Я разорен

               

В тот осенний день 1998 года, ещё до завтрака, я впервые ощутил, что разорён. Вдруг стало отчётливо ясно, что поставщики больше не вышлют мне ни одного контейнера с товаром, а банк не продлит кредит: доллар за полтора месяца ушёл с шести рублей до пятнадцати. Мой бизнес прогорел, и я один был виноват. Но в то утро срочно надо было что-то делать, и я лёг на ковёр. Упал челом вниз, чтобы мир больше не видел моего опозоренного лица. Отчаянье имело форму горячего шара, который то подкатывал к горлу, то проваливался в солнечное сплетение. Стало жарко. Я вспотел. Было мучительно понимать, что больше никогда не будет свободных денег. Но, главное, как я сообщу своему коллективу, что мы закрываемся? Нет, главное, что не будет денег. Денег теперь не будет никогда. Никаких тебе прогулок по Парижу. Или устриц в трюфельном соусе. Я их сейчас на дух не переношу, но со временем мог бы притерпеться. А теперь уже — никогда.

Ещё вчера я состоял из финансовой ответственности перед детьми, женой и родителями и платил за эту веру ежедневно. А ещё: зарплата своим людям, налоги, аренда, и список этот бесконечен. Я состоял из походов в хорошие магазины и приличные рестораны. Из новых машин и друзей своего круга. Из дорогих часов, которые укрепляют веру в себя сильнее, чем любой тренинг личностного роста. Врачам я щедро платил за поддержку здоровья, а когда здоровье подводило, просто искал врачей ещё дороже. Снизу, с ковра было хорошо видно, что мои дети голодают, и вот они даже слегка посинели. Жена с молчаливым страданием смотрит мне в глаза, а сама тоже уже худая. Друзья, они меня, конечно, поймут. Они быстро поймут, что никакой я не бизнесмен. Как вообще мне с этим жить?

Во все времена приличные бизнесмены с криком «я разорён!» шагали в окно своего небоскрёба. Но ближайший небоскрёб был на Манхэттене, и, значит, мне предстоит встать, купить билет в Нью-Йорк, ждать лифт. Нет, это слишком долго. Выход надо найти немедленно, пока я лежу на ковре. А выхода нет: я не нашёл его раньше, когда приближение коллапса было уже очевидным, вряд ли спасение явится мне сейчас.

И вот тут я почувствовал настоящий страх. Страх был чёрного цвета, тягучий, как гудрон, он наполнял желудок и вызывал мелкую дрожь в руках. Волосы на моей голове зашевелились. Я всегда думал, что это преувеличение, фигура речи, а тут чувствую: и вправду шевелятся. Стало интересно. Попробовал отдаться ему полностью и глубже заглянуть в себя. Что, если перестать сопротивляться и позволить чёрному ужасу завладеть телом? Отключить волю и утонуть в океане безнадёжности. Что там, на самом дне бездны? И есть ли это дно? Меня всегда учили обратному: «человек — это звучит гордо» и всякое такое. А я валяюсь на полу и боюсь. Это так унизительно. Хорошо, что никто не видит. А давай представим такую картину: вокруг сидят друзья и сострадают. И что они об этом думают, о чём перешёптываются? Кажется, мне сейчас должно быть очень, очень стыдно.

Я вызвал в себе щемящую волну стыда, но вышло не очень. Тогда смотрите все: я обмочился со страха и тёмное мокрое пятно расползается по джинсам. Да, так намного убедительнее. Внимание, теперь вокруг меня сидят родственники, парочка любимых учителей, вот бабушка, память о которой я храню столько лет, мама, так гордившаяся тем, что у её сына есть «своя фирма». Как им за меня неудобно! Я всем кругом должен, кому-то даже денег, но человек, лежащий в собственной луже, никогда ничего не вернёт. «Вот и дно», — подумал я. Ниже уже некуда. Но хотелось ещё глубже. Вот я в тюрьме, имущество отобрали, семья на улице. Сокамерники вытаскивают меня из петли, но — поздно. В тюремной больничке лежит моё окоченевшее тело с синей полоской на шее. Похорон, как таковых, нет, просто закопали. Прислушался к себе — нет, не торкает. Пробую на вкус слова — крах, разорение, позор, но они, повторяясь по кругу, больше не вызывают отклика в желудке.

Какой колючий ковёр и вообще холодно. Я понимаю, что замёрз и уже двадцать минут валяюсь без дела. Самое жуткое, что можно вообразить, уже произошло, а я вполне себе жив. Посмотрел, где сейчас находится мой страх. Солнечное сплетение? Нет. Живот? Нет. Слова и образы потеряли прежнюю магическую силу. Как, почему это случилось? Куда он делся, мой кошмар?

Встал, приготовил яичницу, получилось вкусно.

Дела наладились на удивление быстро и зажили своей жизнью. А через два года, к 2000-му, пришёл успех. Я пытался помогать бизнесу, и он уважительно, как старший, принимал мои старания. Мы кормили друг друга: я его — своим вниманием, он меня — деньгами, которые я тоже считал своими. А чьими ещё? Я смутно помнил колючий ковёр, чёрный жгучий шар отчаянья в желудке. Да и с кем не бывает! Это же жизнь, детка. Сейчас другие времена, я сам кую ключи от своего счастья, пойми, я такой успешный, талантливый и при этом скромный.

