Покаяние

«Для того, кто ещё живёт в этом мире – никакое покаяние не поздно».
Священномученик Киприян Карфагенский


ПОЛЖИЗНИ НЕДОСЫПУ
   Капризный, со снегами и морозами март позади. С наступлением солнечных апрельских деньков запели капели, затинькали птахи, забылись бередящие душу завывания вьюги. Ещё самую малость, и деревья, безропотно подчиняясь законам времени, устремятся в небесную даль, затрепещут на ветру зелёными парусами.
   Солнце торопится, щедро отогревает остывшие за зиму дома, любопытно заглядывает в каждое озябшее окошко. С долгожданным теплом жизнь в пригородном посёлке оживилась. Обитатели частных домов, вдыхая тёплый земляной дух, усердно копошатся в огородах. Однако ночи пока холодны, и сугробы, не успевшие растаять за день, грязными молчаливыми гусями жмутся к мокрой земле.
   Проворные воробьи, радуясь теплу, шумно доклёвывают остатки мёрзлых ягод шиповника. Ближайшая к кусту калитка распахнулась, в палисадник ладно прошла женщина, воткнула лопату в раскисшую землю, окинула озорным взглядом улицу. Через дорогу увидала на скамеечке старушку, радостно махнула ей и заторопилась. Соседка заметила, поднялась, болезненно  переступая с ноги на ногу и, шурша целлофановым  пакетом, заковыляла ей навстречу.
   Женщины выбрали сухое место посередине улицы,  остановились, и полилась между ними речь, как ручьи с  гор после таяния снега. Ведь в мороз долго не постоишь, и  к весне новостей у обеих скопилось предостаточно.
Ничуть не пугаясь близости двух собеседниц, большая серая ворона, смешно растопырив чёрные крылья, топталась у края стылой лужи. В длинном клюве  торчал чёрствый кусочек хлеба. Вальяжно, с полным  пониманием значимости своей работы птица кланялась и  старательно макала сухарь в воду.
   – Гляди, гляди, какая находчивая! – звонко  рассмеялась та, что постарше, Дарья Ивановна,  оживлённо указывая на ворону. Старушка лет десять, как  на пенсии, а до этого работала учителем. Школа давно в  прошлом. Нынче жители соседних домов старушку видят  всякий погожий день на лавочке под окошком  маленького шелёванного дома. И непременно в  проворных руках пенсионерки поблёскивают спицы, а в  прозрачном пакете крутятся-вертятся разноцветные  клубочки шерстяных ниток. 
   – Да уж, птицы и те приспосабливаются, – с улыбкой согласилась хозяйка палисадника, Вера  Николаевна. – Вот и мне с сегодняшнего дня нужно к  новой жизни приспосабливаться, – добавила, загадочно  улыбнулась и, ощутив щедрый солнечный жар, с удовольствием расстегнула верхние пуговицы пальто.
Дарья Ивановна с интересом заглянула в  светящиеся от радости глаза Веры.
   – Никак на пенсию вышла?
   – Да, вышла. Вчера в управление завода все документы подала на расчёт. Я нынче – пенсионерка, – выпалила скороговоркой, подбоченилась. – Выйти-то  вышла, да только, Дарья Ивановна, никак в толк не  возьму: и как теперь жить-то?
   – Не поняла, – забеспокоилась Дарья Ивановна,  привыкшая к её обыденным разговорам, настороженно  измерила собеседницу любопытным взглядом, отметила,  что любезная и в эту зиму осталась верной своей пышной  поре. Ей хорошо помнилось изреченье давней подружки, ставшее крылатым среди жителей переулка: «Ну, должен  же кто-то быть красивым».
Новоиспечённая пенсионерка округлила глаза, развела пухленькие руки в стороны, выпалила:
   – А вот так, не работать и жить, – после сложила  руки на пышной груди, спрятала пальцы под мышки и  пустилась в рассуждения. 
