Цветёт в Бекетовке сирень

                Быль
                Посвящается
                участникам Великой Отечественной войны

                КОЛОМЕЙЦЕВОЙ   
                ТАИСИИ АЛЕКСЕЕВНЕ,
                КОЛОМЕЙЦЕВУ
                ФЁДОРУ ПАВЛОВИЧУ

«…Почему так получается, пока все живы – всем всё понятно, всё ясно, никаких вопросов, – задумчиво произнесла Зина. – И пока родители живы – мы дети. А сегодня осознали себя «Иванами, не помнящими родства». Ничегошеньки не помним... Воспоминания – они такие – если пришли – их не удержать, либо ими обязательно надо с кем-то поделиться, либо они снова уйдут в небытие. Человеческая жизнь коротка. Она продлевается лишь чьими-то воспоминаниями. И пока мы помним о родителях – они живы. И пока о нас будут помнить – мы будем жить…»
                Из книги «Не молчите, жизнь коротка»

      Их встреча состоялась весной 1942 года. На улицах Сталинграда бушевала сирень.
      Командир отделения старший сержант Фёдор Коломейцев с молодыми бойцами получили на Тракторном заводе новенькие танки и перегоняли их к месту дислокации.На выезде из Бекетовки остановились на десять минут у колонки с водой попить, поесть. Федор сидел на песчаной насыпи.
      Вдруг перед ним, словно из-под земли, объявились два подростка, русоголовые, бледные, тощие. Дети смотрели голодными глазами на хлеб. От пристального ребячьего взгляда боец поперхнулся.
      – Толик, Лёша! – раздался громкий и требовательный женский голос.

