ФЛЮС

Хороший  специалист без придури, вроде  как и не совсем хороший. Философы давно сказали, что у каждого специалиста должен быть свой флюс. Встречал я мужиков, которые крепко знали дело, а флюса не  имели... и никакого им почета, никакого уважения. Начальство, разумеется, на них ездило, но настоящей народной  любви  не  наблюдалось.  Народу  в тонкостях ремесла разобраться нелегко, попробуй  высмотри эти тонкости, а флюс — он сразу в глаза бросается.
Был такой турбинист Гуменюк. Рядом  с  Михалычем  его, конечно, никто не  ставил.  Но работал мужик нормально, что положено — делал. Однако авторитетом не  пользовался. Собственную  правоту  каждый  раз  доказывать  приходилось, даже своим слесарям. Характер от такой жизни не улучшается. И потому,  если  было,  что  выпить,  собутыльника  находил, а вот опохмелиться... не приносили.
Так и тянулось, пока не случился скандал. Пускал на гидролизном  заводе  турбину.  Жил  в  общаге  для  молодых специалистов и малосемейных  работников.   Производство химическое — молодые  специалисты  в  основном  женского пола. Ну и забрел к одной Наташе из центральной лаборатории. Не красавица, но лет на  двадцать  моложе Гуменюка, года еще после института не отработала. В зачуханном полупьяном городишке и поговорить-то не с кем, а тут ведущий инженер из краевого центра, слово "пардон" знает. Он  под  мухой, она под газом. Он — мужчина, она — женщина. Без разговора не разойтись. А о чем может разговаривать стареющий кобель? О своих достижениях: о том, как его ценят на службе, о зарплате, о  благоустроенной  квартире  в  центре  города — чем еще охмурять провинциальную простушку. На одиночество поплакался. Посочувствовал ей, вынужденной гробить молодость в такой дыре. Предложил перебраться к нему. Короче, соловей кукушку заманил в избушку. Ему  понравилось,  а  ей — не очень. На следующий вечер дверь  была  заперта, и  Наташа, в ответ на его заговорщицкий стук, с базарной откровенностью отослала его к жене в город Канск. Недооценил. Перенадеялся на женскую легковерность. А Наташа успела днем перетолковать с комендантшей и заглянуть в его паспорт. Узнала,  что у женишка и супруга имеется, и двое детишек большеньких, и прописан он вовсе не  в краевом  центре,  а  в  Канске. Одно захолустье на другое менять — только время терять.
Гуменюк  в  дверь  колотится,  просит,  чтобы  впустила на  минуточку,  обещает  все  объяснить.  На  что  надеется — непонятно, козырей на руках никаких, все карты засвечены — тридцать три процента алиментов и койка в общаге: таких королей даже шестерками бьют, не говоря уже про валетов. Дверь на замке. Соблазнитель не отступается. Ну  и  довел девицу, выдала мужику,  что  он,  ко  всему  прочему,  и  в постели ничего не стоит. Удар ниже пояса. Не каждый такое без наркоза выдержит. Плюнул Гуменюк на дверь  и  побежал к себе в номер заливать рану. А спирт — лекарство коварное. Боль сначала вроде бы и замолкает, но если передозируешь — оживает снова  и  набирает  бешеную  силу.  А  как  найти точную дозу, если перед тобой  целая  канистра  бесплатного спирта? Он, разумеется, усугубил и, уже ничего не соображая, отправился  на  новый  приступ.  Колотил  руками  и  ногами. Соседей переполошил. Пускаться в переговоры с разъяренным командировочным никто не отважился. Вызвали милиционера. Гуменюк сержантские погоны увидел и сразу в позу — понимают ли, с кем имеют дело?  Да  он!  Да  у  него...  Потребовал, чтобы к телефону допустили. Мужик представительный, наглый. Сержантик, чтобы не усложнять службу, на всякий противопожарный, разрешил позвонить. Гуменюк  набрал  номер  директора и  предъявил  ультиматум.  Стрезва  такое  не  придумаешь, а тут, под строгим взглядом  милиционера,  отступать  было некуда, вот он и выдал — если эту тра-та-та не выгоните с работы, турбоагрегат останется разобранным!
И как вы думаете, чем ответил директор?
Уволил Наташу.
Да не пугайтесь — обошлось  без  тяжело  пострадавших. Забавнее того — все оказались в плюсах. Директор избавился от не очень ценного работника. Наташа на два года раньше срока возвратилась в родной город Калинин. Гуменюк выкрутился из щекотливой ситуации.
Такие истории на  месте  не  залеживаются.  Подробности дошли до конторы.
Как встретили?
Да  по-разному: одни посмеивались,  другие  морщились — не совладал  с  бабой  и побежал жаловаться директору, не самый мужской поступок. Но кто-то и восторгался — сумел себя поставить, оценили как специалиста. Короче, Прославился. Хотя запашок  у  славы  не  совсем  чистый.  Кстати,  о запахах. Есть такая  красивая  сильная  птица — гуменник, проще говоря — дикий  гусь.  Гуменюк  утверждал,  что  его фамилия оттуда и  произросла.  Может  быть,  и  так,  но  на русский слух — Гуменюк, он  и  есть  Гуменюк — и  ничего с этим не поделаешь. Хотя, наверняка, можно найти какие-то книги и все доказать.
В другой конторе  поговорили  бы  и  забыли,  но среди наладчиков турбин,  где каждый второй считает себя великим специалистом или хочет им стать, там свои расценки. Шепотки о  неудачном  кобеляже  понемногу стихли, стерлись, зато в полный голос зазвучало, что специалист поставил директору условия, и тот никуда не делся. Чем дурнее и наглее ультиматум, тем выше цена специалиста.