   – Вот сегодня я должна быть с утра в смене. Так?  Так! А я – дома. Конечно, странно, необычно как-то, и не  в отпуске, и не болею. Да это ладно, думаю, привыкну.  Только чуток волнуюсь, ну, так, самую малость. А  знакомые мои, ой, так сильно переживали, когда ушли на  пенсию! Вспоминаю их нытьё, и не по себе становится...  Представляете, каждый говорил одно и то же: «Гляди-ка,  а завод без меня работает». А некоторые из-за этого даже  болели! Так вот, Дарья Ивановна, я у вас спрашиваю:  неужели так трудно быть пенсионером? Поверить не  могу. Лично я так наработалась, так устала! Господи, я так давно мечтала отдохнуть!
   – Мечтала – вот и получила, но, по-ве-рь, –  нараспев, чуть ли не прослезившись, проговорила Дарья  Ивановна, прижала ладонь к сердцу, словно собралась в  чём-то чистосердечно признаться, и стала говорить, да  так страстно и так душевно, как когда-то объясняла своим ученикам очередной урок:
   – Да, да! Всё верно. Вот ты сказала, что люди осознают, что завод-то без них обходится. Значит, они начинают испытывать страшное чувство ненужности. Это  болезненно и не безобидно. Это так, так… Мне это,  дорогая Верочка, очень знакомо. Да, да, было! Было это  самое и со мной. Я тоже этим переболела. Так что имею  опыт, могу помочь отвлечься, – и потрясла перед  приятельницей прозрачным пакетом со своим  рукоделием. 
Яркой радугой сверкнули в солнечных лучах  блестящие спицы и недовязанный шерстяной носок.
   – Научить? – продолжила наседать сердобольная  старушка, но, не заметив в глазах соседки интереса к  вязанию, с новой силой продолжила убеждать. – Уверяю  тебя, очень успокаивает и отвлекает от тоски. Я вот  признаюсь тебе: когда ушла на пенсию, каждую ночь  испытывала страх. Да, да, страх опоздать на урок. И во сне  всё куда-то торопилась, куда-то бежала, а иногда  выкрикивала во сне фамилии учеников, вызывала  ребятишек к доске и просыпалась в липком поту. А вот  это, – Дарья Ивановна снова потрясла перед взором  соседки пёстрым рукоделием, широко и довольно  улыбнулась, – отвлекло и успокоило. И внучкам всегда  подарочек есть.
   – Спасибо, спасибо, – стала отмахиваться Вера  Николаевна от хвалёного пакета. – Я ещё и не  почувствовала ничего такого страшного. Сегодня мой  лишь первый день. Это я так, о других подумала. Внуков у  меня пока нет, а домок мой хоть и не велик, а сидеть не  велит. Мне бы, Дарья Ивановна, отдохнуть, а самое  главное – вволю отоспаться.
   – Да уж, это не лишнее, – посочувствовала Дарья  Ивановна.
   – Пока детей вынянькала, сколь ночей-то  недоспала, сами знаете. А тут ещё на заводе сменный  график, наработалась по ночам. Полжизни – недосыпу, –  оправдываясь, протараторила Вера и слегка зевнула.
   – Ты права, соседушка, права. Знакомая ситуация,  через недосыпание прошла каждая женщина, которая  вырастила хотя бы одного дитя. Ну, всё равно, удачи тебе!  А я пойду, присяду. Ноги окаянные болят, – промолвила  Дарья Ивановна, отвернулась, смачно зевнула и заторопилась к своему двору, к прогретой солнцем  лавочке.