      Фёдор приподнялся, посмотрел поверх ребят и у колонки с водой увидел девушку с пустыми ведрами.
      – А, ну, домой, мать обыскалась вас! Бегом!
Подростки дёрнулись бежать, но танкист протянул хлеб. Рослый белобрысый мальчишка в мужском костюме выхватил ломоть, отломил половинку, сунул в протянутую руку младшего  и побежал прочь. Придерживая то и дело спадающие сатиновые трусы, мельтеша голыми пятками, жадно поедая кусочек от щедрого солдатского угощения, малыш затрусил рядом с долговязым подростком. Оба промчались мимо строгой девушки, вбежали в калитку и скрылись за порогом неказистого  дома.
      – Здравствуйте! Вы простите их, несмышленых. Вот сорванцы! Голодным оставили? Если хотите, пойдёмте в дом, мы вас обедом накормим, – предложила девушка под напористое и звонкое пение воды. Тая одной рукой придерживала ручку насоса, другой поправляла на голове белый платок.
      – А кто это у нас такой красивый? – подскочил к девушке механик. – А можно поинтересоваться, как зовут красавицу? – он ловко перехватил наполненное ведёрко, и игриво заглядывая в вишнёвые глаза девушки, продолжил: – А меня Ваней зовут. А вас?
      Фёдор, ошарашенный смелостью напарника, поднялся, перешёл дорогу и вскоре очутился рядом в тот момент, когда наполнилось второе.
      – Отставить! Рядовой Иван Скворцов, займитесь подготовкой машины к марш-броску.
      Иван немедленно опустил ношу.
      – Есть! – ответил подчинённый, развернулся кругом, побежал к танку.
      – Разрешите представиться, старший сержант Федор Коломейцев, – и приставил ладонь к виску. – Позвольте, – предложил, забрал у девушки наполненное ведро, подхватил второе, подмигнул.
      Тая глянула в голубые глаза парня, зарделась, смущаясь и заправляя в платок непослушные густые волосы, зашагала впереди. Вскоре они были у дома с резными ставнями, в котором только что скрылись два голодных сорванца. У низенькой деревянной калитки остановились.
      – Вот и пришли, спасибо, дальше я сама, – сказала и потянулась за водой.
      – А как же обещанный обед?
      – Тая, ты где шлындаешь? – из глубины дома прозвучал сердитый голос, и на пороге появилась небольшого росточка женщина, пухленькая, в синем переднике и в платочке поверх рыжеватых густых прядей.
      – Кто там? – продолжила она допытывать, щурясь от яркого солнца. Разглядев человека в военной форме, ойкнула и стала зазывать танкиста в дом.
      – Проходите, проходите. Это у вас мои сорванцы хлеб выпросили?
      – Нет, они не просили. Я их угостил.
      -Ну, проходите, я вас накормлю. Чем Бог послал. А вы издалёка?
      – Я из Украины, – служивый занёс ведёрки в дом, поставил на низенькую лавку. –  Коломейцев я, Фёдор, – сказал, глянул на наручные часы. – Простите, мне пора!
      – А как же обед? – спросила Тая и улыбнулась.
      – А вот как разгромим фашистов и посидим, и пообедаем. А сейчас прощайте! Всего доброго! – танкист резко развернулся, заторопился.
      – Возвращайтесь, обязательно! Мы будем ждать! – выскочив следом и стоя на пороге дома, крикнула Тая.
Фёдор на тропинке к калитке остановился, оглянулся:
      – Обязательно вернусь, –
крикнул  и побежал к танкистам.
      – По машинам! – скомандовал Коломейцев, на бегу застёгивая шлемофон. В следующую минуту над грунтовой просёлочной дорогой поднялось облако искрящейся песчаной пыли, а окрестности  Бекетовки наполнились гулом и лязгом танков.
      – Где-то я его уже видел, – пробормотал Алексей,  приметив выбегающего из его дома солдата. – Не то на реке среди рыбаков…
Алексей Павлович возвращался из закусочной, что располагалась недалеко, на Бекетовском рынке, где обычно выпивал горькую чарочку в компании друзей, не попавших под мобилизацию. Он жил в Бекетовке давно. Всяко повидал на веку, и казачьи сечи, и непонятную Гражданскую войну. С женой Маней до революции оба работали в барском доме.
      Маня, красивая в молодости, скорая на руку, была при барыне. За покладистость и трудолюбие всегда щедро одаривалась и копеечкой, и новым платьем.
Бравый казак – большой любитель лошадей, служил на конюшне. Барин хорошо платил ему за добросовестный труд и безотказность. Успевал управляться Алексей и на барском дворе, и про свой дом не забывал, мастерил, подстраивал.
Но случилась революция. Покуролесил маленько с шашкой, да домой, слава Богу, живой вернулся. Подрастали, радовали детки: старшая Таисия, сыночки Алексей да Анатолий.
      Однако вновь наступили беспокойные времена. Война. Алексей всё сокрушался: стал не нужен старый казак, отказали в военкомате, не пустили на фронт. Сыночки – малы, а с девчонки какой спрос? «Не бабье это дело – воевать», – стоя у калитки, рассуждал Алексей Павлович, глядя на Таисию, которая выбежала на улицу следом за танкистом.
Отец продолжал вспоминать, задумчиво смотрел на дочку.                Та стояла на обочине, махала вслед пылившей по песчаной дороге колонне танков.
      – Нет, точно, где-то я его видел, – мозговал хозяин, поднимаясь по скрипучим ступеням крылечка. – Дай-то Бог, дай-то Бог, пусть ребятки вернутся живыми! А уж Таисия – дождётся, упрямая девка, вся в меня.
      И прав был отец: упрямства ей и вправду хватило и дождаться и, неожиданно, поступить по-своему.
      Незаметно отцвела в Бекетовке сирень, пролетела весенняя пора, наступило жаркое лето. Для Козеевой Таисии жара продолжалась до ноября 1942 года. Она трудилась на хлебозаводе садчицей. Пекла хлеб. А душа всё рвалась вслед за голубоглазым танкистом. «Как ты там? Живи, милый, крепись! Вот тебе и твоим товарищам хлебушек, чтоб сыты были и здоровы», – каждый раз повторяла про себя, вынимая из печи пышущие жаром духмяные батоны.
      23 августа в 16 часов 18 минут началась массированная бомбардировка Сталинграда. За один день – две тысячи самолетовылетов! На город сбрасывались фугасные и зажигательные бомбы, пустые железные бочки с отверстиями, создавая устрашающий визг, вой, грохот, куски рельс, разрушая, сжигая и сея смерть.
Небо сливалось с землёй в едином гуле и цвете. Взрывались и дымящими факелами пылали дома. Крики о помощи тонули в гуле ревущих над городом самолётов, в грохоте рвущихся снарядов. Искалеченные люди, зовущие на помощь, лежали среди мёртвых под развалинами строений, вдоль дорог, на переправе. Поглощая смертельные бомбы, Волга дыбилась и кипела, разлетались в клочья лодки, плоты, куски людских тел….
      Фашистская армия, покорив Европу, продолжила жестокую, бесчеловечную войну на Сталинградской земле…
      Таисия, в тот день работая в цеху хлебозавода, ощущала, как под ногами от разрывов бомб дрожала земля.
      «Совсем дитё! Сбежал и пропал… Ах, ты, Алёшенька…Братец мой любимый. Ещё и не велел мамке про то сказывать, – кипело в душе Таисии, когда вынимала очередную партию испечённого хлеба. – А что же я? Всё! Завтра же иду в военкомат!».
      И пошла. Прощалась под мамкин плач, под грозный взгляд отца.

