Pravda

       Протасов отложил рукопись. Небрежно так отложил, почти бросил на темное дерево своего рабочего стола. Листы зашуршали по матовой поверхности. Образовался непривычный для этого кабинета беспорядок – Маша, секретарь Протасова обычно тут же избавляла от лишних бумаг, но сейчас ей в кабинете делать нечего - разговор слишком серьезный. Протасов почесал мясистый подбородок и спросил притихшего напротив Костина:
       - Алексей Владимирович, как-то непонятно мне, что с Вами случилось?
       Худощавый, в потёртых джинсах и старой футболке с надписью «Sex will save the planet», в свои тридцать пять, Костин походил на седовласого студента-бунтаря:
       - О чем, Вы, Михаил Федорович?
       - Об этом! – Протасов постучал толстым как колбаска пальцем по рукописи, скривив лицо в кислой гримасе, словно прикоснулся к чему-то отвратительному. – Об этом, о чем же еще. Как так случилось, что лучший документалист нашего издательства, умудрился написать… такое?
       И сделал неопределенный жест, растопырив ладошки над стопкой листов. Костин поерзал в кресле. Неудобные нынче эти новомодные штуки из Поднебесной - с виду богато и респектабельно скрипят искусственной кожей, а сядешь… на кухонной табуретке и то удобней.
       - А-а, Вы об этом… - скромно протянул Костин. – Света, простите, главред Михайлова мне говорила накануне, что рукопись сырая… думаю стоит обсудить правки…
       - Сырая? – Протасов покачал головой. – Светлана хороший редактор, но слишком дипломатичный в таких вопросах. Это, - он снова стукнул пальцем, - отличная книга, мастерски написанная книга, которую можно увлеченно проглотить за пару вечеров.
       Костин непонимающе глядел на Протасова. Вроде хвалит, а по глазам видно - готов сжечь рукопись и вытолкать автора прочь из кабинета.
       - Теперь, я Вас не понимаю, Михаил Федорович.
       - Вижу, что не понимаете! – Протасов выдернул испещрённый алыми пометками лист и прочёл – «…и Германов, и полковник Рябов, позже описывая события той ночи, оказались единодушны в том, что только высокий моральный дух, слаженность действий военнослужащих и офицеров позволили избежать бо;льших потерь личного состава. Потери со стороны… - … убитыми... раненными…» Что это?
       Костин долго молчал, пытаясь уловить ход мыслей Протасова. В издательстве он опубликовал три книги – роман и два сборника очерков. Роман сгинул на книжных полках среди макулатуры писанной прогрессивной молодежью, и на второй круг так и не пошел, а вот сборники имели успех. За пять лет три дополнительных тиража и одно переиздание – тогда, перед отправкой в печать, Костин и познакомился с Протасовым лично. Много говорили о современных писателях, но как-то не разглядели видимо друг друга, иначе к чему такие вопросы?
       Заскрипел проклятый кож зам:
       - Правда, Михаил Федорович.
       - Правда?
       - Правда – повторил Костин. – Документальная правда о тех событиях, со слов очевидцев и участников.
       В тишине, откуда-то из-под стола отчётливо слышался вой вентилятора в системном блоке.  За приоткрытым окном, где июльская жара в течение часа сменялась июльской прохладой шелестел ветер. А напротив, надсадно дышал Протасов, каждое лето страдающий от аллергии.
       - То, что документальная видно и не вооруженным взглядом. Сухая, какая-то на этот раз правда. Где же эмоции?
       - Германов был достаточно эмоционален, - Костин наклонился над рукописью, выдернул нужный лист.
       Протасов бегло просмотрел черные буквы, оставленные лазерным принтером и недовольно, покачал головой.
       - Эмоции есть, а правды нет!
       - Как же так, Михаил Федорович? Он же о себе рассказал, ничего не выдумывая.
       - Я об этом и твержу Алексей Владимирович, что случилось с Вашим чутьем? – зачитал вслух. – «…говорили до позднего вечера. Стемнело уже. Германов спросил:
       - Все как говорю напечатаешь?
