом Славкой Мезгиным – нашим замкомвзвода, собирались в каптерке «поговорить за жизнь».
 Славка – круглолицый, коренастый, плотно сбитый парень, с простоватым деревенским лицом родом откуда-то с Брянщины, имел кличку «Лелик». После нашумевшей «Бриллиантовой руки» он постоянно копировал актера Папанова, за что был удостоен такого прозвища.
 Славка, что называется, понял службу: в меру гонял молодежь, не особенно потакал старикам, а главное был правой рукой прапорщика Проца, нашего командира взвода, которого называл по старинке «старшина». Проц всегда мог положиться на Мезгина: он четко знал: если Лелик в казарме – во взводе будет порядок.
 Кроме этого, сержант Мезгин, каждый день, выезжая старшим на продуктовой машине в город Вентспилс, мог привезти оттуда все что угодно, не исключая и спиртное. А это было немаловажно для старшины, который в каптерке мог позволить себе пропустить со «стариками» на дармовщинку перед обедом грамм сто.
 Проц был лет на пять старше наших дедов и служил срочную в одном из наших дивизионов. Перед увольнением в запас, он написал рапорт и остался в бригаде прапорщиком. Поэтому он прекрасно разбирался в армейских порядках и знал на кого можно опереться в солдатских рядах….
 Наконец Романов появился из-за цветастой ширмы, держа в руках небольшой коричневый и очень пыльный чемоданчик.
 – Держи. Приведешь его в порядок и можешь ехать. Стыдно не будет. Почти дембельский,— проговорил Санька, довольный, что отделался от меня и сможет теперь до обеда безмятежно поваляться на мягких тюках.
Привести гражданский чемоданчик в полную боевую готовность оказалось делом двух минут. Тщательно протерев его и уложив свои нехитрые пожитки и документы, я двинулся к КПП.
 У ворот контрольно-пропускного пункта уже стоял клубный «Уазик». Возле него суетился водитель— ефрейтор Володя Тустановский или «Туст», как называли его в автороте. До армии он работал водителем в одном из колхозов в Запорожье и поэтому считал себя знающим водителем.
 Володя был небольшого роста, щупловатый, невзрачный и выделялся только тем, что комично ходил, загребая ногами. Порой, для важности, в поездку вместо пилотки он надевал фуражку, чем нарушал форму одежды и получал взыскания от старшины. Глядя на его далеко не бравую походку, создавалось впечатление, что на ногах у него не кирзовые сапоги, а чугунные гири.
Увидев меня, Туст обрадовался: «Товарищ сержант! Так это вы будете старшим машины? Мне майор Седов передал, что он не поедет, а старшему машины велел отдать вот эту записку».
 Он протянул мне листок бумаги. Я сразу же узнал ровный, аккуратный почерк политотдельского пропагандиста майора Седова. В записке подтверждалось, что майор в дивизион не поедет, а поручает мне подготовить для него некоторые материалы на месте.
Мне это было не в тягость. Я должен был написать несколько заметок для окружной газеты «За Родину!», где был военкором, и факты по боевой учебе ракетчиков, их армейских буднях мне самому были нужны.
 Седова я не особо уважал, потому что он был человеком недалеким, склочным и скуповатым. Одно то, что он привык «стрелять» сигареты даже у солдат, принижало майорский авторитет в моих глазах до минимума. Поэтому в его компании я не очень-то хотел оказаться и был рад, что еду один.
 Взяв у Тустановского путевой лист, я пошел к дежурному по части. За столом дежурки восседал майор Сибирцев — высоченный тучный и добродушный офицер. Я его неплохо знал, потому что часто бывал по своим комсомольским делам в его подразделении
 – А, Суршков,— произнес он, увидев меня. — В курсе, что едите старшим машины? Самое главное – не превышайте скорость и придерживайте Тустановского. А то я его знаю – дай только волю— понесется на всех парах. А нам потом с военной инспекцией придется разбираться!
 На этом его инструктаж был исчерпан. Я протянул ему лилового цвета путевку, он записал ее номер в журнал и пожелал мне счастливого пути.
Когда я вышел из дежурки, бравый ефрейтор до блеска надраивал лобовое стекло машины. Завидев меня, он бросил это неблагодарное занятие и полез в кабину запускать двигатель. В кабине «Уазика», по особому, родному защекотал ноздри специфический запах бензина и автола.
Так пахло в отцовском гараже лет двадцать назад. Там зимой томился наш бежевый «Москвич», которым я научился управлять, будучи еще в пятом классе.
 Отец давал мне суровые уроки водительского мастерства: если машина заглохла по моей вине, папа доставал из-под сидения заводную рукоятку, и я, как провинившийся школяр, шел заводить машину вручную.
 После нескольких таких упражнений, заметно росло мое мастерство и аккуратность за рулем – не хотелось лишний раз проворачивать тугой коленчатый вал своими пионерскими, тонкими ручонками...
Радостно взревев, наш «Уазик» подкатил к тяжелым железными воротам. Почуявший свободу Туст нетерпеливо трижды нажал на клаксон. На призывный хриплый зов сигнала нехотя вышел полусонный дневальный – кореец по фамилии Ли из нашего взвода, и не торопясь растворил одну половинку ворот.
 Мой ловкий водила аккуратно протиснулся в образовавшуюся щель, и «Уазик», чихнув на дневального густым сиреневым клубом дыма, выехал на дорогу. Ли помахал вслед Тустановскому кулаком и скрылся в дежурке.
 —Ну, товарищ сержант, сейчас я вас прокачу! — воодушевленно произнес Туст, хитровато улыбаясь и давя на газ. Машина резво побежала по гладкому асфальту. Мне такое начало не очень понравилось.
 – Так. Вот что ефрейтор. Ты не Адам Козлевич, а это не «Антилопа гну». Надеюсь, ты правила дорожного движения не забыл. Держать не больше шестидесяти километров. Где можно будет прибавить, я скажу. Ясно?
 Поначалу вдохновенное лицо Тустановского сразу сникло. Лихач в его душе был раздавлен в зародыше. Стрелка спидометра сползла к отметке 60 км и «Уазик» привычно поплелся по дороге.
 За окном мелькал летний деревенский латышский пейзаж: маленькие хутора по три-четыре домика, коровы, бродящие по сочным лугам. Вперемешку с пролесками, начали попадаться светло-стальные блюдца небольших озерков. Машин на дороге было мало и постепенно наш «Уазик» набрал скорость и побежал резвее.
 Я делал вид, что этого не замечаю, Туст в душе, наверное, радовался, что так ловко и незаметно провел меня. Но долго радоваться ему не пришлось: мы сворачивали с асфальта на проселочную дорогу и наш пожилой «Уазик» вынужден был затрусить неторопливой трусцой.
Машина въезжала в густой смешанный лес. Наверняка, в годы войны и некоторое время после нее, здесь скрывались и наши партизаны и латышские «лесные братья». Густая хвоя елей, сосны, березы и осины надежно скрывали всех – и своих и чужих.
 – А ну-ка, Володя, притормози возле этих елей,—попросил я Тустановского, показывая на две огромных придорожных елки. – Передохнем. Нам спешить особенно некуда.
«Уазик», душераздирающе-противно скрипя тормозными колодками, съехал на обочину. Мы вышли из машины. Ефрейтор привычно попинал ногой колеса и направился в лес, на ходу расстегивая свои видавшие виды солдатские галифе.
 А я пошел к огромной темно-зеленой, с серебряным отливом, раскидистой ели. Под ней распластался мягкий и толстый ковер из прошлогодней хвои, на котором я блаженно растянулся, как на персидском ковре.
