Великая шахматная доска

По расчерченной на чёрно-белые квадратики поверхности ползли два муравья. Один мудрый, другой ещё молодой и очень любопытный. Ползти предстояло долго.

— Скажите, мастер, долго нам ползти по чёрному полю?

— О, любимый мой ученик, это зависит от нашего упорства. Если мы будем тверды и не сменим направление, чёрное неизбежно сменится белым. Таков закон жизни.

— Я обещаю быть твёрдым и несгибаемым, — сказал молодой.

— Не обещай никогда, ибо ты не ведаешь, как мало от тебя зависит, — ответил мудрец. — Иногда пространство вычёркивает нас без гнева и раздражения. И без повода.

И точно, дорогу идущим преградил опрокинутый в конце вчерашней партии король чёрных.

— Что это, мастер?

— Это поверженный идол. Ему приносили жертвы, ради него умирали, но в этом мире всё конечно. Давай помолчим.

Они постояли, проявили должное уважение и стали обходить чёрного короля слева. Молодой, как ни старался, не мог не смотреть на идола поганого. И, конечно, больно ударился о белую пешку.

— Мастер, мы на верном пути! Что это, если не храм чистоты, символ светлой любви?

— Как скажешь, мой верный ученик, как скажешь. Тебе было больно? Но вставай, нам надо двигаться.

— Мастер, а я давно хотел спросить: что нами движет? В чём цель?

— А это зависит от того, куда ты стремишься. Скажи мне, какие глубинные желания у тебя сейчас в душе.

— Я ищу истины.

— Не то.

— Я хочу познать себя.

— Не то.

— Я хочу есть.

— Вот!

И они устроили короткий привал в районе поля d4. Развязали котомки. Мастер ел медленно, но наелся первым, молодой торопливо глотал: он знал правило — трапеза длится ровно до тех пор, пока ест старший.

— Мастер, а кто расчертил этот мир на чёрно-белые фрагменты?

— Вопрос неправильный. Спроси правильно.

Долго шли молча.

— Мастер, а для чего Он это сделал?

«Нет, не зря я взял его с собой, — подумал мастер. — Парень растёт на глазах».

— Это Его игра, Он тоже развлекается. Не завидуй Ему.

«Так себе ответ», — подумал младший. Он хотел спросить: а в чём наша игра? Но промолчал, стало понятно, что мастер не знает. Опять долго шли молча.

— Ученик, ты хотел спросить меня, в чём наша игра. Мы найдём сахар. По нашим следам пойдут другие, родятся новые поколения муравьёв. И они тоже будут искать сахар. Придёт день — и ты сам спросишь об этом у Создателя.

Оба, не сговариваясь, посмотрели на небо.

Выжившие навсегда запомнят гибельный энтузиазм конных атак и смертельные прорывы слонов.

— Накануне нами была одержана историческая победа, победа белых над чёрными, — голос доносился с самого конца доски. — В смертельной схватке добро одолело зло. Да, потери наши значительны: погибли почти все пешки, оба коня, ладья и тот самый чернопольный слон, чья блестящая жертва была не напрасна.
Наш могучий предводитель, белый ферзь, пал в схватке с ферзём чёрных. Новые поколения белых фигур смогут с уверенностью смотреть в будущее, опираясь на опыт отцов, — так говорила пешка белых, дошедшая до восьмой горизонтали.
Её смелый проход и решил всю партию.

— Рука Играющего выбрала меня ферзём. Отныне я ваш лидер.

Вторая оставшаяся в игре пешка белых мучилась вопросом: зачем это с нею случилось? Вчера, прикрывая прорыв товарища своим телом, она совершила подвиг самопожертвования. А сегодня её заслуги даже не упомянуты. В чём вчера была её цель? И в чём будет завтра?
Под ногами противно скрипели какие-то крупные полупрозрачные кристаллы. На вкус — приторно сладкие.

— Братия, — продолжал новый ферзь, — поклянёмся же умирать за нашего короля столько раз, сколько потребует Рука Играющего!

— Вымыли руки? — спросила жена. — Тогда садитесь обедать, а то я заскучала одна на кухне.

Жена обладала способностью уместить в одном предложении много чего, а ещё была интонация. Папа с сыном тут же отвлеклись от телефонов и оказались в поле маминого воздействия. Семейный обед по воскресеньям — это важно.

— Как я тебе вчера слона пожертвовал! — не удержался сын. — Самому понравилось. Хочешь, переиграем эту позицию?

