Не хочу больше смотреть на проходящие поезда

Наверное, я странный, я обожаю запах поездов и смазки шпал. Это для меня самый приятный запах, и я с самого детства его люблю. А еще я часто наблюдаю за проходящими мимо поездами. От них определенно исходит какая- то бездонная тоска по дому, по всему, что дорого, и в то же самое время в них есть нечто манящее, что может заставить тебя смотреть на них, позабыв обо всем.

Некоторые считают вагоны, но мне это не нравится. Я просто наблюдаю за проходящими мимо поездами, просто провожаю взглядом проходящий мимо состав. То же самое делают и коровы. По крайней мере, так говорят. Впрочем, и пусть себе коровы наблюдают за проходящими поездами. На самом деле я также часто наблюдаю за ними, за коровами, и я могу вас заверить, что они не все время смотрят на поезда. Конечно, свистки и стук металлических колес на стыках рельсов иногда заставляют их поворачивать голову. Как и меня. Как и любого другого. Но в жаркие летние дни они обычно собираются в тени большого дуба, на южном углу участка, напротив железной дорогими там они смотрят в сторону проселочной дороги, откуда должен появиться фермер, идущий за ними, чтобы перегнать на дойку.

У меня масса времени, чтобы наблюдать и за коровами, и за поездами. Надо сказать, что я часто прихожу сюда, на этот участок, расположенный прямо напротив железной дороги. И тут, когда я отдыхаю, хорошо покопав, помахав граблями и осуществив полив, я устанавливаю свой маленький складной стул и задумчиво сажусь рядом с изгородью, где есть немного тени. Только вот мне приходится часто останавливаться, чтобы дать отдохнуть моей несчастной ноге. Той самой ноге, которая так сильно пострадала. До такой степени пострадала, что, наверное, нужно объяснить, почему я теперь занимаюсь садоводством именно здесь. Около десяти лет назад со мной произошел серьезный несчастный случай. Я работал электриком, и в тот день я забрался на вершину лестницы, чтобы устранить неисправность в линии электропередачи, поврежденной падением дерева, вырванного с корнем ураганом А потом вдруг у меня закружилась голова, и я почувствовал легкое недомогание. Видимо, это был результат беспрерывной работы слишком много часов подряд или причиной всему стал горячий ветер, от которого сохли и трескались губы... Какая теперь разница... Главное заключалось в том, что последовало неловкое движение... Упавший инструмент и дурацкая попытка подхватить его... Соскользнувшая нога... И совершенно нелепое падение. Как результат - множественные переломы, раздробленное колено... А затем - недели в больнице, месяцы реабилитации и невозможность вернуться к любимой работе.

А потом - пересечение бескрайней пустыни или движение по бесконечному туннелю, называйте это, как хотите. Я, хромая, ковылял по квартире, раздробленное колено ныло на непогоду и подводило меня в самые неожиданные моменты, и я начал сходить с ума, запил, стал раздражительным и жестоким. И тогда в голову моей жены Тамары вдруг пришла идея. Она услышала, что один из наших соседей арендовал поблизости небольшой участок земли, чтобы выращивать там овощи. Мы пришли посмотреть, и мне сразу очень понравилась эта затея. Это же позволяло находиться на свежем воздухе, а это было так важно для меня, всегда работавшего на улице. И самое главное, теперь я мог делать что-то полезное, мог позаботиться сам о себе. Ко мне вернулась гордость, о которой я, став калекой, начал забывать. И вот я принялся вскапывать и полоть грядки, начал собирать красивые и вкусные салаты, острый перчик, лук, хрустящую на зубах редьку... Тамара из этого делала такую вкусноту, добавляя туда свой же укропчик и петрушку - вообще от одного запаха обалдеть можно... А еще я выращивал ароматную клубнику и черную смородину, из которых жена варила джем, которого хватало и на продажу. И пусть кто-то любит цветы, утверждая, что овощи дешевле купить, чем вырастить. Ничего такие люди не понимают! Да и наплевать мне на их мнение...