 Пахнуло нагретой хвоей и смолой, которая янтарными слезами сползала вниз по всему медно-серому стволу. Было удивительно тихо и умиротворенно. Только где-то в чаще приглушенно покрикивала какая-то неведомая и невидимая глазу птица.
Я закрыл глаза и на секунду почувствовал себя в далекой гражданской мирной жизни, где не было ни ранних подъемов по тревоге, ни бессонных ночей в карауле или наряде, ни Проца с его вечными проверками. А впрочем, пенять на службу мне было бы грех.
 Я занят интересным делом, работаю с людьми, приобщился к военной журналистике, начальство мною довольно… «Что еще надо, чтобы встретить старость,— как говорил Абдула в «Белом солнце пустыне».
 – Товарищ сержант! Вы где? — голос Тустановского прозвучал почти над моим ухом. Я открыл глаза и увидел его совсем рядом, а он меня, скрытого от его глаз густой хвойной занавесью, не замечал. Я решил подшутить над моим спутником и гаркнул из-за дерева громовым голосом: «Стой! Руки вверх!»
 От моего громкого крика он неожиданно вздрогнул и машинально присел. Это выглядело комично, но я сделал вид, что не заметил его растерянности.
 – Да здесь я, Володя, здесь. Вот искал следы «лесных братьев» да на тебя напоролся! Я вышел из-за дерева, стряхивая с себя хвоинки.
 – Пора ехать, товарищ сержант, а то к обеду опоздаем. - Туст уже оправился от моей дурацкой выходки и по привычке, волоча сапогами по траве, направился к машине.
Минут через тридцать наш, слегка запыленный «Уазик», подкатил к железным воротам с красной звездой – КПП дивизиона. Здесь нас уже ждали. Я доложил о прибытии капитану— дежурному по дивизиону и попросил позвонить в политотдел – сообщить что мы на месте.
 – Если хотите, можете сами сообщить,— предложил капитан-дежурный и стал вызывать абонента. Вскоре на том конце провода откликнулся знакомый голос начальника клуба бригады майора Селиванова.
 Это был веселый, отзывчивый, а порой бесшабашный человек—главный организатор солдатской художественной самодеятельности. Его любили все без исключения солдаты, потому что он мог любого освободить от нарядов, если у того выявлялись задатки певца, чтеца или танцора.
 —А, комсомолец, как добрался?— Ответа он слушать не стал и сразу перешел к делу. —Слушай, там у них отличная рыбалка. Если будет возможность, привези пару—тройку угрей. За мной дело не станет. Увольнение я тебе обеспечу...
 – Понял товарищ майор!—словесно откозырял я.— Сделаю все, что от меня зависит.
Не успел я поговорить с Селивановым, как в дежурку вошел майор Родимцев – замполит дивизиона, с кем мне предстояло работать. Я его знал: несколько раз встречался с ним в политотделе бригады по своим комсомольским делам. Без лишних слов он повел меня и Тустановского в столовую.
 – К обеду вы немного опоздали. Но ничего. Я оставил на вас расход,— говорил Родимцев шагая по направлению к пищеблоку.(Расход – это на армейском языке запас пищи, который оставляют тем, кто не может прибыть в столовую находясь в наряде, на работах или по другим не зависящим от них обстоятельствам).
В небольшой пустой столовой он усадил нас за стол, и пошел дать команду, чтобы нас накормили. Минут через десять он вернулся.
– Валерий, после того как пообедайте, зайди ко мне,— сказал замполит и направился к выходу.
 Я кивнул и взглянул на стол, где уже дымилась миски с наваристым борщем и красовался самый настоящий чугунок с жареным мясом. Тустановский довольно заулыбался. Он – украинец знал толк в борщах.
 —Эх, еще бы пампушек сюда! Вот было бы смачно!— Мечтательно произнес он.
 Но пампушек мы ждать не стали и дружно застучали ложками. Борщ был вкуснейший! А мясо с гречкой и подливой показалось просто сказочным.
 – Здесь, в дивизионах, ребята питаются от души,—доверительно поведал довольный Туст.- Свое подсобное хозяйство имеют: курята, гусята, кабанчики. Правда, в увольнение часто не пойдешь. Просто идти некуда. До ближайшего хутора километра четыре. Да и куда идти? Там одни старики живут. Одно удовольствие – рыбалка! Товарищ сержант, если местные пойдут рыбачить, попросите замполита, чтобы нас взял.
 – Ладно, Володя, жизнь покажет. Давай заканчивай с компотом, и пойдем делом заниматься. Приводи машину в порядок, а мне нужно идти к Родимцеву. Встретимся вечером в казарме.
Поблагодарив повара за обед, каждый из нас направился по своим делам: меня ждал замполит, а Тустановского «Уазик», в будке которого было привычное спальное место нашего лихого запорожца. Я не сомневался, что он там неплохо проведет время следуя незыблемому армейскому правилу – солдат спит, а служба идет.
Кабинет Родимцева был в опустевшем штабе один обитаемым : все офицеры убыли на позиции, а замполит разбирался в бумагах: какой-никакой, а проверяющий нагрянул! По всему было видно, что он не успевал привести в порядок свое бумажное хозяйство.
Садиться просматривать скучные отчеты о проведенных мероприятиях мне тоже не хотелось, и я предложил: «Товарищ, майор, Евгений Иванович! Разрешите мне сегодня познакомиться с дивизионом, сходить на позиции, а завтра можно сесть и за бумаги».
Такой расклад вполне устроил замполита, и я со своим неразлучным чемоданчиком двинулся в свободное плавание. Я решил пойти к стартовикам, где на позициях стояли замаскированные ракетные комплексы, теперь уже рассекреченные зенитные установки «С-125».
 О них чаще всего писали военные газетчики, и у стартовиков почти каждый день проходили тренировки на время по развертыванию и подготовки ракет к бою, в общем, кипела боевая работа.
 Позиции находились почти-что на самом берегу Балтийского моря, и я двинулся на его далекий призывный рокот. Через несколько минут я уже шагал по песку, по-футбольному пиная крупные коричневые сосновые шишки. Ноги сами несли меня вперед навстречу невидимому еще морю. Шум его все нарастал.
 Я перепрыгнул через несколько поваленных деревьев и почти бегом двинулся к морю. Оно надвигалось на меня из-за песчаного холма и вдруг обдало меня своим свежими крепким йодистым запахом и величественно кивнуло набежавшей волной прибоя.
 Ветер окрасил море в два цвета: у берега оно было мутным, желто-зеленым, а вдали – серо-синим, с белыми гребнями волн, которые можно было принять за мелкие, разбросанные по всему морю льдины.
Где-то далеко, у самого горизонта, серым косяком маячил парус рыбацкой лодки. Изредка на глубоко дышащую грудь моря ложились тени высоких пышных облаков, и море сразу темнело в этих местах, словно хмурило свои широченные брови.
 Упругий ветер нес на меня резкий запах водорослей и покусывал мои щеки мелкими песчинками. Балтийское море жило и играло своими радужными красками и бормотало что-то ласковое ярко-синему июньскому небу. Оно манило вдаль, туда, где голубое небо сливалось с голубым морем и рисовало на самом горизонте из облаков туманные дворцы или крутые берега призрачной несуществующей земли.
 Когда глядишь в даль моря, на эту сине-сиреневую беспокойную поверхность, то фантазия твоя беспредельна и глаз ждет чего-то необычного, вроде алых парусов или взлетающих над волной дельфинов.