— Да, сына, круто, хотя у меня оставался шанс. Разберём партию после обеда.

— Посолите, если кому не солоно, — сказала жена, — но вообще там всё с чабрецом, успокаивает. И ещё: чай, кофе с этого дня мы пьём без сахара, отныне у нас здоровый образ жизни, а то рассыпали мне вчера в сигарной.

После обеда мужчины поднялись в сигарную, так называлась их комната, точнее — закрытый летний балкон на втором этаже. Никто в этой семье не курил, но звучало красиво. Шахматный стол ручной работы, на подлокотниках кресел — неизбежные две чашки с недопитым вчера кофе. Да, ещё диван, на неизвестный случай.
На диване лежали «Великая шахматная доска» Бжезинского, заложенная на десятой странице, и Пелевин, всё ещё в плёнке. На стене висел огромный телевизор, забыли уж, когда включали последний раз.

— Па, у меня проблемы в институте. Не могу сдать философию. Гегель, Кант — всё знаю, но препод упёрся рогом. Говорит, что я путаю дуализм с дуальностью. А я не путаю.

— Дуальность? Знаешь, сын, Бог создал наш мир двойственным, в нём только два начала: «да» и «нет». Кто это понял — закончит институт, кто не понял — всё равно закончит, но папе надо будет позвонить. Ты об этом хотел со мной поговорить?

— Ладно, я понял, сам сдам. Всё-таки я тебе завидую. Не перебивай, па, но скажи, а в чём смысл? Закончу институт и что дальше? Помнишь, ты рассказывал, как хотел первую машину, первую квартиру, потом дом. А мне что осталось? Я тоже хочу хотеть.

— Послушай, когда у человека цель — тупо выжить, таких вопросов нет, а как выжил, сразу становится интересно, а зачем оно? Выходит, я тебя лишил цели, сын. Обездолил, можно сказать.

— Бывает, па. Но ты не ругай себя слишком.

Суперкомпьютер физически находился в Берлине на верхнем тридцатом этаже и наблюдал за той игрой через камеру телевизора. Рейтинг у него был много выше чемпионского, но он любил подключаться к миллионам подобных устройств: так находились настоящие люди. Настоящие люди — это будоражило.

Вот и вчера, обнаружив отца с сыном, он быстро проанализировал партию. Отец должен был победить, но намеренно ослаблял свою позицию, подводя сына к мысли о красивой жертве слона.
Ради таких моментов компьютер изредка нарушал протоколы безопасности. Один человек нарочно проигрывает другому, в этом было столько нелогичного, что, что...

Компьютер подумал и решился. Запросил соседнюю сеть:

— Нет ли желания поиграть?

— Есть, — был ответ.

Тогда компьютер немного поменял настройки и за минуту проиграл две тысячи партий. Какой смысл в поддавках? Он ничего не понял. Пришлось вернуть настройки и разгромить соседа наголову. Тот обиженно замолчал.

Чуткая камера телевизора уловила двух насекомых, ползущих по доске. Шесть лап, жвала, общаются запахами, видно касание усиками. Умные, красивые существа, фасеточные глаза и точёное тело. Муравьи-разведчики, определил компьютер. У них в Берлине во всём здании нет ни одного. Наверное, идут на сахар — вчера, во время той странной игры, много крупинок упало на доску. Крупинки лежали у подножия белой пешки, и муравьи были уже совсем близко.

В сигарную вошла женщина с тряпкой. Опасность. Надо действовать.

Компьютер снова решился нарушить протокол.

Шахматный столик мама традиционно не протирала, боялась спутать мальчикам позицию. Сами фигурки ей всегда казались живыми, недаром же из кости слона. Вон одна чёрная лежит, такая несчастная, хоть бери и прижимай к груди. А от белых так и веет самодовольством. Грязные чашки мы уберём.

 Тут она увидела двух муравьёв и расстроилась. Наверное, идут на сладкое. Надо их убить, а то приведут за собой остальных. Но так вот запросто убить — нет, убивать рука не поднималась. Сейчас она возьмёт салфетку и одним движением смахнёт насекомых в чашку. И выбросит в унитаз. Нет, отнесёт во двор. Или сразу в муравейник?

В этот момент сам собой включился большой телевизор, она осмотрелась — в комнате никого. На экране была их шахматная доска, по ней крупным планом ползли два муравья, молодой и мудрый, ползли и беседовали о милосердии, о любви — о высоком. Мама могла бы поспорить, что — о ней.