      ГОРЕ ХОДИТ НЕ ОДНО…

      Маня всё сокрушалась: «Из троих деток один младшенький, Анатолий рядом. Ох, Таисия, Таисия, ослушалась, ушла на фронт, где-то воюет. Да не бабье это дело, убивать, им рожать надо… Да ладно, лишь бы живой вернулась … А этот непоседа, Алёшенька, куда подевался, сыночек мой? Сколько месяцев прошло, так и не объявился. Вот где его носит? Не случилось бы чего худого…».
      Алексей и знал больше своей жены Манечки, и горевал не меньше, однако не сказывал ей правды. Он давно сходил в военкомат, там ему показали документы, по которым получалось, что сын Алексей обманул всех, приписал годы и ушёл на фронт.
«Дык ведь ушёл в самую мясорубку, когда трудно понять, где небо, где земля. Мыслимо ли, совсем ребёнок, ни разу ружьё не держал в руках, только шашкой деревянной махались с младшеньким, Анатолием», – сетовал Алексей Павлович.
Войну переживали Козеевы трудно, как и все сталинградцы. Еды нет. Купить негде.
      Почти до самого конца войны продуктовых карточек в Сталинграде не было. Чтобы хоть как-то выжить переправлялись через Волгу, ходили по сёлам, выменивали домашние вещи на съестное. Маня готовила из лебеды похлёбки да запекала в печи лепёшки с крапивой, речные ракушки, варила травяной чай. Летом легче: трава всякая, фрукты, ягоды. Ели, на зиму сушили.
      До ледостава Алексей умудрялся рыбачить. За лесозаводом имени Ермана, у лесотаски, в воде поодаль торчали топляки. Он знал, что между ними рыбка стоит. На ночь закидывал донки, попадались даже сомята. Ещё приспособился: нашёл на берегу рваную рыбацкую сеть, починил, переделал её в подобие невода и бросал между столбиками. Домой возвращался всегда с хорошим уловом и довольный: «Манечку обрадую. Будет чем дитя накормить да самим подкрепиться…».
      1944 год. Ранний ноябрь. Вдали чернела не скованная морозами лента реки. Намерзало у берегов и на мелководье. Чтобы забросить мудрёную сеть, Алексей осторожно, мелкими шажками двигался по перволедью. Остановился, примерился, размахнулся, а нога соскользнула с промёрзлой кочки, он не удержался, упал. Звонко хрустнул, рассыпаясь под тяжестью тела, прибрежный лёд. Падая на вытянутую руку, сильно ушиб в локте. А самое досадное то, что при падении промахнулся и попал «неводом» на топляк. Алексей поднялся, потирая ушибленный локоть, покряхтел. Попробовал сдёрнуть сетчонку. Не получилось, крепко зацепилась. «Всё, кончилась моя рыбалка. Жаль бросать кормилицу», – горестно посетовал. Но казак не привык сдаваться. Разделся до трусов, подобрал на берегу палку и, опираясь, прощупывая дно, зашёл в ледяную промозглость. Два смелых броска вплавь и вот она, драгоценная закидушка у него в руках. А когда вышел из воды – почувствовал, что коченеет. Лихорадочно, наскоро оделся, заветную сетку свернул, сунул под мышку и – домой. Трусил, торопился и лишь одна мысль голову буравила: «Может, осталась у Манечки где припрятанная какая настоечка… До войны-то делала всякие, да прятала, а когда хворал – баловала… Нынче не плохо бы…»
      Маня как увидала своего ненаглядного, окинула взглядом не застёгнутую рубаху, перепутанные петли на душегрейке, торчащие портянки из сапог, ойкнула и махнула в подпол. Пока Алексей пыхтел, пытался самостоятельно раздеться, успела жена выметнуться из погребка с полотняной сумкой и начала помогать мужу рассупониваться.
      – Ах, ты, ах, ты… Господи, помоги! Давай, вот так, …ещё чуть-чуть, – приговаривала Маня, снимая стылое бельё.
В постели Алексея сильно зазнобило. Маня достала из сумки тёмную бутылку, откупорила и, выливая тягучую вонючую жидкость себе в ладошку, растирала ею лежачего бедолагу. Дом полнился запахом скипидара, Алексей сильно закашлялся.
      – Это хорошо, хорошо, дыши, дыши, милой, чтоб и изнутря прогреть, – приговаривала раскрасневшаяся заботливая жена, смазывая его синюшные ступни, натягивая на них шерстяные толстые носки, на трясущееся тело – сухое бельё. После всего – укутала мужа одеялами.
      Алексей снова закашлялся, вытянул из-под края одеяла длинную шею, покосился на сумку: «Нет ли там чего другого, окромя скипидарной бутылки?» Догадливая Маня, вытерев фартуком вспотевший лоб и руки, коротко произнесла «Щас» и исчезла в кухне. Вскоре появилась со шкаликом. Глаза хворого бедолаги оживились, брови вопросительно поплыли вверх, но не успел он и рта открыть, чтобы задать вопрос, как Маня уже отвечала:
      – Когда, когда… вот потихоньку отливала от бутылочек, ещё до войны, когда приходил из магазина… Нет, – снова упредила она очередной вопрос, – не много. Ещё одна такая есть. Да, сберегла, на всякий случай… Вот он и наступил… На, пей на здоровье! Всё, сейчас принесу поесть, взвара крепкого попьёшь, на ночь травки и будешь здоров.
      Однако Алексей хворал долго, не мог ходить и от слабости, и от простуды. Маня всё хлопотала вокруг него, просила да приговаривала:
      – Потерпи, милок, потерпи чуток… Нам бы до ледохода дотянуть. Как лёд тронется – болячки сразу уйдут, а там и полегчает… Жить долго будешь, потому как надо. Надо, милой, надо. Сам же говорил, Таиску дождаться, замуж выдать. Отыщется Алёшенька, Анатолий подрастёт – обоих сынов женить, дома новые обоим ставить. Терпи, милой! Говорят, уже скоро, скоро войне конец, скоро победят энтих антихристов, фашистов.
      Алексей сопел и терпел. Пригодились долгой зимой всякие травы, собранные хлопотуньей Маней, отваривали и ели заготовленную с лета сушёную рыбу. Вскоре и солнышко повернулось на тепло. Песчаные земли быстро прогрелись. Сыночек Анатолий ходил в степь, «выливал» сусликов, приносил домой, разделывал, варил. Ели, после постной зимы сил набирались. Так до ледохода и дожили Козеевы. Выходила, вытянула, вымолила Маня своего казака у старухи с косой, что гуляла по Земле русской, собирая загубленные войной, голодом и холодом безвинные души.