 А море не дарит тебе этого, но все же никто не обижается на него. Волны набегают на берег, бормочут что-то свое, им одним понятное, хвастают друг перед другом: кто и откуда приплыл и умирают, эти синие бродяги, бесследно впитываясь в песок.
 Они щекотали мои солдатские сапоги, набрасывая на них липкий, мелкий песок и водоросли, а я шел вдоль берега, и как ни странно на мокром песке не оставались следы моих ног. У берега мелководье.
Мелкие балтийские волны уложили на дне свое подобие – желтые песчаные волны. Солнце, разбиваясь о гребни морских волн, пронизывает толщу воды, и оставляет на дне золотистые кольца-тени. Они, переплетаясь между собой, выглядят как причудливая решетка на подводном песчаным дне.
И как эти подводные песочные волны ни рвутся наверх, как ни вздымаются волны песка, не стать им выше белогривых соленых и веселых морских волн.
 Невысоко над морем кружат белыми клочками чайки. Вначале плавно, как бы отдыхая, висят они в воздухе, а потом вдруг срываются вниз в пропасть моря, хватают серебристую рыбешку и опять взмывают вверх. Иногда они садятся на воду и покачиваются на волнах, как обычные домашние утки.
Теплый ветер дышит чуть солоноватым запахом моря, а под моими ногами мельчайший белый песок с помощью ветра- строителя образовал целые высокие гребни – дюны.
 Я иду в сторону позиций. Они хорошо замаскированы зелено-желтыми сетями. Серебристые тела ракет скрыты под ними и не видны ни сверху, ни сбоку.
О моем визите на стартовую батарею ее командир уже знает. Здесь кипит повседневная работа: солдаты отрабатывают на время приемы подготовки ракеты к пуску, перегружают учебную ракету с транспортно-заряжающей машины ЗИЛ-157 на пусковую установку. Вообщем, ребятам скучать некогда.
Я занялся своим делом: подготовкой будущего материала для газеты, но завершить работу удалось только в казарме. Приближалось время ужина и ракетчики, построившись в колонну по двое, двинулись в расположение дивизиона.
 После ужина меня пригласили в штаб к замполиту, и мы с ним просидели за бумагами часов до десяти. Основную часть своего задания и поручение Седова я выполнил. Майор Родимцев тоже был доволен: наш совместный отчет вышел на славу.
 – Так что, Валерий, — сказал он, выходя со мной из штаба,— завтра у нас с тобой выходной. Все дела мы завершили, так что утром готовься на рыбалку. С пограничниками мы уже договорились, посмотришь, как ракетчики рыбачат.
Тут я должен пояснить: наши дивизионы стояли почти у самого моря, прямо у государственной границе, которую охраняли пограничные заставы. Любой выход в море должен был санкционирован у соседей-пограничников. А так как с ними всегда были хорошие добрососедские отношения, совместные учения, то выход на рыбалку проблемой не был.
 На этом мы с замполитом расстались: он пошагал в сторону офицерского дома, а я двинулся в казарму. Тустановский уже спал сном праведника, а я еще поговорил с местным секретарем комсомольской организации сержантом Ваней Быче. Он оказался моим земляком из Молдавии. Ваня был румяным, здоровенным, тучным парнем, настоящим молдавским Ильей Муромцем из Унгенского района.
 До службы он закончил Кишиневский сельскохозяйственный институт, а в армии был командиром отделения водителей. Оказалось, что он тоже завтра участвует в рыбалке.
 – На всю неделю рыбы хватит,— довольно проговорил Ваня.— Ты когда-нибудь угря копченого ел? Я отрицательно мотнул головой.
 – Вот! Такой деликатес только у нас сможешь попробовать. И он мечтательно сглотнул слюну.— Ладно. Отбой. Ноапте бунэ! Спокойной ночи! Завтра придется поработать.
 Назавтра в дивизионе по расписанию боевой подготовки был ПХД – парко-хозяйственный день, и рыбалка вполне вписывалась в это расписание. После завтрака мы с Тустановским и Быче пошли в автопарк, откуда и должен был начаться наш путь на рыбалку.
Большую плоскодонку с тяжелыми грубо оструганными веслами погрузили на ЗИЛ-157. Туда же положили длинную желтого цвета рыбацкую сеть.
 Через пятнадцать минут в наш «Уазик» сел замполит и еще трое офицеров, и мы покатили в сторону берега. Там с тяжелого ЗИЛа уже сгружали лодку. Процессом руководил высокий грузный офицер с громовым голосом – сам командир дивизиона.
 Он двигался не торопясь, но всегда и везде поспевал. Расправлял вместе с офицерами сеть, давал указания солдатам, которые, облепив лодку, как муравьи, волокли ее к морю. Наконец лодка, пробороздив носом по мелководью, пошла вперед, вспарывая волну. В ней уже сидели гребцы. Последним туда запрыгнул и сам командир.
 Солдаты взялись за весла и лодка, медленно карабкаясь с волны на волну, упрямо уползала в море. Гребцы не попадали в ритм, хотя майор зычно командовал им: «Раз-два, раз-два..»
 Вначале лодка походила на жука, неуклюже переваливающегося с лапки на лапки, но потом движения гребцов наладились и весла, царапая морскую зыбь, все уверенней толкали лодку вперед.
Серо-голубые глыбы волн сносили неуклюжую посудину в сторону от намеченного курса, так что гребцам приходилось упираться во всю. Постепенно лодка удалялась от берега в сторону горизонта, где ветер небрежно лепил из облаков причудливые фигуры. Издали они напоминали свору гигантских псов, которые, задрав свои бело-серые пуховые морды к небу, принюхивались к солнцу.
 Рыбаки уже бросили сети, и лодка повернула к берегу. Сейчас солдаты, как заправские моряки, дружно загребали веслами, и она бойка шла в нашу сторону, к нам, оставшимся на берегу, с нетерпением ожидавшим первого улова.
 Первым из лодки выскочил майор и, шлепая по теплому мелководью крупными босыми ногами, взялся за трос сети. На помощь ему поспешили солдаты и офицеры, кто в сапогах, а кто босиком, чтобы не портить казенную обувку. Я вместе с Тустановским и замполитом тоже взялся за трос.
 Невидимая под водой сеть была тяжела, мокрый капроновый трос скользил в руках, полусогнутая спина ныла, а громогласный командир все покрикивал: «Ниже сеть ко дну, ниже!»
Полукольцо сети сужалось, ее мокрое ячеистое тело выползало на берег, но рыбы видно не было. Изредка попадались клочья коричневых или ярко-зеленых водорослей.
 Взмокший или мокрый от соленых брызг майор – руководитель рыбалки азартно покрикивал: «Давай ребята! Давай! Идет, голубушка, идет!» Мои руки ломило от напряжения, спина окаменела, а сеть бесконечной лентой все тянулась и тянулась из моря. И вдруг к своей неописуемой радости я увидел что-то серебристое, упруго бьющееся в сетях.
 Это была крупная рыба. Мы волокли сеть на берег, а она шевелилась и горбилась от мечущейся в ней рыбы и казалась каким-то фантастическим живым существом, выползающим из моря.
 Впервые я видел такое рыбное богатство: крупные подлещики били черными хвостами о мокрый песок, и жадно хватали ртами воздух. Зеленоватые угри с ослепительно белым брюхом, извивались как змеи. Вся морская живность цеплялась за жизнь, и молило о глотке воды, и только желтовато-серая камбала плоским блином безразлично распласталась на песке.