   Вера Николаевна, вновь вспугнув резвой походкой  воробьиную стайку, вошла в палисадник, стала лопатой  откидывать от завалинки набрякшие влагой остатки  сугробов. «Пусть там тает, лишним не будет», – рассудила  и, под недовольное чирикание вспорхнувшей воробьиной  стаи, забросала снегом все нижние ветки куста с ягодами,  заторопилась домой. Металлическая калитка за ней звонко цокнула, на улице воцарилась тишь. Стайка  неугомонных воробьёв вернулась на облюбованные  веточки, продолжила греться, поклёвывать и цыкать:  весна – оттепель, весна – оттепель…
   Тот самый непонятый переход от рабочего образа  жизни к заслуженному отдыху, о котором вели беседу соседки, у Веры, к счастью, совпал с началом весенних  хлопот в саду. Это обстоятельство перенаправило её неуёмную энергию и многолетнюю привычку тянуть  заводскую лямку на приятную маяту в саду, в огородных  грядках. Теперь она чуть ли не каждый день ездит на рынок в поисках уникальных овощных семян, подолгу вечерами сидит в интернете, подыскивает и заказывает  новые саженцы кустарников.
   С первого дня своей пенсионной жизни Вера  радуется и… высыпается. Тишь да благодать. Только одно порой огорчало, только с одним она никак не желала мириться – продолжительное молчание телефона.  Каждый день она терпеливо ожидала весточки от детей.  Перед тем, как лечь спать, мысленно прокручивала  события ушедшего дня, огорчённо сетовала: «И сегодня  никто не позвонил». Каждый раз, словно принимая на  ночь таблетку, успокаивала себя: «Заняты дети, некогда  звонить. Им сейчас нелегко, не до нас, стариков- пенсионеров…» 
БУДНИ
   Виктор, муж Веры Николаевны, годом раньше вышел на заслуженный отдых, успел привыкнуть к  статусу пенсионера. Сразу и всерьёз увлёкся рыбалкой.  Купил спиннинг, полагающееся к нему снаряжение, стал  осваивать новый вид рыбной ловли.
   Весь первый  пенсионный год, пока Вера продолжала работать, в  выходные и так называемые её «отсыпные» дни они  вдвоём непременно выезжали в широкие пойменные  астраханские места, отдыхали увлечённо и с пользой: у  них всегда была к столу свежая рыба, а излишки улова  шли впрок: солились, сушились. На зимнюю рыбалку  Виктор ездил один. Не нравилось Вере в холоде стыть да  на всё белое вокруг смотреть. «Словно в морге», –  говорила она и с удовольствием оставалась дома. Так что  зимняя рыбалка была лишь его, Виктора, стихией. А к  увлечению жены, вышедшей на пенсию, он отнёсся с  лёгкой иронией: порою подтрунивал над ней, с  насмешками наблюдал за тем, как тщательно та подходит к выбору семян, покупке растений для сада.
   По многолетней привычке Виктор с Верой завтракали очень рано. Чуть посветлел небосклон, рыжеватый восход едва позолотил верхушки деревьев, а у  них уже и стол прибран, чашки после кофе вымыты и  сушатся в шкафу.
Но Виктор после завтрака так и не тронулся с места. Он привычно щёлкал пультом от телевизора, ненадолго  задерживался на просмотре очередного канала, матерно ругался, пускался в рассуждения, азартно препирался с  ведущими телепрограмм: «…Вырядилась… Блестит, как ёлочная игрушка… Да, это я и без вас знаю… Ну, достали,  сколько можно, одно и то же…». Наконец, нашёл канал с боевиком, остановился на нём. Грохот бомбёжек, выстрелов, визг тормозов, крики о помощи и  предсмертные хрипы – вся эта какофония, как обычно, увлекла Виктора, и он заворожено уткнулся в экран.
   Веру галдящий на все голоса телевизор совсем не  интересовал. Его она даже не слышала, как и привычное  ворчание мужа, зато увлечённо, сосредоточенно  вглядывалась в распечатанный лист с графиком посадки растений по лунному календарю, что-то в нём  карандашом помечала, отбирала по одному пакету из  кучки красочных упаковок с семенами и аккуратно укладывала в маленький картонный ящичек.
   Виктор отвлёкся от фильма, окинул обречённым  взглядом кухонный стол, заваленный цветными  пакетиками, наклонился к жене, поинтересовался:
   – А ты не хочешь сейчас выехать на рыбалку? 