Я вроде говорил, что наружность у Гуменюка была очень даже солидная, так  что  слава пришлась к лицу, словно она все время при нем находилась. Занял  почетное  место, как должное. Давно ли вроде сидел и помалкивал в тряпочку, а тут  заговорил,  и  все слушают. Заговариваться  начал, чушь пороть — никто не возражает. Капризничает — терпят. Ну а дальше, как в песне — под солнцем родины мы крепнем год от года. Чем старее турбины, тем  ценнее  турбинисты. Но  не  будем  превращать  пьянку  в  планерку.  Постараюсь ближе к сути.
Пришел вызов из  Забайкалья.  Должен был лететь кто-то другой, но Гуменюку захотелось омулька. И ему уступили. Кто-то обиделся, начальство  завиляло... в  общем,  некрасиво получилось. Да не зря говорят, что Бог шельму метит. По дороге забарахлила погода. Сухим слякоть не переждешь. Гуменюк начал в аэропорту, в гостинице  продолжил. При большой массе да с хорошим разгоном остановиться не просто. Самомнение крепчает, а  тормоза  слабеют.  День  пьет,  два — пьет... А турбина стоит. Лампочки по вечерам еле теплятся. Местные чины телеграфируют  в  контору.  Им  отвечают, что специалиста давно отправили.  Звонят  в  гостиницу.  Там подтверждают, что прибыл, заодно и подробности пребывания доносят. И тогда директор лично  отправляет  посыльную с запиской: "Товарищ Гуменюк, комбинат на грани остановки, убедительно прошу приступить к ремонту агрегата". Посыльная прискакала в  гостиницу,  нашла  нужный  номер,  но  вместо великого специалиста, от которого  зависит  работа  всего комбината,  увидела пьяного мужика в семейных трусах. При нем и человек был, надо же кому-то о подвигах вещать, слушатель при запое — важнее гонца. Увидел Гуменюк красивую молодую буряточку,  глазенки загорелись. Велика  у  пьяного потребность  Дон-Жуанова. Человеку приказывает собираться и бежать за шампанским, а сам к посыльной, тянется мягкие места потрогать. Девчонка его по рукам. После выяснилось, что она племянница директора. Да хоть бы и дочка уборщицы — зачем ей замшелый пень нужен, она еще в том  возрасте, когда о принцах грезят. Из объятий вывернулась и записку на стол. Гуменюк, опять же при человеке,  при зрителе, так сказать, глянул в бумажку и размашистым почерком наложил резолюцию: видал я, дескать, тебя вместе с твоим комбинатом. Расписался и дату поставил — все, как положено в деловой переписке.
Будь директор подурнее, отправил бы в гостиницу наряд милиции, чтобы сопроводить остряка на пятнадцать суток, а этот, хитрец, приглушив уязвленное самолюбие, ради пользы дела, положил записку в карман и с утра пораньше, в промежуток между старыми дрожжами и новой рюмкой, позвонил Гуменюку в номер и доходчиво объяснил, что, если через час не приступит к работе, копия записки отправится в партийную организацию, а вторая копия — в  местные  компетентные  органы.  Сказал и повесил трубку.
Через  сорок  минут  Гуменюк  был  у  него  в  кабинете. Побриться успел, галстук  на шею  повесил — замаскировался, называется. А директор ему:
"Я вас, кажется, к себе не вызывал?! Если не  ошибаюсь, ваше рабочее место в турбинном цехе".
Гуменюк  объясняться,  а  тот  поднял  трубку  и  велел секретарше пригласить следующего. Пришлось отступать. Попробовал вечером переговорить, даже в кабинет не  пустили, зря только  в  приемной  унижался.  Занервничал  герой.  Чтобы записку назад заполучить, на все согласен. Если не принимают извинения,  надо  задобрить  директора  ударным  трудом.  Но не так-то просто. Без шефа, конечно, турбину не отремонтируешь, но и без слесарей не обойтись. А те все разнюхали. Узнали,  почему  он  икру  мечет.  Скажи  им  кто-то  другой, что шеф по пьяному случаю наложил резолюцию на директорскую записку и теперь  его  надо спасать,  они  бы  сутками  из цеха не выходили. Но шеф решил спасать себя сам и перестарался: перед чужими пресмыкается, на  своих  орет — кому такое  понравится.  И  ради  чего,  собственно?  Ради  того, чтобы  спастись  от  выговора  по  партийной  линии.  Такими заботами  работягу  на  трудовые  подвиги  не  вдохновишь, даже если спирту выпишешь.
А директор и не собирался отсылать эту записку. Никакого собрания, никакого выговора — все обошлось. Только  слава рухнула. Начальство не тронуло, да не все от него зависит. У народа свои выговоры и  свои  премии.  Был  авторитет  и не стало. А поплясать на обломках желающие всегда найдутся.
Отвыкать больнее, чем привыкать. С  полгода,  наверное, помаялся бедняга и уволился.
Но  не  потерялся.  Лет  через  пять  разговорился  я  с парнем из Хабаровска, и тот стал хвастаться своим шефом. Такой, мол, лихой мужик, директора перед ним на цыпочках ходят: один хозяйку гостиницы по его требованию уволил, другой племянницу ему каждую ночь присылал, чтобы турбину вовремя пустил, а еще был  случай,  когда шеф  загулял  с молодой  секретаршей,  директор  прислал  ему  записку,  а тот поперек записки красным карандашом  послал  директора вместе с комбинатом...
Не Гуменюк ли фамилия твоего шефа, спрашиваю. У парня аж челюсть отвисла — откуда, мол, знаешь. Хотел ему подробности уточнить, да не люблю за глаза наговаривать.


Рецензии