Запахи праздников

 
 В нашем тбилисском дворике кулинарный экуменизм процветал задолго до того, как это слово придумали умные люди. Песах заканчивался остатками гефилте фиш, рубленой печени и селёдки. Горы оставшейся мацы, докупленной отцом в грузинской синагоге, превращались Любтей и Клавой в бабку с антоновкой и фирменный «яурейский Наполеон».

Сразу после иудейских праздников начинались приготовления к христианским. Папа покупал у айсоров с Лоткинской горы сотню свежих яиц. Для их окраски — от жёлтого до светло-коричневого — месяцами собиралась луковая шелуха, которая хранилась в капроновых чулках.

Любтя умудрялась создавать на скорлупе шедевры дореволюционного импрессионизма. К ней намертво прижимались листья петрушки, кинзы и инжира, а фиксировалось всё теми же чулками-одиночками и опускалось в концентрированный отвар луковой шелухи.
У каждого времени и праздника — своя парфюмерная карта. Христианская Пасха пахла ванилью, лимоном и дрожжевым восторгом. Этот дух рождался в абсолютной тишине, бродил по закоулкам сознания и материализовался в нашем дворе в огромном синем эмалированном ведре.

Воды во дворе, справедливости ради, хватало всегда — мы пили её смакуя, прямо из-под крана. Единственный на всех, он торчал в самом центре, и таскать тяжести на кухню каждый раз было сомнительным удовольствием. Воду запасали в выварках и баках, а для кухонных нужд — в вёдрах. Отец специально купил синее эмалированное ведро, чтобы хоть как-то разрешить наш кухонный логистический кризис.
Но Любтя совершила дерзкий рейдерский захват имущества и даровала ему священный сан. В нём рождалось пасхальное Тесто.

Тесто было не едой, а одушевлённой массой. К ведру запрещалось приближаться на расстояние пушечного выстрела.
— Чтобы не сглазили! — шептала Любтя, крестя воздух и отгоняя от ведра невидимых демонов кулинарии.
Естественно, запретный плод требовал немедленного дегустационного тыка. Когда Любтя отворачивалась, я брала прутик от абрикосового дерева и с первобытным воем вонзала его в самый центр пузырящейся, дышащей массы.
Возмездие работало как швейцарские часы.
— В угол! — гремел отец.
— Но я всего один разочек! — взывала я к Конвенции о правах ребёнка, заливаясь слезами.
— Тем более, — философски отрезал папа. — Один раз — это проступок. Второй — рецидив. А осознанный риск — это уже характер.
Правда, уже через минуту Любтя вытирала мучные руки о фартук, обнимала меня и шептала:
— Иди уже, егоза... Никакие куличи не стоят того, чтобы детство в углу пылилось.
И я выходила на свободу, амнистированная запахом ванили, прощения и абсолютной, вселенской любви.

Когда тесто окончательно заполняло всё пространство синего ведра и, обнаглев, начинало переть «поперёк батьки» наружу, стартовало священное действо выпечки.
Весь двор накрывало цунами из ароматов лимона, ванили и какой-то загадочной, мистической пряности, название которой Любтя держала в строжайшем секрете. Куличи выпекались в каких-то промышленных, вселенских масштабах, оккупируя все полки и поверхности нашей небольшой кухни.

Мне казалось, что цукатов и изюма в Любтиных куличах было значительно больше, чем самого теста. Я работала главным вредителем — виртуозно выковыривала эти сладкие сокровища прямо из горячих боков.

Куличи строго делились по кастам. Маленькие, «пехотные» куличики мгновенно становились законной добычей дворовой босоты. Крупные, монументальные — предназначались для взрослых. Обиженным и обделенным не уходил никто.

Для дяди Васи Любтя с особым трепетом всегда оставляла самый высокий, статный кулич. А отец… отец отрезал свой кусок и неспешно макал его в коньяк. Эта аристократичная и глубоко греховная привычка досталась ему в наследство от моей бабули Ханы. Родившаяся в Польше, после войны и реабилитации она жила в Орше, у старшей дочери от первого брака с Кушниром. Именно там, во время наших редких поездок в раннем детстве, мне и врезалась в память эта её удивительная манера.

В преддверии Пасхи, ранним утром, когда ещё не пели петухи, Клавдя будила меня, надевала сшитое ею новое платьице с косыночкой и тащила еврейскую девочку в церковь — освящать яйца и куличи...

