Почему

День был тихий, солнце выходило между облаков, то появляясь, то скрываясь – казалось, именно ходило, а не облака затеняли его; птиц слышно не было; цвели тяжелые сильные флоксы, едва удерживая шапки соцветий, дурманили лилии; муравьи заползали на Михаила, беспокоя легким стреляющим бегом, кусая, – он их сбрасывал рукой, не открывая глаз.
Саша уехала только что.
Он еще помнил вкус ее кожи, которую трогал под солнцем, заклоченные нити волос, в которых солнце путалось, блистая то серебристо от жаркого солнца, то вдруг бронзой в тени; он помнил золото ресниц и ее чистый рот, прикушенный от слов, которые она произнесла.
С дороги они пили квас, ели молодую картошку, жаренную на чугуневой сковороде; соприкасались нетерпеливыми пальцами... Резались на куски пироги. Потом они ходили в поле, бывшее здесь же, за дачей, – шли и тянули из земли стебельки, сажали задумчиво в рот, закусывали до сильного сока, – им было весело от неба, бирюзового и пышущего зноем, с разрывами кудельных облаков, с горячим солнцем, встававшим в разрывах, проливавшим на лица густые лучи.

Посередине поля она убежала вперед, обернулась, разбросила руки и закричала от души:
– Миша! Ты – это небо. Миша, Миша, будь всегда... Люби меня, Миша! – Она разожмурилась и не увидела его перед собой. Он ушел куда-то вбок и сел в траву. Макушка виднелась над цветами иван-чая, над мягкими ежами васильков. Он сидел, склонив голову и расставив колени, кисти рук устало собраны в замок. Сердце его билось, но глаза его были спокойны и мерцали из-под ресниц. Потом он встал, и вытер узкие, но крепкие ладони, и пошел к ней.
…………..
Десять лет они не виделись и ничего по-настоящему не слышали друг о друге.
Мелкие известия от знакомых, ничтожные свидетельства в Сети не прибавляли много к их знанию: она была замужем, он женат, недавно стал отцом.
Он написал ей сам и первый, ни на что не рассчитывал, но получил ответ, и через неделю оба не спали, вскрывая ящик каждые – буквально – полчаса.
Он изумлялся богу, когда возвышенная и горделивая Саша, имевшая острый язык и навсегда презиравшая прошлое, вдруг упала в его руки, после того, как он месяц сделал для этого всё.
Это был бой не на жизнь, а на смерть – он боролся со своей гордостью, он раскрывал себя и подавал безвременье его прошедших лет с тех именно ужасных, потому величественных граней, которых Саша не могла ни часу знать.
Она влюбилась заново, отринув внутри себя все, ее до этого державшее, – она отдалась ему снова, умалилась и приросла, вручила ему свою душу, хотя он не тянул и не просил.

Нынче она приехала в Москву, где он жил, откуда привез ее в деревеньку, где стояла его дача, – пустая и чистая, ни одного соседа на милю вокруг. В маленькой комнате они были торопливы и горячи, внезапно медленны, расслабленно игривы, впрочем отчаянны, и двигались уже почти без сил, в красоте и обилии чувства, а может быть горя, и опять – внезапно – делались торопливы и напряжённы, в понимании, что время их кувырком отлетает назад, и минута расставания грядёт.
 ……….
Через час она уехала, напившись чаю с сахаром, поплакав, перебрав его подарки, которые он приготовил за месяцы, что ее ожидал. Она вернулась к мужу, доброму, беспокойному человеку, ее обожавшему, считавшему Сашку лучом солнца, который можно нечаянно испугать или сдуть.

Михаил проводил ее до автобуса, дождался, когда она сядет. Они молчали, все было сказано, поцелуи высохли на коже; на его шее проступила испарина, нос измок от солнца, рубашка стала влажной, – он смотрел мгновение, как она усаживалась там, внутри автобуса, подняв руку ладонью к окну, и, подержав так мгновение, собрано и сдержанно ушел.
Саша смотрела мгновение тоже.
Фигура его мелькнула в окне, пропала за поворотом тропинки, делавшей отвилок от шоссе. Он шел по садовой меже, хрустя камнями, попадая туфлями в песок, приминая траву, он от радости как будто бежал.
Он был счастлив; слезы набегали, сердце, впрочем, пело, ноги шли крепко, вытанцовывали па. Он хотел для Саши радости, расцвета, добра и свободы, – как хотел их всегда, отчего она и бросила их: именно их, союз их двоих, потому что статус одиночки более или менее удобен для сильных и взрослых, но не для девочки двадцати лет.
Он был по складу бродяга, или солдат, или священник и не годен для семьи.
Чудом, в его долгое безвременье, нескладной и худенькой девушке Н, остроносой, с близко посаженными глазами, вышло его обуздать, приручить. Легко вздохнув, он женился на ней. Маленький сын влил новую жизнь.

Саша, в автобусе, сжимала и царапала пальцами сумочку. Солнце пятнами сквозило по ее лицу, нагревало, с жаром падало на колено, пекло через юбку.
Он был нужен ей: нужен, как никогда еще прежде, от этой нужды иногда было трудно вздохнуть. ГорячЕе, чем прежде, она звала его мужем, презирая титул "добрый друг".
Ему важна была мысль, что Саша есть, и что о ней можно думать. И можно легко помогать ей в работе: общая сфера, у Михаила был опыт, и можно покупать серебряные глупости, которые она наденет и до смерти сохранит. И можно читать ее письма, и можно звать ее "Сашонок", глядя в большие глаза, и просить ангелов благословить эту бесценную милую голову, увитую винтами некрупных кудрей.
Солнце сбоку, хотя уже наискось, падало на Михаила, гораздо мягче и садясь, – скачками падало, так скоро он шел, торопясь на участок, чтобы там упасть наземь и еще долго думать, не глядя в дотла бирюзовое небо – думать о неясной воле Бога, о дарах его, и без конца благодарить.

А почему…....