Конечно, для новой работы мне пришлось приручить свою больную ногу, чтобы приспособить ее к необходимым движениям. Постепенно я научился правильно двигаться. У меня стало получаться, но в обмен на это я вынужден был часто отдыхать, ведь боли в ноге хоть и притупились, но и не подумали прекращаться. И поэтому у меня появилась масса времени, чтобы смотреть и на коров, и на проезжающие поезда. В тот самый день, когда произошел несчастный случай с маленьким Глебом, я все видел. Именно это я и сказал полицейским, когда они начали меня допрашивать. А они умеют это делать, поверьте мне. Они могут всю душу вынуть, когда им что-то нужно. Я вообще не люблю полицейских. От них скверно пахнет. Но еще больше я не люблю людей, которые пахнут, как полицейские, однако таковыми не являются. Но это так, к слову. А что касается полицейских, то у хороших руки связаны, ибо система защищает всяких-разных мерзавцев, а плохие прикрываются законом, чтобы получить что-то для себя лично.
Меня мучили вопросами часа два, не меньше.

- Да, я все видел. Но сначала я услышал, как поезд остановился прямо перед нашими огородными участками, поэтому я и перестал заниматься прополкой, - сказал я одному из полицейских, и тот принялся что-то строчить в своем протоколе.
- Вы видели, как дверь вагона открылась?
- Да, я это видел, а потом мальчишка вывалился через эту дверь. А через одну или две минуты из той же самой двери выглянул человек.
- Что он стал делать?
- Он начал кричать, потом он спрыгнул на пути, потом бросился к тому парню, который только что упал. Я тогда еще подумал, что это его отец.
- А что мальчишка?
- Что касается несчастного мальчишки, то поначалу все решили, что он мертв.
На самом же деле, как потом выяснилось, выпавший из вагона парень лишь потерял сознание. То есть, он просто сломал ногу и получил тяжелую травму головы. Но, к счастью, он потом выкарабкался.
Вопросы продолжались, и мы словно ходили по одному и тому же кругу.
- Вот, господа полицейские, все, что я видел. Этот человек, которого я принял за отца, кричал очень громко, он звал на помощь.
Да сколько же можно повторять одно и то же!
- Я вам все рассказал... Нет, господа полицейские… Я не мог оказать помощь малышу... С моей покалеченной ногой я не мог подняться на насыпь железной дороги... А вы сами попробовали бы... Нет, мне больше нечего добавить... Да, я в этом уверен...

Это то, что я объяснил полицейским. Но на самом деле я не рассказал им все. В частности, я не сообщил им, что маленький мальчик был не один, когда упал с поезда. Да-да, именно так! Я видел мужчину, стоявшего за ним, и это он открыл дверь вагона и толкнул парня. Я тогда не поверил своим глазам... Вытолкнуть ребенка на железнодорожные пути - это же какое-то безумие! Я также не сказал полицейским, что этот мужчина заметил меня сразу же после падения ребенка. И тогда он спрыгнул с подножки поезда, бросил быстрый оценивающий взгляд на мальчика, а потом скатился с насыпи прямо на меня. Он ткнул меня пальцем в грудь и хрипло буркнул:
- Малыш сам упал с поезда. Вы меня правильно поняли?
Я закивал головой.
- Он упал сам, потому что дверь была плохо закрыта.
Я снова кивнул, а в висках у меня стучали только две мысли: «Чего ему от меня надо?» и «Когда все это кончится?»
- Вы меня поняли? - переспросил мужчина. - Дверь открылась, когда поезд резко затормозил.

Сердце у меня словно окаменело. Голова тоже, и сам я весь отяжелел и ничего не смог ему на это ответить. Это все будто происходило не со мной. Я испуганно застыл, как будто не мне надо было немедленно что-то ответить, придумать, сделать. А мужчина развернулся, но потом он словно передумал, быстро сунул руку в задний карман брюк, вытащил пачку денег и запихнул ее в нагрудный карман моей рубашки. А потом он быстро поднялся на насыпь и принялся кричать, зовя на помощь. Он в это время находился рядом с ребенком, а я поймал себя на мысли, что испуганно ощупываю свою рубашку, раздувшуюся на груди от купюр.

