Запахи праздников

 

  Еврейский Песах заканчивался вместе с гефилте фиш и гефилте херинг. Мацы оставалось немало, и мы с удовольствием ели Любтин «яурейский НаполЁн» и бабку с антоновкой... А потом наступала подготовка к Любкиной и Клавкиной пасхе.

Всё начиналось с луковой шелухи: она тщательно собиралась и сушилась на кухне в капроновом чулке. Любтя умудрялась создавать на яйцах целые картины, прикладывая листочки петрушки и киндзы, а яркие пищевые краски приносила мама с кондитерского комбината «Мзиури».

Яйца детям раздавали для соревнований — на «битки». Правила были суровы: кто разобьёт чужое яйцо, тот и забирает трофей. Почему-то мои яйца всегда бились первыми. В отличие от моей подруги Сатик, я вечно оказывалась в проигрыше, с грустью глядя на свою треснувшую «петрушку» в чужих руках. Сатик называла яйца «яичками», чем вызывала гомерический смех у взрослых. Мы, дети, искренне не понимали, что их так смешит. В детстве слова ещё не имеют двойного дна, а мир пахнет только тем, что лежит на тарелке.

Говорят, время не имеет запаха. Врут. У каждого времени, как и у каждого праздника, — своя парфюмерная карта. Христианская Пасха пахла ванилью, лимоном и дрожжевым восторгом. Этот дух просыпался задолго до рассвета: сначала он рождался в тишине, потом начинал бродить — в воздухе, в мыслях и, наконец, в эмалированном ведре.

Любтя — моя няня, кулинарный гений и верховный судья моих детских грехов — замешивала тесто в огромном синем эмалированном ведре. Отец покупал его для бытовых нужд. Кран был во дворе, и воды на кухне вечно не хватало. Но Любтя рассудила иначе. Она даровала ведру «священный сан»: в нем рождалась Жизнь.

Тесто в нём было больше чем едой — это была материализованная тишина, превращающаяся в радость. К ведру запрещалось даже приближаться.

— Чтобы не сглазили, — шептала Любтя, крестя воздух, будто отгоняла невидимых демонов несдобного теста.

Но мы, дети, на веру принимали только то, что можно потрогать. Тесто росло, пузырилось, дышало — живая масса, стремящаяся к краям. Улучив момент, я тыкала в самый центр прутиком с абрикосового дерева, завывая от первобытного восторга.
Наказание было неизбежным.
— В угол! — гремел отец.
— Но я всего один раз! — взывала я к справедливости со соплями и слезами рекой.
— Тем более. Один раз — это проступок, второй — рецидив, а осознанный риск — это уже характер, — философски замечал папа.

Спустя минуту Любтя вытирала мучные руки о фартук и шептала:
— Иди уже... Никакие куличи не стоят того, чтобы детство в углу пылилось.
И я выходила на свободу, овеянная запахом ванили и прощения.

Наш двор был как пчелиное гнездо: соседи «прилеплялись» друг к другу через дырявые заборы и общие пересуды.
В одном углу — молокане. Люди тихие, пахнущие сушеными яблоками и вареной пшеницей. Они жили бедно, но так чисто, что казалось, будто даже пыль у них святая.

Через два дома от нас жил Василий Андреевич. Никто его по отчеству не звал. Для меня он был дядей Васей, для остальных — Вась-Вась или просто Вася. Отец считал его энциклопедией русского мата: «Розенталь в томах». Вась-Вась был душевный добряк и запойный. Он пил так глубоко, что на дне каждого стакана неизменно находил Достоевского. Вася настолько тонко разбирался в психологии героев Фёдора Михайловича, что мог о каждом рассказывать часами. И только у нашей Любти хватало терпения слушать эту философию, густо перемешанную с «мать-перемать».

Вася был запойным философом. Пил он искренне, экзистенциально. Его визитной карточкой была рыжая кошка Муська — вздорная особа, которая, вопреки кошачьей природе, обожала куличи с изюмом.
— Муська — это интеллигенция, — наставительно произносил Вася, держа кошку на руках, как драгоценную реликвию. — Она всеядна, как истинный мыслитель. Дура с сердцем и без ума — беда, но ум без сердца — это уже катастрофа.

На Песах, когда Любтя готовила свою легендарную фаршированную рыбу, Муська превращалась в полноправную хозяйку кухни. Мой брат Юрка, спасая пасхальные яйца с полок, шипел:
— Уйди, рыжая зараза!
Но Вася только подливал масла в огонь:
— Не зараза, Юрочка, а философский пароход. На запах рыбы даже молокане приходят, а ты кошку гонишь.

Вася «дышал неровно» в сторону нашей Любти. Она делала вид, что занята тестом, но калитку в его сторону никогда не запирала. Любовь в нашем дворике измерялась не словами, а открытыми дверями и лишним куском пирога.

Василий ушел неожиданно для всех нас, молча. Инсульт.
В тот день во дворе впервые не пахло ни едой, ни махоркой — только пустотой.
Муська пережила его ненадолго. Она просто легла на его лавке и отказалась понимать этот мир без него. Когда Юрка хоронил ее рядом с хозяином, он впервые не ворчал.
— Теперь она не зараза, — тихо сказал он, вбивая в землю две скрещенные палочки. — Теперь она просто Муська.

Запахи праздников — это не про еду. Это магнит, который вытягивает из памяти тех, кого уже нет. Куличи шипят в духовке, молокане поют свои протяжные псалмы, а Вася цитирует Достоевского, закусывая фаршированной рыбой.

Говорят, рай — это место, где всё хорошо. Я думаю, рай — это просто наш старый тбилисский дворик. Где всё живое, где пахнет ванилью, шашлыками на тонких веточках абрикосового дерева, где Любтя стряпает «яурейский Наполён» и штрудель из кислых яблок и всем хватает места за общим столом.

Запах — это самый короткий путь домой, когда дома уже нет на карте. Эти ароматы притягивают людей в мою память. Ведь жизнь — это не список дат, а шлейф тепла, оставленный теми, кто умел открывать калитку по любви.

Н.Л.©