      ГОРЬКИЕ СЛЁЗЫ ПО ПОГИБШИМ, СЛЁЗЫ РАДОСТИ ПО ВЫЖИВШИМ

      Первая весна после войны была необычной. Без грохота орудий, в щемящей тишине. Словно перелётные птицы, что испуганно перелетали с места на место в поисках прежнего гнездовья, так и люди, истощённые, с тёмными лицами, измученные, с узелками, с молчаливыми детишками возвращались в родные места, искали пристанища, свои дома. Когда не находили, селились в наскоро вырытых землянках, в уцелевших подвалах.
      И, как повелось на Руси – всем миром отстраивали город. В Доме культуры имени Кирова располагался административный центр. Все дороги вели к нему. Бекетовка полнилась людьми. Деревенские улочки ожили. Постепенно и воины, что уходили на фронт, стали возвращаться. Недавно вернулся к соседке Ирине муж.  Радовались всей улицей. Маня всё молилась за детей, чтоб скорее вернулись живыми и здоровыми.
      Вернулась Таисия к родному порогу. Три года на войне. Три года под пулями, под грохотом бомб. Тысячи километров дорог, пройденных в кирзовых сапогах. Победный май застал её в госпитале под Прагой после полученной контузии. Желание скорее вернуться в родной дом, к родителям помогало выздоравливать. Все эти годы одна цель – победа над врагом и над смертью, что не раз витала над её головой. Через всю войну одна мечта – встретиться с голубоглазым танкистом.

      ВОЗВРАЩЕНИЕ

      Как вошла в дом, сбросила на пол шинель, вещмешок и сразу к матери, прижалась, глаза зажмурила, губы стиснула, чтоб не закричать, не заплакать.
Этому она научилась там, на фронте. На фронте – ни от ран, ни от трудностей, ни от обид – плакать ни-ни, ты не просто девчонка, ты – солдат!
      – Ой, появилась! – пропищала влетевшая без стука в дом Ирина.
Таисия увидала подружку, обрадовалась, отстранилась от матери, руки развела для объятий, направилась к заглянувшей гостье: столько времени не виделись!
      – Батюшки, батюшки… А нацепляла-то побрякушек. Прямо герой! И где и с кем ты геройствовала? – подбоченясь, съязвила соседка, когда увидела на гимнастёрке награды.
      Тая остановилась посередине дома, замерла.
      – Уймись, непутёвая! – крикнула и замахала на неё полотенцем Маня. – Не о том речь ведёшь. Постыдилась бы!
      – А чего мне стыдиться? Чай я не гуляла, вот, дождалась Ивана. А мне он всё рассказал, как там девки на войне награды зарабатывали.
      – Да что ты за человек? Нет бы порадоваться – подружка вернулась с войны живой. А ты? Уйди, Ирина, не доводи до греха! – урезонивала Маня обидчицу.
      – А мне дюже интересно, тётя Маня…
      – Бесстыжая ты! Она и твою жизнь защищала. В Победе есть и её доля.
      – Вот я и хотела узнать, в чём её заслуга, чтоб с соседями пообсуждать вечерком.
      – Пошла вон! – грозно прозвучал мужской голос.
      На пороге стоял Алексей. В руках держал полотняную сумку, а из неё торчал хвост сома.
      – Да я тут соли занять хотела…
      – Пошла вон! – грозно и нетерпеливо закричал Алексей, замахнулся своей ношей. Сомёнок выскользнул из сумки, стукнулся об пол, заёрзал по вязаной цветной дорожке, завилял скользким хвостом у порога.
Перепуганная соседка бросилась к дверям, перешагнула через рыбину, пригнулась и проскользнула в дверной проём мимо рассерженного Алексея. Её чуть не сшиб с ног Анатолий. Подросток пулей влетел в дом и сразу к сестре в объятья.
      – Ой, как же ты вырос, непоседа! Молодец! Слава Богу, живой! – Тая радостно обняла братишку и, глядя то на отца, то на мать, спросила:
      – А от Алексея ничего нет?
Отец, скупой на ласку и внимание, потупил взгляд, молча подобрал сомёнка, впихнул обратно в сумку, оставил у порога и, вытирая о штаны мокрые, скользкие после рыбины руки, направился к детям. Он обхватил обоих, прижался, крепко зажмурил заслезившиеся глаза.
      – Слава Богу, вы хоть живы! – изрёк, отстранился, смахнул со щёк рукавом мокроту и скосил взгляд на Манечку.
Жена с каменным лицом тихонько оседала на лавку.
      – Мать, ты только не волнуйся, покричи, покричи, поплачь… Где от горя, что Алексей наш на фронте пропал, где от радости, что дочь вернулась, да малой при нас выжил…
      Родители постоянно спорили, в кого дочь уродилась, скрытная да сдержанная, то сегодня, судя по тому, как мать молча уселась, вытерла передником зашмыгавший нечаянно нос и сказала: «Рыбу почисть. Обедать пора…», Анатолию в этот день стало понятно, в кого. Хотя чаще именно отец выглядел сердитым, недоступным, напористым, но сердце его оставалось ранимым, а душа отходчивой.
Таисия отправилась в свою комнату. Хотелось помыться, переодеться. Заглянула в шкаф. А там – пусто. Лишь несколько стареньких заношенных кофт да школьных юбок, которые и до войны-то были ей малы. Она порылась в коробках. Любимого розового платья, в котором она познакомилась с Фёдором, не нашла.
      – Мам, мама-а! А где мои платья?
      Маня остановилась на пороге светлицы, прислонилась к косяку и продолжала смотреть на тщетные старания дочери найти своё платье. Все эти годы сюда мать входила лишь для того, чтобы найти что-то доброе из вещей дочери, выменять на еду, и каждый раз, уходя, переступая порог с очередным платьем, юбкой или кофточкой, мысленно обещала дочери взамен новые наряды. Она была уверена, что дочь её поймёт. «Лишь бы домой вернулась живой и невредимой с этой проклятой войны», – как заклинание произносила Маня.
      Растерянная дочь выпрямилась, поглядела на неподвижное лицо матери и всё поняла. Подошла к ней, обняла, прошептала:
      – Я тут отрез привезла. Хватит обоим. Давай сошьём и тебе, и мне по обнове?
А туфель тоже не оказалось. Отец ночью начистил её армейские сапожки, поставил у порога. Хоть и устала она в сапогах ходить всю войну, а как по-другому?
Маня за день скроила и сметала для дочери новое платье. Примеряя, отметила, что она уже не та хрупкая девочка. Окрепла, подтянулась. «Всё равно ей те платья были бы малы», – успокоила себя и села за шитьё.
      «Вот так… Обещала взамен», – тихонько проговорила, повесила готовую обнову на табурет, подвинула к Таисиным дверям и заторопилась в кухню. Наступило утро, печь пора топить, есть готовить...