       Я кивнул, объяснил, что не слово в слово – редактор все равно заставит подправить, но достаточно близко к тому, что сказано. Выпили. Германов сказал тоскливо, разглядывая хрустальную рюмку:
       - Когда вернулся, первое время, грешным делом, подумывал, что лучше было в цинке, с медалью «посмертно», на старое кладбище, где мать с отцом схоронены, чем слушать о ненужной войне, убийцах невинных детей, о рабском менталитете… Сколько ж они грязи на нас вылили!
       – Они? - спросил я.
       - Да все, кто пороха не нюхал, друзей по кускам не собирал, раненных, с осколочным, на себе не вытаскивал из-под огня. До сих пор помню запах бинтов, пропитанных кровью и потом – бинтовали как могли, как умели, а в медсанбате медсестры за это, слушали маты, когда бинты эти, с кожей… Кто не был там не поймет… Вот кто – они. Наши судьи, без права судить. Пацифисты, журналисты, певцы и писатели – все они. Те, кто считает себя человеком с большой буквы только потому, что не пошел убивать, не проливал кровь. Свою и чужую… а мы проливали. И не все вернулись. Я еще тогда думал, что только погибших уважают.
       - О мертвых принято…
       - Было принято, а через время грязь на всех полилась, без исключения. На Сашку Филина, который на «коробочке» раненных вывозил, на Юрку Бессонова… его шальная, насмерть, единственного в ту ночь. Судьба, та ещё ****ина - пуля в глаз попала. У многих за ночь по два три попадания в жилет, отметины на касках, а тут… Я к его матери ездил, деньги передать от нас, сослуживцев – не взяла, отдал его сестре, чтоб припрятала на черный день. Спрашивала мать Юркина – как он погиб. Честно сказал – Как герой! Не поверила. Плачет – по телевизору сказали, что там - не нужная война, сын в могиле, а соседи за спиной обсуждают, как солдаты, глупые и безвольные, на ненужной войне погибают… понятно мне сразу стало, для чего Бог, если эта бородатая сука и существует, оставил жизнь.
       - Для чего?
       - Чтобы правду рассказать матерям, сестрам, женам…»
       Протасов поднял взгляд.
       - Зачем, Алексей Владимирович, оставили этот диалог?
       - Эмоции, Вы же сказали, что слишком сухая правда получается без эмоций.
       - Не те это эмоции. Не в ту сторону заводят читателя. Вы же его, уважаемого читателя пытаетесь пристыдить, убедить в правоте подобных бредней.
       - Не моя это работа, Михаил Федорович. Я только записываю то, что мне рассказали. Читатель сам думать умеет.
       - Не позволительная роскошь давать читателю повод думать. Вы, как автор должны твердо убедить в правильной позиции. Единственной и непоколебимой!
       Протасов даже голос повысил, будто декламировать приходится перед большой аудиторией. Муссолини, вот кого он сейчас напоминал Алексею.
       «Старина Дуче в лучшие свои годы. Он ведь ещё молод? На вид слегка за сорок - стоило бы подумать о политической карьере».
       - Но у меня нет… хм, то есть я не вижу такую позицию правильной, и вообще пытаюсь избежать любой предвзятости, Михаил Федорович.
       - Предвзятости?..
       Конечно, Костин не обладал тем наивным представлением о своем творчестве, которым обычно любят на публику хвастаться коллеги по цеху. Напротив, он со всей ответственностью подходил к изучению всех фактов, о которых собирался рассказать, но прекрасно понимал, что без его собственного авторского видения никак не обойтись, потому всегда писал максимально отстранённо. Давал читателю простор. Свободу. А сейчас Протасов недвусмысленно даёт понять, что на горло этой свободе наступает тяжёлый сапог чужого мнения…
       - Я могу соврать читателю, но не в моих правилах врать тем, кому дал обещание рассказать их правду.
       - Что, Вы заладили. Правда-правда. Правда – это, то во, что поверят и не потребуют иной точки зрения, а тут получается. Ерунда, простите за слово, у на получается.