 Рыбаки выбрасывали добычу из сети, а мы собирали ее в мешки. Особенно трудно было брать угря: чем сильнее пытаешься его схватить, тем стремительней он выскальзывает из рук. Но все же через несколько минут весь рыбный урожай был собран, и лодка опять отправилась в море, и опять громогласный майор командовал гребцами.
 В следующий раз, когда лодка опять возвращалась к берегу, часть солдат вынуждены были покинуть рыбалку —их ждала боевая учеба. Выход из положения нашел замполит.
 Он предложил прицепить трос к «ЗИЛу» и тянуть сеть с помощью мощного тягача. Идея всем пришлась по вкусу и особенно мне: второй раз тянуть тяжеленную сеть своими руками было сомнительным удовольствием .
 Так мы и поступили. ТЗМ-ка(транспортно-заряжающая машина) глухо урча, подползла к краю моря, а нам пришлось скинуть солдатскую форму и залезть поглубже в воду, чтобы перехватить трос сети и привязать его к автомобильному тросу.
 Изо-всех сил прижимая трос ко дну, чтобы рыба не смогла уйти из сети, мы начали подтягивать ее к берегу. Через минуту нам на помощь пришел тягач. Включив самую пониженную передачу, водитель медленно двинул «ЗИЛ» вперед.
Все повторилось как и в первый раз. Так же медленно поползла тяжелая сеть. Мы все так же прижимали трос ко дну, опытный громогласный майор все так же руководил подчиненными, а плененная рыба неумолимо приближалась к берегу.
 Вскоре мы опять разбирали живое серебро лещей и крупных темно-изумрудных угрей. Рыбы уже было достаточно, чтобы завялить лещей и закоптить угрей для всего личного состава да еще передать рыбацкий гостинец в штаб бригады.
 В тот день на обеде в солдатской столовой мы с Тустановским, съели столько всевозможной рыбы, сколько, наверное, не ели никогда в жизни.
 Большую ивовую корзину, наполненную рыбой и укрытую свежей травой, мы привезли в штаб. Часть рыбы, я отдал моим товарищам по взводу, а часть нашим политотдельцам. Так что довольными остались все, кроме Тустановского, который еще долго, чертыхаясь, отмывал пол в «Уазике», насквозь терпко пропахший балтийской рыбой.
Вентспилс, июль 1970 г.

«Мититеи для меня всегда праздник...!»
; Илья Олейников – один из создателей и авторов
; телепрограммы «Городок» родился и почти двадцать лет прожил в Кишиневе. Поэтому неудивительно, что его любимое блюдо родом из южных краев – это молдавские мититеи.
; Я их просто обожаю. Могу съесть невероятное количество, – признается артист, – хотя обжорой себя не считаю. Для тех, кто не знает, что такое мититеи, поясняю – это такие колбаски из мясного фарша со специями, обжаренные в масле. Из рук умелого повара они выходят сочными и ароматными. Затем их посыпают зеленью, кольцами репчатого лука, чуть сбрызгивают уксусом и ....готово! Я уверен, кто хоть раз попробовал настоящие молдавские мититеи, – тот не забудет их вкус никогда.
 – Илья, но ты сам когда-нибудь что-нибудь пробовал готовить?
 – Да. В студенческие годы, обучаясь в Москве в Государственном училище циркового и эстрадного искусства, я для товарищей по общежитию готовил свое фирменное блюдо: «Картошечка, жаренная на воде». Почему на воде? А потому что на масло денег часто не хватало. И, говорят, получалось очень неплохо. После моей картошечки многие выбились в известные артисты.
 – Я понимаю, что мититеи для тебя всегда праздник, но чем ты питаешься в повседневной жизни?
 – Как ты знаешь, жизнь «городошников» почти сродни цыганской: гастроли, концерты, поездки по городам и весям России и СНГ. Поэтому с Юрой Стояновым – тоже южанином, он родом из Одессы, кстати, большим любителем всяческой морской живности, будучи на гастролях питаемся в ресторанах. Деваться некуда. Только дома и отъедаюсь.
 Ирина – моя жена, отменная хозяйка. Родом она из Украины и прекрасно знает русскую и украинскую кухню. Так вот, когда я приезжаю с гастролей, где очень скучаю по домашней пище, редко что из ее разносолов остается на столе. Не смотрите, что я худой – отсутствием аппетита не страдал никогда.
 – Илья, чтобы ты хотел пожелать читателям ?
 – Друзья! Читайте и запоминайте рецепты. Может быть когда-нибудь лучших из вас пригласят шеф-поваром в какой-нибудь престижный ресторан, и вы приготовите для меня настоящие молдавские мититеи! Рецепт я вам сейчас дам.
Рецепт от Ильи Олейникова:
Берем 400 грамм говядины, делаем фарш вместе с репчатым луком, куда добавляем немного соды и минеральной воды. Сбиваем фарш и выкладываем в виде колбасок, обваливаем их в муке и жарим на подсолнечном масле. Затем на 5-7 минут ставим в духовку и доводим до готовности. Параллельно обваливаем в муке и жарим во фритюре нарезанный кольцами репчатый лук до золотистого цвета.
Готовые мититеи приправляем специями, обсыпаем зеленью петрушки, обкладываем жареным луком и сбрызгиваем уксусом. К мититеям, в качестве гарнира, необходим консервированный зеленый горошек.
Если мититеи готовим на гратаре, в фарш добавляем немного крахмала. Приятного аппетита! 
Петербург, 1997г.

Мао и его друзья
Чтобы вы сказали, если бы в вашей съемной холостяцкой квартире вдруг появились незваные гости. Наверное, ничего хорошего. А если эти гости – маленькие серенькие да еще и противно попискивают, постоянно что-то грызут, чем-то шуршат, весело возятся, не обращая абсолютно никакого внимания на основного квартиросъемщика? Так тут вдвойне ничего приятного!
Местом своего обиталища мыши выбрали огромный старый шкаф, намертво впаянный в угол моей и так небольшой комнаты.
Никто не мог точно сказать какого цвета был многоуважаемый шкаф в молодости. В мою бытность хозяином этих апартаментов он был окрашен в какой-то блеклый серо-желтый цвет и я не без оснований подозревал, что именно этот цвет так приглянулся моим незваным соседям.
А может быть моя домохозяйка тетя Шура, у которой я, молодой учитель, снимал этот угол, когда-то в давние времена хранила здесь дефицитную кукурузную муку?
 Кстати, из нее она прекрасно готовила аппетитную золотистую ароматную мамалыгу, которую я с большим удовольствием поглощал, когда приходил голодным после уроков.
Не знаю, но очень подозреваю, что остатки этого дефицита когда-то и привлекли мышиное племя сюда, под сень гостеприимного шкафа, и помогли взрастить не одно поколение серых беспокойных и вечно что-то жующих комочков.
Конечно, спать они мне не мешали, потому, что когда я засыпал, то меня можно было спокойно вынести из комнаты вместе с кроватью, дело не в этом, но у меня постоянно пропадали съестные припасы! А терпеть, хоть и мелких, но воришек рядом с собой – это было выше моих сил!
И я решил: пусть даже все натуралисты, зоологи, экологи и «зеленые» всего мира назовут меня варваром, но я избавлюсь от непрошеных соседей! Я поделился своими мыслями с тетей Шурой, которая тоже, оказывается, много лет безуспешно боролась с серыми самозванцами.
Она меня горячо поддержала и даже дала какое-то бурое комковатое вещество, с довольно неприятным, если не сказать больше, отвратительным, запахом.