       ДОМА

      Таисия, просыпаясь, заворочалась в постели, кровать скрипнула. За два года скитаний в проклятой войне спать на кровати приходилось лишь в госпиталях. А это – боль, страх, метания: выживешь, не выживешь... И сегодня, просыпаясь от металлического скрипа, испугалась: «Где я? Что со мной?». В непривычной тишине ощутила утреннюю прохладу, слегка поёжилась, огляделась – всё знакомое, родное. Волнение улеглось, с наслаждением потянулась. В распахнутую форточку вкрадывалось золотыми лучами лето. За окном густо усыпанные оранжевыми плодами качались ветви абрикосового дерева. Ей доводилось во время войны лакомиться абрикосом в чужом краю, но вкуснее домашних она нигде не ела.
На стене привычно висела крашенная рамка, внутри, под стеклом – на сером картоне разложены фотографии. Самая большая среди них – школьная, сделанная во время экзаменов, как тогда называлось «испытание».
Она сняла рамку со стены, отогнула маленькие штырьки, осторожно вытащила картон со снимками. Стала разглядывать. Заулыбалась, перевернула фотографию,
увидела надпись, сделанную её же рукой: «7 «А» класс. 1938 год».
«Не столь времени прошло много, сколько событий. Война! Родные мои, где вы сейчас? Все ли живы?»

      Таисия разглядывала лица одноклассников, водила пальцем по рядам, вспоминала всех по именам, фамилиям. Особенно трепетно думалось об учителях.
«Если бы не эта проклятая война… Учились, дружили... А какие были учителя! Директор – Трофимов Петр Ананьевич. Замечательный человек, отзывчивый, внимательный. В то время все жили трудно. Вот она, Лена, подружка. На переменке упала в голодный обморок. А директор оказался рядом. Взял её на руки, занёс в учительскую, и пока завуч Елена Ивановна приводила её в чувство, Петр Ананьевич принёс стакан горячего чая и ломоть хлеба. А вот и его жена, Анна Павловна. Как я ей благодарна! Немецкий язык преподавала. Там на фронте, когда мы с Ниной прятались в болоте, мы слышали речь немецких солдат, я понимала, о чём они говорят.
      А вот мама, Алексей и я, в школу собралась. Где ты, братишка, Алёшенька, отзовись, милый… Так хочется чуда! Вернись, родненький! Какие старые фотографии! Отец с товарищем ещё в Саратове. Молодой, красивый, бравый казак.
     Да, потрепала их жизнь, нынче мама с папой сильно постарели, измученные… Надо помогать. Надо искать работу. Одеть, обуть семью… Совсем обнищали.
Она собрала и повесила рамочку обратно, не раздумывая, втиснулась в старенькую кофту с юбкой и пошла умываться.

      ДНЁМ НА РАБОТУ…

      Тая, резкая в движениях, чуть не сшибла табурет вместе с новым платьем. Удержала его, увидела обнову, улыбнулась: «Господи, когда же она успевает?». На выходе под вешалкой  узрела начищенные до блеска сапоги. «Батя постарался». Мать возилась в кухне.
      – Доброе утро, мама. А где отец, где Толик?
      – Доброе! Толик с отцом – во дворе. Сарайчик правять.
Дочка скосила глаза на платье.
      – И когда успела? Ночь не спала? Спасибо, мамочка. А скажи, – и оторвала взгляд от обновы, – куда можно сегодня пойти?
      – Так сегодня будний день, вот в субботу и в воскресенье и танцы и кино есть. В клубе СталГРЭСа.
      – Мам, я не о танцах и кино. Ты не знаешь, куда можно пойти на работу? Где и что работает?
      – Я точно не знаю, куда, но слыхала, что город-то отстраивают, вот, может, где по строительству? В ДК Кирова полно контор всяких. Можно поспрашивать. Да и СталГРЭС работает.
      – Ладно, поняла. Найду, – коротко ответила Таисия, переоделась в обнову, привычно обула армейские сапожки и выпорхнула на улицу. Здесь прошло её детство. Но сегодня всё выглядело как-то странно… Много разорённых, покосившихся домов, повалившихся заборов. «Нет, не обошла беда мою Бекетовку», – думала, шла по песчаным улочкам, разглядывала изменившиеся до неузнаваемости дворы. «Как же я скучала по всему этому! А главное – тишина… Нет войны…»
      Остановилась, когда подошла к СталГРЭСу. «Тут спрошу. Может, подскажут», – и с этими мыслями прямиком к воротам. Охранник, пожилой мужчина, позвонил в отдел кадров, пропустил её и подсказал, куда идти. В тот же день Тая приступила к работе. Она легко влилась в коллектив, не реагировала на колкости, укоры, больше молчала, прощая людям обиды, понимая, что война не обошла горем никого. Она не говорила никому ни о наградах, ни о военной службе. Лишь в первый день там, в кадрах, где заполняла анкету, написала правду. А для всех остальных – она была в эвакуации. Этот факт в то время был обычен и обсуждению не подлежал.