       - Если не секрет, что вы имеете в виду?
       Спрашивал Костин ради приличия. Жалел при этом, что не включил по привычке диктофон на смартфоне, как делал каждый раз при серьезном разговоре.
       - Рукопись нужно переделать.
       - Это я уже понял, - раздражённо сказал Костин, оглашая кабинет скрипом дерматина. – Для чего?
       - Для того, чтобы мне потом не пришлось изымать весь тираж и вносить правки себе в убыток. Такое объяснение, Вас устроит?
       - Значит борьба с инакомыслием?
       - Ну, что, Вы… - Протасов скуксился. – У нас уж тридцать лет нет совка…
       - Да ведь и я не про цензуру… - он махнул рукой за спину Протасова, где на свежевыкрашенной стене красовался портрет бессменного президента. – Я про инакомыслие, отличное от основной линии партии…
       Протасов покраснел, пальцы выбили на тёмном дереве замысловатый ритм. Мышцы лица при этом сокращались, выдавая разнообразные эмоции, словно по глади воды пробегала рябь. Он вдруг улыбнулся:
       - Вы случайно вчера не пили? Если да, так скажите честно. Наш вопрос можно обсудить в любое другое, подходящее…
       Костин не выдержал:
       - Я не пью уже несколько лет. Язва, Михаил Федорович, знаете ли.
       - Знаю, не понаслышке знаю. Мерзкая штука. Я, Вам, Алексей Владимирович искренне сочувствую, но рукопись нужно переделать и «линия партии», чтобы это не означало, тут не причем.
       - Деньги? – Костин устало выдохнул. – Хотите продать ложь за деньги?
       - Правда, ложь – к чему эти абстракции? Сегодня вы расскажете историю, завтра это – он ткнул пальцем в рукопись, - станет историей, а через пару десятилетий и вовсе, все забудут, как было на самом деле…
       Протасов осекся и покраснел ещё гуще. Костин поднялся, собрал рукопись, сминая листы в потных от негодования ладонях, принялся запихивать в обшарпанный портфель из темно серой кожи.
       - Вот потому, я не хочу уродовать ложью… нашу историю, да ещё и ставить свою фамилию под всем этим!!!
       Громко хлопнула дверь. Протасов шумно выдохнул, покосился на портрет президента, произнес загадочное «тьфунатэбэ!» и снял трубку телефона:
       - Маша?! Сообрази кофейку с лимончиком и соедини с редакцией.
       Посвистев, трубка ответила прокуренным женским голосом главного редактора:
       - Слушаю.
       - Света?! Костин встал в позу. Да, как ты и говорила. Все копии срочно под нож и выпускайте расширенным тиражом под именем… Что?.. Да, можно! Только по контракту гонорар обещай без учёта продаж... она один хрен в декрете. – Протасов хохотнул. – Будут ей деньги - дитю на пеленки, мужу на гондоны, чтоб сопливых зря не плодили… все отбой, жду верстки на «мыло».
       Улыбочка стала шире, когда Маша, обтянутая в узкое платье, голубое, под цвет наивных глаз, поставила кофе и вильнув роскошным тазом скрылась за дверью. Протасов плеснул в кофе добрых сто грамм коньяку, сладко сморщив физиономию хлебнул. Снова дёрнул телефон.
       - Марк?! Рад тебя слышать, земляк. Ещё держишь зло на Костина? Отлично. Сливаю тебе его с потрохами. Сделай все красиво. Чтоб потом не было ни у кого сомнений какой он пидорас и чего думает о родной России. Светка тебе передаст рукопись. Чего так вдруг я сменил позицию? Марк, родной, ничего вдруг не происходит. Правды, он, идиот захотел, а у меня заказа на правду сам знаешь не бывает. Только на прибыль… добро, жду.
       Протасов допил кофе и слегка осовевшим взглядом вновь покосился на суровое изображение президента. Пробурчал едва слышно:
       - И ты не вечный. На тебя тоже найдется своя правда! Деньги, они же, сука не пахнут, кто платит, того и музыка! Главное вовремя карман открыть поширше…