 – Как только они лизнут этой отравы, – уверено убеждала она меня, – так через пять минут откинут копыта!
Где тетя Шура нашла у мышей копыта, для меня осталось загадкой, но мне показалось, что они их откинут от одного лишь запаха этого лакомства.
Однажды после обеда, решив что настала пора действовать решительно, я собрал остатки своего скромного обеда и смешал их с бурым отравляющим веществом. Вырвав из тетрадки листок в косую линейку, я палочкой тщательно перемешал мышиную снедь и полез под необъятный шкаф, пристраивать свое угощение.
Весь вечер под шкафом шла какая-то возня, оживленное попискивание. Казалось, мышата отбивали друг у друга лакомые крошки. К ночи возня закончилась и под шкафом все затихло, а меня стали одолевать угрызения совести: а может не надо было трогать соседей? Ну живут себе и живут, а что малость подворовывают, так не одни они такие! Вот, например, наш школьный завхоз— ловкач Михалаке им сто очков форы даст!
С такими беспокойными мыслями я, завернувшись в одеяло, попытался уснуть. Но вдруг отчетливо представил себе маленького мышонка, уткнувшегося остреньким носиком в пыльный плинтус, закатившего бусинки глаз и скорчившегося в неестественной позе. Мне стало стыдно и я, повернувшись на другой бок, уснул.
Ночью на меня навалился ужасный сон: сотни маленьких серых комочков цепью двигались к моей кровати. В лапках у них что-то поблескивало. Они неотвратимо приближались, их кольцо сужалось, обступая мою широкую панцирную кровать. Теперь я отчетливо мог разглядеть, что они шли с маленькими чайными ложками наперевес. Они доверху были наполнены ядовитым бурым веществом находчивой тети Шуры.
Вот передовые мышиные цепи уже карабкаются по ножкам кровати к моим ногам. Я пытаюсь сбросить их вниз, но ноги и руки словно налились тяжеленным свинцом и я не могу ими пошевелить. А маленькие длиннохвостые твари уже ползут по одеялу, приближаются к моему лицу… Я напрягся из последних сил, рванулся, словно разрывая невидимые путы, и… проснулся!
В окошко заглядывала бледно-сиреневая луна, которая явно ждала чем весь этот кошмар закончится. Я медленно приходил в себя, словно оттаивая от пережитого жуткого сновидения и с трудом соображая, что это был всего лишь сон.
Трезвые пунктуальные часы на стенке показывали пол шестого утра. Спать уже не хотелось. Да и кому будет приятно, уснув, вновь встретиться с мышиным войском пусть даже во сне.
Мучимый раскаянием и любопытством, я полез под шкаф-мастодонт и вылез оттуда весь в пыли и с раскрытым от удивления ртом: ароматное ядовитейшее вещество лежало целехоньким, а аппетитные крошки были съедены все до одной.
И опять весь вечер под шкафом было ужасно шумно: мыши забавлялись тем, что катали из угла в угол грецкий орех, словно гоняли в футбол, и каждый забитый гол сопровождали радостным писком.
Я с трудом уснул, а утром нашел на столе обглоданный кусок булки и жалкий остаток засохшей колбасы, все что осталось от трехсот граммов отличной «Докторской»!
 – Нет! – подумал я, лишенный завтрака. – Это вам так просто с рук не сойдет! Я найду средство утихомирить этих мышиных хулиганов!
Долго думать мне не пришлось: моя пытливая мысль тут же предложила мне простой до гениальности выход— надо завести кота!
Кандидат на борьбу с моими врагами был тут же найден. Я, по бартеру, одолжил у соседей молодого кота со странной кличкой Мао. Взамен я должен был подтянуть по русскому языку дочку соседей – пятиклассницу Мариору.
Я бережно принес Мао в свою комнатушку и опустил на пол. Кот театрально выгнув спину, с любопытством заезжего гастролера, мягко прошелся по комнате и запрыгнул на кровать, явно почувствовав себя здесь хозяином.
Мао был совсем молоденьким котом с рыжей полосатой спинкой и белоснежным сытеньким брюшком. Ничем особенным от своих соплеменников он не отличался, разве что странным носом: одна половина его была розовой, другая – черной. В его ярко-желтых, с ленцой, глазах читалось всегдашнее постоянное желание хорошо поесть и вдоволь сладко поспать.
Я занялся проверкой тетрадей, а Мао, не теряя времени, уткнулся своим разноцветным носом в одеяло и уснул. Часа через два я закончил свои учительские дела. А наши общие враги это время тоже использовали по назначению. Они что-то молча перетаскивали, скорее всего, какие-то камешки, палочки или жердочки.
Мыши явно строили баррикаду, чтобы не пустить Мао в свое зашкафное царство, и, готовясь подороже продать свои мышиные жизни. Они хотели подольше подышать родным воздухом своего угла, пахнущего сыростью и паутиной. Что делать! Воздух родины не выбирают!
Наконец проснулся и Мао. Он открыл затуманенные остатками сладкого липкого сна желтые глаза, потянулся, став сразу в полтора раза длиннее, и что-то нечленораздельно мяукнул. Потом, явно что-то учуяв, резво срыгнул с кровати и метнулся к столу.
Он резонно рассчитывал получить какой-нибудь вкусный кусочек типа куриного крылышка. Мао не ошибался, так как сегодня на обед меня была половина отварной курочки, оставленной мне сердобольной тетей Шурой.
 – Нет, дорогой, – остудил я его пыл, вежливо отпихивая от стола ногой, – сегодня у тебя на обед и ужин будет только диетическое мышиное мясо!
Наши серые соседи, ничуть не встревоженные пробуждением кота, не замечали или делали вид, что не замечают присутствия Мао. Тот в свою очередь делал вид, что не замечает их. Говоря языком дипломатии, между враждующими сторонами соблюдался паритет.
Мне такое положение дел было явно не выгодно, потому что на завтрак я купил голландского сыра и любимой копченой колбасы «Московской» и не хотел чтобы у зловредных грызунов ночью состоялось бы очередное пиршество за мой счет.
Я взял, трущегося вокруг стола Мао за шкирку и подтащил в шкафу, рассчитывая, на то, что в нем, как только он учует мышиный запах, сразу же проснется древнейший охотничий инстинкт и он займется своим непосредственным ремеслом.
Но я слишком плохо знал Мао. Поте0ревшись боком об угол этой мышиной бастилии, он самым бессовестным образом отступил под мой стол, где уютно расположился на моих домашних шлепанцах.
Было ясно, что мыши его сейчас абсолютно не интересуют. К несчастью, это понял не только я, но и длиннохвостые любители чужого съестного. Их радости казалось не было границ: не знаю, чем они занимались за шкафом, но там стояла такая кутерьма, что бедный деревянный мастодонт ходил ходуном, как корабль при трехбалльной морской качке.
Я встал изо стола, сгреб Мао в охапку и посадил на шкаф. Он даже не повел своими остриженными усами, словно всю свою кошачью жизнь провел на камбузе океанского лайнера и его можно удивить только штормом в двенадцать баллов.
Тогда я ссадил бездельника со шкафа, достал веревочку, один конец которой обмотал вокруг его трусливой шеи, а другой за выступ шкафа. Теперь Мао был на своем боевом посту, хотя и против своей воли.
Мыши притихли, удивленные постоянно маячившей недалеко от них фигурой кота. Но это затишье длилось недолго. Грызуны оживились вновь, видимо, приняв живого Мао за картонную фигурку кота, на которую смешно даже обращать внимание, а не то что бояться!