      НОЧЬЮ НА ВОЙНУ…

      После работы на подходе к своему старенькому дому Таисия глянула на табличку. На ней надпись: «Улица им. Розы Люксембург». Оглядела дом, призадумалась: «И наш покосился, постарел. Хорошо бы построить новый. Разговор среди людей был, что и ссуду дают на строительство, и помогают материалами». И тут же в душе испуг: «А вдруг Фёдор будет искать её здесь, а они уедут?».
      С надеждой и верой в лучшее девушка-воин постепенно привыкала к мирной жизни, старалась работать без замечаний, получала премии, грамоты. Но сказывались и контузия, и ранение. Вместо воскресных развлечений отлёживалась, на вопросы домашних отвечала, что просто хочет отоспаться.
      Деньги, что приносила домой, шли на продукты, покупали одежду. «Братишке в школу ходить не в чем. Самой не хочется в зиму кутаться в шинель». На рынке купили ей не новое, но тёплое пальто, зимние сапоги.
      Осенью  Маня выгодно купила большой тюк овечьей шерсти, после с усердием трудилась, чесала, пряла, вязала. Новый год все встречали в тёплых обновах.
Зиму переживала Таисия трудно. Целый день на работе
в беготне, к вечеру невыносимо ломило простреленную ногу. Кружилась голова.
Отдавая матери в очередной раз зарплату, просила:
      – Пожалуйста, купите продукты и, если останется, одежду. Тебе изношенный кожушок сменить бы. Анатолию валенки новые... А я пойду, прилягу, – и уходила.
      Пульсирующие головные боли и шум в ушах не покидали её ни днём, ни ночью. За день это изматывало и угнетало. Родители всё примечали, советовали пойти к врачу. Но дочь считала, что болеть стыдно: всю войну, если не считать ранения, здоровой прошла, а тут на тебе, хворай – не хочу!
Теперь она сама себе командир. «Всё, спать. Завтра на работу…», – каждый раз приказывала, прикрывала в комнатку двери, залегала в кровать, сворачивалась калачиком,  укутывалась в одеяло с головой и снова проваливалась… в страшную бездну. В страшную потому, что каждый раз, засыпая, она снова и снова, под грохот орудий, под звонкое цыканье  пуль над головой отправлялась на устранение обрыва связи.
      Вот и сегодня во сне – торопится, бежит, бежит, прикрывает глаза, чтобы песок да шальной осколок не попали. Ведь главное – увидеть и устранить! Закоченевшими от мороза руками скручивает перебитый провод… Но страшнее всего становится, когда появляется перед ней не танк, не фашист. Соседка! Ирина, вся такая нарядная, с крашеными яркой помадой губами, стоит, тычет в неё пальцем и хохочет.
      Таисия просыпалась в липком поту, выставляла из-под одеяла голову, долго лежала с закрытыми глазами, вслушиваясь в завывание ветра, в скользящее шуршание снега по окну.
      Бывало, просыпалась от собственного крика. Мать предложила ей попить лечебной травки, чтобы успокоиться. Она согласилась. Ночные кошмары закончились. То ли слаба была после контузии, то ли мать щедро сыпала в кипяток успокаивающих листочков, ей всё время хотела спать.

      ВЕСНА 46-го

      По ночам было морозно, однако лёд с реки сошёл. С каждым днём всё короче сосульки с крыш, всё дольше и светлее вечера. Весна лениво разгуливалась, не торопилась, не доверяла уходу зимы и весёлому щебету птиц. Сегодня короткий рабочий день, предпраздничный. Таисия, вручив матери аванс, снова ушла спать. Никак не отпускала её война, в цепких лапах держала.
Родители, чтобы не мешать дочери – за корзинку и на Бекетовский базар.
      – Поздновато идём, поди все разошлись… А, может, перед праздниками кто и задержался, – шептались родители, перешагивая порог дома. – Кто-нибудь да будет. Что-нибудь да купим. А нет – так прогуляемся, а дитё выспится, – толковали между собой и шагали к базару. Непоседа Толик носился по улице с ребятнёй, увидел их. «Может, что и мне перепадёт», – размечтался, увидев мать с корзинкой, и уцепился следом.
      Алексей Павлович любил бывать на базаре. Сюда съезжались отовсюду, особенно по выходным и праздничным дням, кто на лошадях, кто на верблюдах и в огромных плетёных корзинах привозили на продажу всякой всячины, от съестного до табуреток. Базар шумел, кричал, зазывал, манил запахами спелых дынь, бодрил пчелиным жужжанием над медовыми кадками, будоражил многонациональным гвалтом, попыхивал дымком из трубы над крышей столовой, а из настежь открытых её окон дразнил дрожжевым ароматом жаренных в горчичном масле пирожков. На луговине, изрядно заросшей верблюжьей колючкой и сочной зеленью, паслись караваны верблюдов, лошадей. В базарные дни жизнь в Бекетовке кипела и вызывала бурю эмоций, как у взрослых, так и у детей.
      Алексей Павлович уважительно держал жену под руку. Сын спокойно шлёпал по песчаной дорожке следом за родителями. Солнышко катилось к закату, золотистые лучи напоследок заигрывали с зацветающей сиренью.
      – Конец дня. Кто ж там будет стоять? Хотя, как знать, как знать… Предпраздничные дни…