Утром мы набивали карманы крашеными яйцами, и начинались «битки». Дворовые шалопаи сходились на яйцебойные дуэли по суровым законам чести: разбивший чужой трофей забирает его себе.
Моя пасхальная карьера была серией сплошных дефолтов. Мои яйца бились первыми. Я стояла, размазывая слёзы и сопли, и смотрела, как подруга Сатик уносит мою треснувшую «петрушку».
Сатик упорно называла яйца «яичками» и с восторгом хвасталась, сколько ей удавалось разбить за утро. Взрослые при этом заходились гомерическим хохотом, а мы, дети, искренне не понимали, что смешного в анатомии. В детстве у слов ещё нет двойного дна, а мир пахнет исключительно тем, что лежит на тарелке.
Наш двор напоминал пчелиный улей, где люди прилеплялись друг к другу через дырявые заборы, общие пересуды и общие же столы.

В одном углу обитали молокане. Люди фантастической тишины, пахнущие сушёными яблоками и варёной пшеницей. Они жили небогато, но опрятно. Казалось, будто пыль на их подоконниках не заводится вообще.
Через два дома жил Василий Андреевич, он же Вась-Вась. Отец называл его «Розенталем матерного синтаксиса» — матерился дядя Вася как бог, с прологами и эпилогами.
Дядя Вася был добряком и запойным философом. Он пил так глубоко, что на дне каждого стакана неизменно нащупывал Достоевского. Он мог часами препарировать психологию Раскольникова, и только у нашей Любти хватало терпения слушать этот убойный кризис, густо перемешанный с «мать-перемать».

Визитной карточкой Васи была рыжая кошка Муська — вздорная особа, которая вопреки законам биологии обожала пасхальные куличи с изюмом.
— Муська — это интеллигенция, — наставительно произносил Вася, держа кошку как византийскую реликвию. — Она всеядна, как истинный мыслитель. Дура с сердцем и без ума — беда, но ум без сердца — это уже катастрофа.
На Песах Любтя с мамой готовила свою легендарную фаршированную рыбу. Рецепт был партизанским: в отличие от маминого классического варианта, Любтя добавляла туда свёклу и мёд. Эта рыба (которую я ненавижу по сей день) была вечным яблоком раздора двух хозяек. Но Муська дяди Васи считала её вершиной эволюции.

Мой старший брат Юрка шипел:
— Уйди, рыжая зараза!
Но Василий тут же подливал концептуального масла в огонь:
— Не зараза, Юрочка, а философский пароход. На запах этой рыбы кто только к вам не прёт, мать вашу, а ты кошку гонишь!

Вася, надо сказать, вообще дышал к нашей Любте неровно. Она делала вид, что увлечена исключительно замесом, но калитку в его сторону никогда не запирала. Любовь в нашем дворике вообще измерялась не вздохами, а открытыми дверями и лишним куском пирога.
Василий, к всеобщей нашей печали, ушёл неожиданно. Инсульт. Молча, без мата и без Достоевского.

В тот день во дворе впервые не пахло ни едой, ни махоркой — паводком хлынула пустота. Отец потерял лучшего собутыльника и собеседника, двор — свою энциклопедию.
Муська пережила хозяина ненадолго. Она просто легла на его любимую лавку и отказалась понимать этот мир без него. Когда Юрка хоронил её рядом с Васей, он впервые не ворчал.
— Теперь она не зараза, — тихо сказал брат, вбивая в землю две скрещенные палочки. — Теперь она просто Муська.
И вытер слёзы рукавом.

Запахи праздников — это ведь вообще не про кулинарию, да и, впрочем, даже не о самих праздниках. Это мощнейший магнит, который вытягивает из небытия тех, кого больше нет. Куличи шипят в духовке, молокане затягивают свои бесконечные псалмы, а Вася цитирует Фёдора Михайловича, закусывая фаршированной рыбой с мёдом.
Говорят, рай — это место, где всё идеально. Я думаю, рай — это просто наш старый тбилисский дворик. Где все живы, где пахнет ванилью, шашлыками на тонких веточках абрикоса, штруделем из кислых яблок и где абсолютно каждому хватает места за огромным общим столом.
Н. Л. ©