Наиболее нахальные высовывали свои остренькие седенькие мордочки, смешно таращили на Мао возбужденно блестящие бусинки глаз и пронзительно пищали, тыча носами в сторону привязанного кота.
Статуеподобный Мао проявлял чудовищную выдержку, хотя его желтые глаза метали в сторону мышей раскаленные ненавистные молнии, и если бы его враги были поближе, наверняка, кого-нибудь из них эти молнии пронзили бы насквозь.
Сбежать со своего поста коту не позволяла крепкая веревка, и тогда он решил напугать своих серых оппонентов звериным рыком. Он весь напрягся, раздулся как барабан, чтобы извлечь из себя нечто подобное тигриному рычанию, но из его маленькой розовой пасти донеслось лишь какое-то слабое шипо-хрипение.
Чего было больше в этих звуках— угрозы или мольбы о помощи, я не знаю, но мыши расценили эти звуки как кошачьи сигналы о капитуляции. Они дружно и весело запищали на разные голоса, а некоторые даже покатились от радостного возбуждения на спинки, задрав вверх бледно-розовые лапки.
Такого позора Мао выдержать не мог. Скорее всего он, решил покончить с собой. Судорожно мотая головой он все плотнее наматывал на шею веревку, и если бы я вовремя не вмешался, то кота ждал бы позорный трагический конец на глазах изумленно-радостных врагов.
Конечно, такой финал не входил в наши совместные планы и я быстро освободил Мао от неожиданной удавки. Мыши под шкафом затихли и напряженно наблюдали за всем происходящим за пределами их территории.
Не знаю что произошло в мышином царстве. Может быть его обитатели были поражены стойкостью Мао, а может быть поняли, что с таким отчаянным котом им никогда не справиться и лучше с ним дружить на расстоянии, но с того памятного вечера они исчезли из подшкафного пространства.
 Скорей всего в поисках лучшей доли они перебрались в обширный амбар тети Шуры. Ведь он всегда был завален всякими вкусностями типа зерен пшеницы или кукурузы, а, может быть, вообще подались в соседний двор. Я не знаю, но Мао долго ходил героем и получал от меня лакомые кусочки в виде колбасных шкурок, куриных косточек или жаренных рыбьих головок.
Но порой мне кажется, что мыши просто пожалели Мао и спасли его от позора, ночью ретировавшись с насиженного места. Ведь кто из нас, людей, знает какие законы и порядки царят в их мышином царстве! Это даже котам неизвестно... Лозово, 1970 г.
 Музыкант
Лауреату Московского международного конкурса пианистов имени П.И. Чайковского Ли Шикунь посвящается.
Он был музыкантом. Был. Нет, он не умер, он жив. И звуки живут для него своими цветами и легкостью. Живет этот мир звуков такой стихийный, но такой покорный ему раньше. Раньше….
Черно-белая лестница клавиш. Пальцы касаются их легким движением, звуки рождая. Теплые мягкие звуки, как голубые струи дождя, падающие в бирюзу его родного теплого моря, которое самое ежеминутно рождает звуки.
 Это море, волны которого поют словно струны. Может быть, именно они разбудили в его душе спящую музыку, и он стал музыкантом. .Его рояль рыдал и пел. Звучал и тоскливо и звонко, кричал и звенел, рвался в бой и гудел набатом. Он был его душой.
На востоке всходит солнце. Золотым огнем полито море. Серебром блестят чешуйки волн. Небо сине и бездонно. Над Китаем всходит солнце. Солнце это нежно греет и ласкает зелень риса, изумрудные побеги, поле, полное водою, и затихшие спокойно дремлющие, как в колыбели, мандариновые рощи. Солнце светлыми руками охватило деревушку, где под рисовой соломой мирно дремлют стайкой фанзы.
Над Китаем всходит солнце. Это солнце тьмы не гонит. Черной ночью над Китаем страх висит… Железной лапой губы сжаты у рабочих. Руки сжаты. Хунвейбины, цзаофани в этой тьме – в своей стихии. Эти «красные смутьяны»…..
Красные? Ведь это символ жизни, цвет борьбы и цвет победы. Это знамя революций, это искры сердца Данко, разорвавшие мрак ночи.
Нет, вы черные смутьяны! Вас родила сила мрака, вы черны, как цвет сутаны инквизиторов, сжигавших на кострах средневековья человеческие мысли….
Над Китаем всходит солнце. Солнце красное. Солнцеподобный Мао. Человек подобен солнцу! Нет, пожалуй, ярче солнца, если сомкнуты глаза у великого народа. Если старческой рукою, раскрывая свой цитатник, он читает о культуре, день рождения которой скрыли тысячи лет жизни…
Он читает о культуре.… На лице его играет красноватым отражением пламя от костров Тяньаньмыня, где горят горою книги, где дикарь сжигает мысли, топчет чувства, душит знанье.
Небо черное без звезд, осыпающих обычно ярким жемчугом весь пролог влажно-бархатного неба. Свет луны тревожно-бледный тает от тяжелых низких тучищ, громоздящихся неловко на огромной чаше неба.
Ветер путается в шапках темнолиственных деревьев и упругим злым дыханьем он раскачивает ветви, и деревья будто стонут, изгибая свои спины, будто жалуются людям на холодный мрачный ветер.
Люди спят. Им не до ветра. У людей свои заботы. У одних заботы – радость, у других заботы – горе. А у третьих есть забота – камнем давит, гложет сердце. Это черная забота: сеять горе, страх посеять.
Вот идут они украдкой, грязной тенью по дорогам, ветер шум шагов скрывает, ночь их лица маской прячет. Вот и дом на все похожий. Он похож на все снаружи, а внутри живут здесь звуки, и аккорды громко спорят и журчат ручьями пьесы.
Ты склонился над роялем. Пальцы, клавишей касаясь, создают кипенье звуков. Мягким бархатом рокочут над тобой басы тугие, серебром, блестящим звуков весь обсыпан воздух комнат…
И заслушались деревья, за стеной прильнув к окошку, и пьют звуки, словно влагу. И цветы, качаясь, водят под окном свой яркий танец. Голубым огнем пылает, широко раскинув крылья, в темноте горя надеждой и отбрасывая полночь, гениальная соната.
Тени встали. Тени сжались от ударов мощных звуков. Как бичи они хлестали по трусливым серым лицам. Вот пригнулись, и, как змеи, извиваясь, поползли они к той двери, за которой полыхало, все сильнее разрастаясь и сжигая серость ночи, пламя ярких, мощных звуков.
Дверь, не скрипнув, отворили, и, подкравшись будто волки, на плечо рукой свинцовой оперлись… Затихли звуки. Оборвались, словно струны.
Шепот злой: «Ты все играешь? Проповедуешь искусство буржуазных музыкантов? Покажи нам свой цитатник? Где он? Ты не чтишь вождя народа? Ты, наверно, не читаешь, что сказал он о культуре… Время нет. Ты все играешь….»
Шепотком змеиным голос расползается по стенам: «Ты в Москве забыл, наверно, про великие идеи нашего Мао Цзэдуна. Там играл ты на потребу хитрым ревизионистам, буржуазным отщепенцам…»
Слюни брызжут. Хищным светом, желтизной сверкают глазки, мелкой дрожью весь трясется, нервно дергаются руки, и лицо злорадством дышит, фанатичной дикой злобой.
«Но не думай, мы заставим тебя вспомнить про великие идеи о культуре и свободе! Освежим твою мы память!»