Так пролетело ещё несколько весёлых лет. И ещё год. И ещё. И… где, когда я просчитался? Да, понимаю, сильная конкуренция, инвестиции в стройку, упавшая маржа, но я-то здесь при чём? Маркс бы сказал — цикличное развитие капитализма. Меня же всегда проносило мимо рифов, а тут с пробитым бортом вишу на скале, и ветер нагло свистит в огромной финансовой дыре. А если проще — денег больше нет. Абсолютно. И скоро не будет совсем. Как бы это объяснить: пока ещё обедаю в ресторанах, но уже с новым ощущением. Не радостным.

— А поехали в Таиланд? — сказала мне жена.

А — щас. Щас всё брошу, кину свой больной бизнес, да как помчусь на край света кормить макак и турагентства.

— Поехали, — услышал я свой голос и мысленно списал с карточки последнее. Кого теперь спасут три тысячи долларов, а там курортный Таиланд, свободные нравы и любимая жена рядом — такой вот секс-туризм, где секс и туризм необязательны. Мечты должны сбываться, а за твою мечту нам последних денег не жалко. Ты это имела в виду, дорогая? Всё равно мы вернёмся домой, и мне придётся рассказать тебе горькую правду о печальных делах наших. В душе у меня что-то ёкнуло. Волосы на голове знакомо зашевелились, как… тогда, в 1998 году.

С первого же дня отпуска я отказался таскать своё тело по достопримечательностям, душа моя была в России. Мозг лихорадочно работал, просчитывая варианты спасения. Деньги, товар, деньги. Где взять? Как найти? И так по кругу, по кругу. А рядом зря простаивали киношной красоты храмы, мудрые, как я читал, слоны и зелёные аллигаторы в коже из крокодила. Всё это, уважаемые гости страны, было при Будде, не правда ли, потрясающе? Неправда. Вообще мимо. Я сам — Будда, меня ничего не волнует. Ничего, кроме любимого бизнеса, брошенного умирать дома. Думай, думай. Кредит уже не взять, товар без денег, понятно, не отдадут. Думай, а иначе тебе… Да как же мне надоела моя мыслемешалка!

Очень мешали храмы. Хотя бесило и всё остальное: пальмы, море и прочий тайский массаж. Наверное, я заболел. Лекаря вызвали прямо в номер. Маленький смуглый врач посмотрел на меня внимательно, близко не приближаясь. Затем протянул зажатые в руке таблетки. На тайском они так и называются «только для русских туристов». И вдруг быстро вышел из номера, так и не сказав, что с таблетками делать. Я три раза прочитал на упаковке какое-то местное заклинание — не помогло. Приложил к животу — нет эффекта. Ну, не глотать же их, в самом деле.

Это произошло на каком-то бесконечно грустном цирковом шоу, где мучили животных: змей, слонов и одного крокодила. Вот, наконец, последний номер, животных уводят, и — занавес. Публика быстро расходится. Неожиданно для себя я выбежал в центр круглой арены и решительно сел на крокодила. Пока бежал, было весело и страшно. А когда сел на твёрдую, пупырчатую поверхность, оказалось просто страшно. Что, если он вскинется? Моя пятая точка в момент обрела невероятную чувствительность. И — ни одной мысли, я стал рептилией, которая пытается предугадать бросок другой рептилии. Как хорошо!

В тот день крокодилу белого мяса не хотелось, наверное, всю неделю кормили курицей. Ну и ладно. Меня тоже тошнило от пищи, на тревожные расспросы жены отвечал невпопад, порой начинал дико смеяться.

В этой жизни у меня оставались два дня отпуска, удивительный недуг, отпускающий только при крокодилотерапии, пятьсот долларов и любимая жена. Которая ушла за сувенирами. А потом всё, финиш. И тут до меня дошло: это и есть мой личный финиш. Ноги ослабли, пришлось сесть на влажный, очень тёплый бордюр. Рядом гуляют огромные пьяные немцы, у каждого по две-три симпатичных тайки. Сижу, отстранённо наблюдаю и решительно им не завидую. Как не завидуют другой форме жизни, гигантским разумным муравьям, например, с Юпитера. Мозг отказался думать. Ни шанса, ни варианта. Даже плохого. Даже смешного. Сил моих осталось только на то, чтобы поднести к уху «Нокию» и подумать: кто смеет звонить нам в трагическую минуту, кто не проявляет должного уважения к павшему?

— Борис, здравствуйте, — услышал я знакомый голос с польским акцентом, — мы знаем вашу репутацию и решили открыть вам кредитную линию. Возможно ли размещение крупного заказа в ближайшие пять дней? Борис, меня слышно, почему молчите? Борис?

— Здравствуйте, — нашёлся я наконец.

Тогда, сидя на горячем тротуаре, я опять вспомнил 1998 год. Надежда, подумал я, даёт нам веру в чудо, но парадокс в том, что чудо происходит только тогда, когда надежда уже мертва.

Бойся надежды, сказал я себе, она тебя обманет.

Враньё. Это я сказал себе много позже. А первая мысль, пришедшая тогда в голову, была: какой же я крутой! Жить — здорово, правда, немцы?