А вот уже потом примчалась скорая, чтобы отвезти ребенка в больницу, а потом - полиция, как же без неё... Потом меня долго допрашивали. Вы - единственный свидетель, сказали мне полицейские. Так я в этом и не сомневался, рядом же ни кого не было. И некто не мог рассказать, что же на самом деле произошло. Только вот и я, не знаю почему, не стал говорить о том, что я действительно видел. И сегодня я тоже ничего толком не понимаю. Почему этот странный мужчина столкнул ребенка с поезда?
Это первая тайна. Покушение на убийство ребенка, как такое вообще возможно? Я до сих пор не понимаю и того, почему он остановил поезд, если ему действительно хотелось убить этого ребенка? Потому что поезд точно не остановился случайно. Да и чего ему было тут останавливаться? На следующий день я прочитал в местной газете, что ручка стоп-сигнала была повернута. И потом, почему мужчина поднял весь этот шум рядом с потерявшим сознание малышом? Он же мог просто сбежать вместо того, чтобы оставаться на месте преступления. Может быть, это было раскаяние? Или что-то другое, ведь настоящее раскаяние - это нечто совершенно отличное от нашего обычного представления о нем. А в нашем обычном представлении - это не столько сожаление о зле, которое мы совершили, сколько боязнь зла, которое в ответ могут причинить нам.

И вторая тайна для меня, конечно, заключалась в ответе на вопрос, почему я не заговорил. Безусловно, у меня были в кармане столь необходимые нам с Тамарой купюры, но перед лицом этого пре-ступления, а ведь это было именно преступление, это не имело никакого значения. Тогда почему? Хуже всего то, что я так и не смог воспользоваться этими деньгами, потому что Тамара, моя жена, точно задала бы вопросы. Да что там - задала, она бы допросила меня по полной программе! С пристрастием и без малейшего шанса что-либо утаить, уж я-то ее знаю! Я не мог резко достать из кармана несколько сотен купюр, не объясняя, откуда они у меня появились. Более того, я даже не мог поменять крупные банкноты на более мелкие купюры, потому что в деревне точно бы поинтересовались тем, откуда я их взял, и это точно дошло бы до ушей Тамары. Так что мне пришлось деньги спрятать. Бред какой-то! Получилось так, я прикрыл преступника без всякой на то причины, так как я даже не знал, кто он такой, и мне не было никакой от этого выгоды, так как я ничего не мог поделать с этими неожиданно свалившимися на меня деньгами.

Так что, может быть, я не сказал всю правду только потому, что однажды я тоже совершил что-то ужасное. В то время, когда я стал раздражительным и жестоким после несчастного случая и потери работы, однажды вечером я ударил Тамару. Причем не просто ударил, а ударил ножом. Это был единственный раз, и я не знаю, что тогда на меня нашло, но я пил... Я находился на грани эмоционального и нервного истощения. Первый признак такого состояния обычно такой: всё напрягает, все раздражают. И я полоснул ее. По лицу. Точнее - по щеке. Я даже не знаю, почему я ударил ее, и почему я ударил ее именно по щеке. Просто она сопротивлялась, руки мои дрожали, и лезвие соскользнуло: брызнула кровь получилась длинная глубокая рана от уха до подбородка.

С тех пор у нее на лице большой уродливый шрам. Это безумно тяжело для женщины. И пусть некоторые говорят, что любят женщин со шрамом на лице, что они видят в этом неповторимость и особенность. Все это ерунда! Такой неповторимости и врагу не пожелаешь... Однако моя Тамара никому ничего не сказала. Я был уверен, что она напишет заявление в полицию. Но нет. Она нашла выход и рассказала своим родственникам и знакомым, что сама поранилась о ветку дерева, которая торчала над изгородью. Не знаю, почему она не написала заявление. А ведь вполне могла... И тогда, если бы она дала показания, все для меня кончилось бы очень плохо. Но она не дала показания против меня. Может быть, и мне тоже стоило все рассказать полицейским? Или не стоило, и я поступил правильно?

Тайна несчастного случая, произошедшего с маленьким Глебом, так никогда и не была раскрыта. А я с тех пор не хочу больше смотреть на проходящие поезда. Но на самом деле, я ничего не могу с этим поделать, и когда я слышу приближающиеся гудки и характерный металлический лязг, я все равно невольно поворачиваю голову в сторону железной дороги. Затем я наблюдаю за коровами, находящимися рядом, и я вновь и вновь задаюсь вопросом: кто знает, что думают обо всем этом те, которые, как и я, видели все? Кто знает, что они рассказали бы, если бы умели говорить?


Рецензии