Знак рукой и те, другие, что стояли, как гориллы, молчаливо и угрюмо, как тисками руки сжали и рванули их за спину.
Ты молчишь. Глядишь упрямо. На глаза смолистой челкой волосы твои упали, а в глазах прочесть не трудно, что не станешь на колени, и молитвы петь не будешь ты тому, кто душить знание. Кто «ученье» о культуре изобрел во вред народу.
Не боится черных теней, тень растает и исчезнет, и пускай не ждут ответа, кто пришел испуг увидеть на его лице открытом…
Вот они рванули руки…. Положили их на крышку замолчавшего рояля. Эти руки, как на плахе. Сильные, тугие пальцы, чуткие, сейчас немые… Вот сгрудились. Зло смеются и глаза налиты кровью. Взмах короткий. В руках молот. Опустился, словно коршун, на безмолвную добычу….
Молнией сверкнула боль. Обожгла, рванула сердце! Как расплавленной смолою в миг облили обе кисти.
Крик! Два крика! Крик души и крик рояля! И по черной крышке-плахе заструился, капнув на пол и на белое безмолвье молчаливых грустных клавиш, алый пламень теплой крови…
Ты один. Без жизни руки. Мир без звуков, мир без красок, без цветов и без улыбок. За окном восходит солнце. Мягкие лучи ласкают исковерканные пальцы….
Ты не сломлен, не испуган. Ты еще зарю увидишь над своей страной великой, и издаст лавину звуков твой рояль, как ты, свободный!
Бельцы, 1967г.

 Бессмертный свет одуванчика
Светлым, теплым и прозрачным октябрьским днем, махнув рукой на все дела, я выехал из Кишинева в наш садовый кооператив «Ореховая роща». Этот оазис пригородного садоводчества был назван в честь настоящей ореховой рощей, когда-то бывшей промышленной плантацией, а теперь заброшенной и поросшей молодым лесом рощицей.
Откровенно говоря, копаться в земле в этот бархатный осенний день мне не хотелось, и я, даже не заходя на участок, двинулся прямиком в лес, чтобы отдохнуть от всех и вся.
Неторопливо шагая и полной грудью вдыхая чистейший воздух, я вскоре вышел к небольшой лощинке. Осень уже вплела в зеленые косы берез желтые пряди старости, а в низине, где ручеек образовывал маленькую уютную заводь, росла сочная густо-зеленая трава. Рядом склонилась задумчивая раскидистая ива.
Солнечный свет гулял по ее узким листьям, и они были похожи на маленькие серебряные лучики. Осень уже буйствовала безраздельно, облив лес всеми цветами радуги.
Блекло-зеленой, словно выцветшей краской облила листья орешника, а резные листья клена, наоборот, стали медно-красными, цвета остывающего металла, или медово-желтыми, как майский мед…
Почерневший, чуть подернутый изумрудным мхом, притягивал взгляд ствол старой сливы. Во всей красе раскинулся куста шиповника, с побитыми желтизной узорчатыми листьями, и манящими багряными плодами, к которым трудно было подобраться, не оцарапав до крови руки…
Но когда ты осторожно проберешься пальцами между грозных колючек и сорвешь мягкий, спелый, бордово-красный продолговатый плод и положишь его в рот, то по небу приятно расползается ароматная кислинка. И долго еще будешь рассасывать ягоду, покуда не доберешься до шершавых, занозисто-колючих семян…
Опушку окружают высоченные тополя, листья, которых уже в большинстве своем пожелтели, но некоторые еще не хотят сдаваться осени, поддразнивая ее ярким зеленым цветом.
Лес словно преобразился: весь оделся по изысканней и побогаче, встречая хозяйку-осень в своих лучших нарядах: малиновых, золотистых, светло-коричневых, изумрудно-зелены хлистьях.
Я иду неторопливо, стараясь внимательно присмотреться к тому, что происходит вокруг. Вот на зеленой еще пока акации, все еще празднующей лето, под ветром, как детские волчки, стремительно вращаются в воздухе уже высохшие коричневые стручки-плоды.
 Из их раскрывшихся половинок на землю валятся мелкие черные семена, чтобы на будущий год дать жизнь буйным молодым побегам, которым только через много лет предстоит стать душистой красавицей-акацией.
А вот на почти невидимой паутине зацепился за веточку крошечный, с серебристыми мохнатыми лапками, паучок-путешественник. Куда его забросит очередной порыв ветра, и какая судьба ждет отважного искателя приключений, не знает никто. И таких невесомых паутинок сейчас по лесу летают тысячи. Бабье лето!
Под ногами мягкая зеленая трава, выставив кверху, как часовых, высохшие стебли, жмется ближе к земле, будто предчувствует приближение скорых холодов. Тени от деревьев при каждом вздохе ветра колеблются, и словно живые движутся по земле.
Посередине лощины, в окружении подтянутых акаций, слились в объятьях, как три брата, три ствола раскидистого грецкого ореха, с густыми зелеными шапками листьев. Они и не замечают осени, о пришествии которой, так усердно передают своими желтыми сигнальными флажками, как морским семафором, листья соседних кленов…
После долгих поисков, я, как по заказу, нашел возле каждого дерева по светло-коричневому ореху: крупному, гладкому и тяжелому. Да и то только потому, что они не были замаскированы опавшими листьями.
Орехи глухо треснули, сжатые моими ладонями, обнажив свою светло-янтарную сердцевину, пахнущую легким йодистым запахом. Мякоть была еще сыровата. В ней жили последние материнские соки дерева. Она чуть горчила, но на вкус была отменна!
Солнце в ослепительной короне своих лучей уже подкатилось к середине небосклона, когда я довольно далеко углубился в лес. Была удивительная осенняя пора, когда днем еще очень тепло, но уже ближе к вечеру чувствуешь, что лето безвозвратно ушло. От этого на душе становится немного грустно, словно здесь ты потерял что-то родное и близкое…
Теплый ветер играет листьями деревьев и они, наверное, чуть слышно шепчут ему быстрокрылому, о том, что уже не за горами холода и первые морозы, и что они, листья, его любимые дети, доживают последние зеленые теплые дни.
Скоро закружит в воздухе, под холодным ветром, прощальный лиственный хоровод и упадет желто-коричневым ковром на еще теплую землю. Прольют на него свои холодные слезы ноябрьские дожди, согнут в сухие шуршащие трубочки первые морозы и бережно укутает их мертвую плоть белым пушистым покрывалом снег…
Я повернул по тропке направо, и вдруг, за редкой изгородью кустарника, среди мертвенно-коричневых сухих листьев, увидел ярко-оранжевый, радостно смеющийся цветок одуванчика.
Он тянулся прямо к солнцу. Над ним, замысловато пританцовывая, кружила пчелка. Он жил, и словно смеялся над осенью, которая не могла ничего поделать с его неуемной жаждой жизни.
Он был молод, красив и беспечен! Цветок вызывающе хватал своими мягкими лепестками теплый солнечный свет, покачивался на ветру и не думал покрываться белесым старческим пухом.
И я вдруг представил себе, что назло простуженной декабрьской поземке, трескучим морозам одуванчик будет цвести и дальше. Сбросит с себя мертвые цветы пушистых холодных снежинок, и останется до весны жить среди снегов маленьким живым комочком солнца …
Тропинка звала меня вперед, петля среди корневищ старых орехов, то, исчезая под ворохом разноцветных листьев, то вновь появляясь. Я сделал несколько шагов вперед, но не утерпел и оглянулся.
