Утки

    
       Сидеть в телеге лучше сбоку, просунув ноги в решетки под облучок, особенно если ехать по подсохшим после дождя следам гусеничного трактора — телега оживала, тряслась, тарахтела, скрипела и стонала на разные лады, а когда лошадь пускали рысью, то начиналось настоящее волшебство — все сливалось в общий грохот — дробный стук колес, лошадиный храп, бряцанье мятого ведра где-то внизу, и особенно неистовство нижней плахи, которая норовила выбросить тебя вон резкими толчками. Если же прочистить горло и выдуть длинное ааа-а — получалась наполненная былинной драмой и волей песня.

       До захода оставалось часа два. Теплый прозрачный воздух с влажными запахами, кряканье колхозных уток на другом берегу озерца, завешенном высоким забором из лоскутных неводов на суковатых столбах, незнакомые растения, стоящие гладкими прутиками прямо в воде, лужа на дне лодки, старые просмоленные доски, в нескольких местах просвечивающие — все захватило меня и я не мог сообразить, что нужно делать с длинной хворостиной, которую протягивал отец, — это была удочка, принесенная старым лодочником из избушки на берегу. Разноголосое далеко по берегу кряканье давало какое-то объяснение, что все происходит правильно, волноваться не о чем, птицам известно все об озерах, о всех дырках в бортах плавающих судов. Лодка оказалась коварна, как качели — когда стоишь на самом краю доски, она вдруг вывихивается в сторону — отец поймал меня за рубаху и усадил на носовую банку.

       Опускающееся усталое солнце горело на камышах, на ивовой рощице в устье реки, на блестящем мокром шесте в руках отца, которым он правил на корме. Я собрался уже было размотать свои снасти, но, поворотившись, остолбенел — в совершенном зеркале вода исчезла, глубоко вниз простиралось бесконечное небо с облаками и утками, с беззвучным кряком и почти отсутствующим воздухом. В полном безмолвии и верх, и низ — всё поместилось в бездонный хрустальный шар, в котором зависла наша убогая посудина и давала хоть и ненадежную, но все-таки опору. Я отпрянул, выпустил удилище, едва не выпал за качнувшийся борт, отцу тоже пришлось взбодриться — он просыпал махорку из наполовину свернутой цигарки, посмотрел на меня, достал из коробки вертлявого дождевого червя и показал, как его насаживают на крючок. Решив не смотреть в озеро, я занялся своим червяком, однако круговая бездна была настолько реальна, что и закрытые глаза не возвращали лодку на воду. Ничто не удерживало ее от бесконечного падения, но она продолжала висеть, немного подрагивая, когда отец забрасывал удочку. Что же можно поймать в пустоте, даже если наживка на крючке свежая и правильно насажена?

       Пустота протянулась во все стороны, но особенно разреженной она была под ногами, сразу за днищем, с этой же стороны жидко плескалась лужица — все, что осталось от озера. Понемногу я осмелел, стал поглядывать вверх, вернее, туда, где должен быть верх, замирая от ужаса подвешенного одиночества, которое оказалось неизбежным. Вот у водоплавающих не так — никакая мелочь не укроется от стаи и будет ею обсуждена — я же рассказать то, что увидел, не сумел бы и приблизительно, потому молчал, вцепившись в податливые борта, стыдясь таких неожиданных детских страхов.

       А отец смотрел на бездвижный поплавок и, казалось, не замечал никаких изменений вокруг, не видел, насколько сам мал и потерян, насколько мы оба уменьшились вместе со скамейками и удочками, пропали во времени. Снова закричали утки, груз нездешнего одиночества с новой силой прижал меня к старым доскам, никто не мог разделить со мной эту тяжесть, я не вправе на то рассчитывать, хотя бы потому, что нет ей названия, ничего похожего для сравнения. С утками ясно — они могут и летать и плавать, они много спорят прежде, чем принять какое-то решение, хорошо знают, каким бывает то, что названо небом. А тот, кто летать не умеет, небом называет лишь половину, которую видит выше горизонта.

       Если бы случилось это ночью, тогда звезды, хоть и далекие, обозначили границы возможного, а сейчас и измерять нечего, мы дрейфуем в бездонном синем нигде, в котором даже падение лишено смысла — сколько ни падай, никуда не упадешь. Зачем придуманы километры, тысячи километров, если ими невозможно измерить бесконечность?

       Не клюет. Но какая это жуть — вытягивать рыбу из ничего. Потом отпустить ее туда же. Нет, не отпустить, а опустить, отпустить — это значит признать рыбу рыбой, а ничего — частью общего нигде, рыба будет там плавать, но никаких частей нет, есть пустота с застрявшими в ней неведомым способом людьми, облаками, птицами.

       И все же я был рад, что попал в эту старую лодку, что утки снова сделали перекличку, а отец изображает равнодушие, хотя что-то за мной заметил. Скоро ему надоест безнадежно замерший поплавок, он оборотится к закату и скажет: «Пора!» Мы вернёмся на заросший осокой берег, по которому легко и весело бегать, загоняя лягушек в траву. Мы отдадим удочки утиному сторожу, заберемся в телегу и покатим домой. Солнце тогда уже коснется горизонта — тяжелое и красное, оно будет качаться в прядающих ушах нашего мерина, головы которого едва хватит, чтобы заслонить светило хотя бы наполовину.

       С той поры я заглядываю всякий раз в самую грязную лужу, чтобы вновь увидеть там проход в старую лодку.


Рецензии
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.