      ВСТРЕЧА

      Ворота на рынок были открыты.Скрипя разбитыми деревянными колёсами под плоским поддоном, руками отталкиваясь и продвигая себя вдоль дороги замусоленными набалдашниками, мимо катился безногий Прохор. Расстёгнутый ворот инвалида, взмокшая от пота гимнастёрка с несколькими рядами боевых наград, побрякивающих от резких движений, покатый лоб с испариной и прилипшим чубом говорили о том, что Прохор сегодня у рынка заработал на подаянии не одну копеечку. Но одну точно потратил на чарочку горькой, чтобы вечером легче было забыться и заснуть в покосившемся от времени доме, где жил когда-то с семьёй, куда нынче и направлялся.
      Алексей поздоровался, обернулся, посмотрел ему вслед – за плечами калеки вещмешок пузырится.
      «Не пуст. Значит, и у него будет сегодня ужин. Люди добрые не дадут пропасть воину. Помогают, чем могут. А что ему, бедолаге ещё делать, как не побираться. Тут на рынке и пообщается с людьми, и поест в столовке. Где его семья – никто не знает. Пройдёт время, даст Бог, объявятся жена с малыми детьми из эвакуации, если не померли, может, заживут, как и прежде…», – жалея Прохора, рассуждал Алексей.
      Но когда вошёл на базар – его словно магнитом поманило к рыбному прилавку. С самого края стоял худой, коротко стриженый парень и устало нависал правой рукой на костыль. Правая штанина была закатана и опоясана несколькими рядами ремней, которые придерживали на култышке ниже колена деревянный кол с резиновой набойкой внизу. «Какой молодой! Одноногий, бедолага, калека… Сколько же таких калек, что положили своё здоровье за родное Отечество и теперь по земле скитаются никому не нужные… Наверное – перекупщик…».
      – Так рыба в доме есть, – стала возражать жена, которую Алексей настойчиво увлекал за собой, а та упрямо сопротивлялась, желая зайти в магазин.
      – Кого-то он мне напоминает, мать, пойдём поближе, – сказал и, приглядываясь, двинулся прямо к торговцу. Когда приблизился, Алексея поразили знакомые голубые глаза.
      – Купи, батя, рыбки, – заговорил продавец, а увидав за их спинами паренька, продолжил. – Будет чем покормить мальца. Вон, какой худющий.
      – Да ты и сам, мил человек, не карапуз. Никак не здешний? Здешних рыбаков я всех знаю, – продолжил беседу Алексей, пока его жена по-хозяйски перебирала выставленную на прилавке рыбу. – Я и сам рыбачу. Но твоя рыба хороша!
      – Так купи! – предложил рыбак, переминаясь с ноги на костыль. – Рыбка свежая, с утра ловил.
      – Мать, а мать! Погляди, может, я ошибаюсь, но где-то я его видел… Такие знакомые глаза! Конечно! – закричал обрадованно Алексей. – Танкист!!! Ба! Танкист – точно!
      Жена оторвала взгляд от толстых рыбных тушек, какое-то время всматривалась подслеповатыми глазами в бледное скуластое лицо продавца, а после заговорила:
      – Ой, матушка, Пресвятая Богородица! Не скажи, что не ты! От, память! Фамилию не помню, а звать, так Фёдором вроде? Ой, Божички мои, Господи Иисусе, как же так тебя угораздило, сынок?
      – Да, он самый, – ответил продавец, засмущался и опустил в землю взгляд.
      – Давно тут? Рыбачишь, знать, и живёшь тут... Так что ж не заходишь к нам? Обещал ведь! – накинулись старики на молодого человека.
      – Да кому я нынче нужон такой? – тихо, словно сам себе, стиснув зубы, зло проговорил и с мыслями «Всё одно уж поздно. Ничего не продать» стал хватать рыбину за рыбиной, нервно впихивать в вещмешок, освобождая прилавок.
      – Да ты что, сынок, остынь! Ты же Родину защищал! Ты же герой! – Алексей старался погасить обиду и боль, что в одночасье зажглась в парне, но, как оказалось, раззадорил парня ещё больше. Продавец покидал в вещмешок почти всю рыбу с прилавка, добрался до кучки стерлядок, потянулся за ними.
Маня с криком «Ой, ой, ой!» ничего другого не придумала, как лечь грудью на прилавок, накрыть руками оставшуюся рыбу и крикнуть:
      – Не тронь! Покупаю!
      Фёдор не ожидал такого фортеля от маленькой женщины, остановился, резко опустил наземь вещмешок, вынул из кармана пиджака пачку папирос, коробок спичек. Несколько спичек от нервного шорканья то ломались, то не хотели разгораться. Наконец сера зашипела, вспыхнула, парень прикурил. Нервно и глубоко втянул в себя дым, озноб ледяным холодом прошёлся по всему телу. Он слегка качнулся, осел на лавку, неловко пристроил позади себя костыль.
