Шесть копеек

         Дорогу на реку я срезал через пустырь за поникшим от старости плетнем, где стеной стоял непроходимый лес из чертополоха, лопухов, полыни и прочих бурьянов помельче. Перешагнув плетень, я присел и стал разглядывать среди густых зарослей сводчатые звериные тропы, ведущие к покою, к защите от знойного полуденного солнца, к приторможенному времени в пыли и полыни. Выбрав пролаз с подходящим направлением, я пополз на четвереньках и тут же услышал неясные вопли – кто-то впереди в большом переполохе и треске пробирался прочь сквозь куриный лес. Индюки!

         Индюки, к которым и подойти-то страшно, видя, как трясутся их налитые кровью неряшливые гребни, а опущенные жесткие крылья скребут по земле неровные борозды, испугались! Обычно они недовольны, мне всегда чудились осмысленные ругательства в их сварливом клекоте, лишенном птичьей мелодии, а сейчас их крики бестолковы и даже жалобны.

        Впереди засветилось что-то — это было яйцо в гнезде из соломенной кучки, бочарных клепок и старого сапога – еще теплое, огромное, оно роскошно сияло свежестью в пыли и запустении, а его размеры предполагали существование подвида засухоустойчивых сибирских крокодилов. Выпутавшись из зарослей, я стал думать, что делать. Возвращаться домой не хотелось – до речки осталось уже совсем немного. Ходить же с яйцом не позволяли ни уличный, ни речной кодексы, мимо обычного яйца ещё можно пройти, но такое большое не бросишь.

        Обмен. В те почти библейские времена деревенский товарооборот в значительной степени был натуральным, всему можно было подобрать достойную замену — выводок из десяти цыплят стоил четверть мешка пшеницы; старая одностволка, найденная в  стогу прошлогоднего сена, оценивалась трехкилограммовой  гантелью с двумя пружинами между ее половинками, а булка черного хлеба в лавке райцентра приравнивалась двум яйцам. Именно это яйцо вполне годилось для обмена на что-нибудь в блестящей синей обложке, обворожительно пахнущее типографской краской, с названием вроде «Фантазёров» Н. Носова! Читать тогда я еще не умел, но буквы уже складывал и помчался, придерживая находку за пазухой.

       В магазинчике с потусторонней надписью КООП над дверью, в темном углу за круглой истопной печью стоял сундук с книгами, самыми разными вповалку, по большей части со скучными графиками и изображениями обреченных людей в противогазах. «Фантазёры» нашлись легко — книжка стоила две копейки (за яйцо, как правило, куриное, давали шесть копеек, а индюки, гуси и утки несправедливо смешивались с курами), подобрал вторую книжку, тоже двухкопеечную, с отличными картинками про гусениц на капусте. Все другие книги попадались с двузначными ценами. Я добрался до самого дна сундука и искал третью, не дороже двух копеек. Продавщица тем временем, обсуждая огородные дела с зашедшими в прохладу тетками, стала посматривать на меня внимательнее. Я не выдержал и с тяжелым сердцем смирился с третьей  – картинок нет, напечатана на грубой серой бумаге, буквы неровные, пахнет чем-то кислым. Уже дома я узнал, что это был комсомольский устав.

        С яиц не давали сдачи.