Одуванчик золотым огоньком горел в пожухлой траве, жадно целовал солнечные лучи и казался бессмертным, как само солнце, которое катилось дальше на запад. Вслед за ним пошел и я, унося в своей душе нечаянную радость от встречи с волшебным осенним лесом и золотым одуванчиком.
Ореховая роща. Село Криуляны.1990 год

Корнюшкина страсть
 Корнелий, или, как мы называли его в группе, Корнюха, был невысокий, улыбчивый парень. Он пришел на первый курс филфака местного педагогического института после службы в армии, и кто-то не то в шутку, не то всерьез сказал, что у него голливудская улыбка. С тех пор он стал часто улыбаться, чаще всего не к месту.
 Например, когда стоял в кабинете декана и внимательно выслушивал его начальственные распекания. И в самый неподходящий момент, очень неожиданно для декана и для самого Корнюшки, на его лицо сваливалась белозубая, беспечная улыбка, что придавало декану силы еще минут на десять.
Кроме этой странности часто бывать в кабинете декана и улыбаться улыбкой херувима, у которого выщипывают райские перышки, у Корнюшки была другая, более сильная страсть — он любил мотоциклы!
 Не подумайте, что какие то там М-1-М или «Ковровцы». Нет! Корнелий был человеком больших страстей— он любил «Яву». Да, эту почти воздушную, блистающую никелированными боками красавицу, быстроходную и неуловимую как папиросный дым в декановском кабинете.
 Но чтобы стать счастливым седоком на этой красавице, вмещающей в себя резвых 18 лошадиных сил, ему нужно было всего-на всего 730 рублей! И тут перед ним замаячил извечный вопрос всех поколений— где взять деньги?
 Но для изобретательного ума поклонника мототехники не существовало решительно никаких препятствий. Его немыслимо богатейшая фантазия и на этот раз не подвела своего хозяина. Она как-то просто и даже как-то по обыденному шепнула своему хозяину: «Угони!»
 Но тут на борьбу с коварной страстью поднялась во весь свой невысокий рост, обогащенная знанием уголовного кодекса, корнюхина совесть. Она, может быть, и победила, очень может быть, но на помощь коварной страсти бросилась энергичная фантазия, для маскировки завернувшись в тогу технократии.
 Еще древние на заре туманного детства человечества говорили, что страсти правят миром. И хотя Корнелий не любил читать древних, они все-таки были правы. Итак, силы были слишком неравны: хрупкий бледно-зеленый росток совести был начисто затоптан копытами неукротимой, алчной страсти.
 Теперь он не мог без дрожи в коленях смотреть на порхающие мимо «Явы». А когда плод созрел—он должен упасть! И он упал! Историки вспоминают, что когда он упал на макушку физика Ньютона, родился великий закон, но когда под его ударом глухо, как чугунный казан, отозвалась корнюхина голова, то закон не родился. Более того — родилась мысль явно преступающая закон.... Как видите плоды бывают разные.
 И вот наступила черная ночь. Она словно была окрашена сажей всех дымоходов и труб города. Она, эта ночь была чуть светлей мыслей Корнюшки, идущего посягать на частную собственность мирно спящих граждан. Спящим владельцам ярко-вишневых мотоциклов и в страшном сне не могло присниться то, что затевал студент.
 Еще раньше он приметил маленький гаражик, стоящий особняком в тени густых деревьев, скрывавших его от посторонних глаз. Корнюшке думалось, что сама природа защищает его.
 Он помнил мудрую тургеневскую мысль о том, что «природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник». И потому он входил в эту мастерскую как работник— со своим инструментом: маленьким ломиком и набором ключей для мотоцикла. Да, сейчас он чувствовал себя тружеником, потому шел шагом делового человека, знающего, что спешка и аврал вредят производству.
 Вот и гараж. Корнюшка, все-таки воровато оглянулся, замедлил шаг. Это скрученная по рукам и ногам грубыми веревками страсти, слабо шевельнулась корнюшкина совесть. Но его чуткий длинноватый нос уже учуял чуть пьянящий запах бензина.
 Там за железной дверью гаража, томилась его мечта, которую нужно было освободить. Он сделал решительный шаг. Совесть уже не шевелилась. Рогатый месяц на пустынном небе один с любопытством посматривал сверху на копошащегося у замка Корнюху. Но потом, вдруг спохватившись, испуганно забежал за тучку, словно не хотел стать соучастником преступления.
 Замок поддался довольно легко. Беззвучно отошла в сторону хорошо смазанная железная дверь, и Корнюшка остался один на один со своей мечтой. Он протянул руку и в темноте ощутил холодок металла. Нежно провел по крутому боку мотоцикла. Торопливо пошарил по карманам, отыскивая коробок. Несколько раз чиркнул, ломая спички, высек огонек. Испуганная тьма шарахнулась в сторону...
 Тщедушный свет спички осветил старый проржавевший «Ковровец» без колес и без фары. Он был весь затянут серой паутиной, обсыпан мягким слоем пыли. А на том месте, где стояла его мечта-красавица «Ява» осталось только небольшое масляное пятно.
 Да, слишком поздно понял Корелий, что за свою мечту надо браться чистыми руками. Ватные ноги с трудом вынесли своего хозяина из чужого гаража. В безлюдном небе хихикал молодой рогатый месяц. Старушки-звезды подслеповато щурились на одинокого маленького человека, бредущего по улицам спящего города.
 Много дней прошло с тех пор. И сейчас, идя по улицам, Корнюшка иногда оглядывается на проносящиеся мимо «Явы». Лицо его непонятно темнеет, глаза становятся странно печальными, белоснежная улыбка исчезает, словно испуганный паучок в своей щели, а руки он почему-то поспешно прячет в карманы.
Он долго следит глазами за этими вишневыми катафалками, в которых, наверное, навсегда погребена его любимая, но не сбыточная страсть к «Явам». Но страсть улыбаться у него осталась, Пусть лучше улыбается...
Бельцы, 1968 г.

 Наташе Шелест,
лучшей подруге моих студенческих лет

Танец
Мы в танце медленном плывем… Твои каштановые волосы до плеч густы и нежны. На черном бархате груди чуть пламенеет алый камень броши....
 И вдруг я увидел музыку, вернее цвет ее. Вот вздохи легкие органа струятся, словно голубое зарево и льются вверх, качаясь волной, бледнея, тая…
 На этом всплеске неба твоя фигура, очерченная словно кистью Рафаэля, контрастна и темна. Движенья наши плавны и тихи, как плавны и тихи движенья волн спокойной летней ночью, как тих и ясен свет огромных синих звезд, ласкающих волну…
Пусть рядом тени пар и тени на стене, мы в этом мире звуков и цветов, которые разлиты лишь для нас, для нас заметны и живут для нас, мы в этом мире лишь вдвоем с тобой….
  Мелодии туманной пелена, с отсветом свежей зелени и пахнущей сирени, видна моим глазам. Цветов нежнейших гамма и дымные клубы с малиновым светящимся отливом лишь танца фон. Все это как спокойная река, в котором мы с тобой, как будто две ладьи забытые плывем.
  Цвет музыки уходит, звуки гаснут, как гаснут подернутые пеплом головешки… Мелодия растаяла, растаял нотный снег… Глаза мои открыты. Прошли секунды. Секунды— это миг, секунды— это мир, открытый для меня волшебной силой звуков и цветов.
 Вот вспыхнул свет… Исчезли тени пар, и в голове еще клубится, как туман, и плещет тихо весь океан пропавших звуков.
Бельцы, ноябрь 1969 г.

  Валерий Суршков