       – Вот так бы давно… Покури, милок, покури, а я наберу себе. Сколько ты хочешь за энтих? – спросила Маня, по-хозяйски подгребла в кучку пять толстеньких стерлядок, выложила деньги на прилавок. Парень молчал, лишь глубоко втягивал в себя дым, папироса судорожно дрожала в костяшках бледных рук, быстро сгорала, обугливалась, пепел падал и падал на колено с ремешками. А Фёдор сидел отрешённым, подавленным, задумчиво смотрел куда-то вдаль.
Алексей взял деньги с прилавка, уселся на лавочку рядом с парнем, сунул купюры ему в карман.
      – Ты не тушуйся, милок, Бога не гневи! Главное – живой! Девка-то всю войну тобой грезила. До сих пор ждёт. Ты же мужик! Обещал? Не так ли? Обещал вернуться – вернулся! Так что не идёшь? Обещал ведь?
      – Так ведь,… – хотел возразить Фёдор.
      – И не такие возвращаются, да за счастье, и радуются, что живы! Аль душа не тянется. А? Ты хоть помнишь, что обещал девке? Аль ты не казак? Так девка – казачка. Всю войну прошла. Всю войну о тебе мыслила.
      – Тая? Воевала?
      – Упрямая, думала найти тебя, встретить. А война не теантр, вон какими просторами занялась! Мыслимо ли найти? А ты… Эх, молодо-зелено. Собирайся, – скомандовал Алексей. А к жене лишь повернул голову, чтобы спросить, и тут же получил ответ.
      – Есть, милок, есть! Как не быть! Давно дожидается дорогого гостя!
      – Вот так, дорогой гость! Вперёд, да с песнями! Любишь песни? – заговаривая парня, Алексей поднял с земли вещмешок с рыбой, подхватил Фёдора под руку, стал его увлекать за собой да приговаривать: А рыбу – завтра продашь. В подполе холодно, там положим, а утром достанем, и сюда вернёшься. Завтра продашь! А нынче – день к концу. Отдыхать надо. Намаялся, поди, за день? Да и не только за день ...
      Алексей вёл неспешно разговор, увлекая парня за собой, жена сгребла стерлядок в корзинку, вручила её сыну, который толкался за спиной, и воспользовалась занятостью мужа, твёрдо пообещала «Я щас», подтолкнула мальца к выходу, наконец, мышью исчезла в вожделенном магазине.
      Пока Алексей степенно шёл, нёс вещмешок с рыбой и вел с инвалидом мужской разговор, юркий Анатолий, обняв плетёнку, уже был на полпути к дому. Вбегая на крылечко, задыхаясь от молчаливого волнения, наконец, выпустил на волю всю свою радость, весь свой запас воздуха и что есть мочи завопил. Так, орущий, в обнимку с рыбой он прямиком вбежал в комнату к спящей сестре.
      Разбуженная криком, испуганная Таисия, свесив босые ноги, сидела на кровати и непонимающе смотрела на брата. Тот крутился перед ней и продолжал кричать. Таисия ладонями закрыла уши, сонно моргая, лениво смотрела на пацанёнка. «Как давно я не видела брата таким радостным! И что же мать ему купила такого, что так бесится?»
      – Всё, всё! Ты что, от радости все слова забыл? Что там у тебя?
Мальчик прекратил кричать и вертеться, остановился ровно перед ней, наклонил корзинку, широко улыбнулся и сказал:
      – Вот.
      – Ну, рыба… Хорошая… будем ужинать…
      – Вставай, твой Фёдор нашёлся. Сюда с отцом идут!  – выкрикивая победное «Ура-а-а!», снова запрыгал, зашлёпал босой по полу.
      – Не балуй, побью, – решила отшутиться сестра. Вдруг её сердце словно кто пронзил иглой. Она ойкнула, перевела дыхание и стала быстро одеваться. Ухватила косынку, хотела прибрать под неё свои растрёпанные волосы, да так с ней выскочила и застыла на крылечке.
      К дому подходил отец. Рядом шел кто-то, опираясь на костыль, одноногий. За ними с авоськой семенила мать. Таисия впилась взглядом сначала в деревянный костыль вместо ноги, в розоватые кожаные перетяжки из ремней, после перевела взгляд на лицо.
      – Фёдор! – вырвалось у Таисии криком одинокого журавля. Она сбежала с крылечка, обняла парня да так и застыла.
Отец с матерью прошли в дом, по пути увели давно стоявшего на пороге улыбающегося сына.
      Двери остались открытыми.
      – Ты пришёл… Фёдор… Ты пришёл…, живой…, – шептала она на плече смутившегося парня.
      Ни боль от ран, ни страх и ужасы войны не смогли заставить Таисию заплакать. Но в эту минуту радость, переполнившая её сердце, нарушила все запреты. Горячие слёзы, словно весенние ручьи, безудержно и без позволения неожиданно хлынули из глаз девушки.
      Остывающий к вечеру песок холодил её босые ноги, остужал взволнованное молодое тело.
      Закатный луч солнца скользнул по крыше старенького дома, слегка коснулся куста зацветающей сирени и пропал за высокими деревьями и песчаными холмами.
В Сталинграде снова бушует весна. И снова качается, цветёт в Бекетовке сирень.