   – Ой, Витюша, давай не сегодня, – отказалась Вера, даже не взглянув на мужа. – Не обижайся. Вот гляди, сколько впереди «непосадочных» дней по календарю. В  эти дни и поедем.
   – Да, но в эти дни клёва точно не будет. Понимаешь ли, самые «клевачие» рыбные дни совпадают с твоими, «посадочными» днями. Я сверял. Не считая  сегодняшнего, их ещё остаётся в этом месяце два, завтра и  послезавтра.
   –Ладно, давай завтра. Я за один день, думаю, управлюсь. Поесть в дорогу сама соберу. А ты приготовь всё, что нужно с собой взять на рыбалку и, главное, не забудь копнуть червей. Ну, не маленький, сам знаешь, что и где брать.
   –Ладно, будут тебе червяки. А постель брать?
   –Угу…
   –А где?
   –Как всегда – в кладовке на антресолях, – снова, не глядя на мужа, ответила Вера, сунула рассортированные  упаковки семян в узенькую коробочку, переложила их картонными закладками, как делают в библиотеке с учётными абонентскими карточками. Только вместо букв  по алфавиту Вера крупными цифрами писала даты  посадки.
   –Конечно. Как всегда, всё на мне, – недовольно буркнул Виктор, бросил косой взгляд на жену и  направился в гараж, чтобы проверить исправность автомобиля и подготовиться к завтрашней поездке:  погрузить рыболовное снаряжение, палатку со спальными принадлежностями, набрать в канистру  питьевой воды.
   Вдруг, уже переступая порог, он обернулся и  спросил:
   –Леночка не звонила?
   –Нет, – ответила Вера, и настроение у неё сразу же испортилось, рассеянный взгляд бессмысленно пробежал  по строгому ряду цветных пакетиков с семенами. Виктор  заметил и поспешил скрыться. Вера второпях отобрала  несколько упаковок, положила в карман ситцевого  халатика, всё остальное убрала в тумбочку.
   Доченьки и на самом деле давненько не звонили, Вера, как всегда, излишне разволновалась и по  многолетней привычке стала тщательно и усердно тереть сухой тряпкой по кухонному столу. Через минуту, выместив свою обеспокоенность и нервозность на  полированной поверхности, придирчиво глянула со стороны, одобрительно кивнула головой и решительно зашагала из дома.
   Через пару минут Вера усердно сеяла, рыхлила,  поливала. Виктор в иные дни помогал. Но сегодня был  занят очень важным и ответственным делом: готовился к  предстоящей рыбалке.
   Однако на рыбалку выехать в назначенный день не  удалось, в автомашине Виктор обнаружил серьёзную  поломку и два дня подряд занимался ремонтом.  Усердствуя на грядках рядом с гаражом, Вера слышала,  как подолгу ворчал сварочный аппарат, а муж нещадно  стучал молотком, громко матерился, на кого-то кричал:  «Ворюги! Негодяи! Когда же эти заразы наедятся, чтобы  денег хватило и на нормальные дороги». На рыбалку они  поехали лишь на третий день. Рыба клевала с ленцой, но  совместными усилиями на любимую уху всё же наловили.

ПЛАЧ ДУШИ
   У широкого затона под раскидистым вязом Виктор устанавливал палатку и вдруг спросил:
   –Слышишь, как соловушка поёт?
   –Да, слышу. Грустно, словно о потерянном рае… А знаешь, Витя, это самцы так зазывают самочку. Думаю, что и любят они так же красиво, как и поют, словно в  последний раз.
   И, суетясь у костра, вынимая из котелка вареную рыбину, чуть слышно, с печальным вздохом добавила: «Вот бы людям так…».
   –Опять умничаешь, – прикрикнул Виктор.
   И Вера снова замкнулась в себе. Под свист и щёлканье варакушки стало на душе тоскливо,  безрадостно.
Над затоном смеркалось, ветер выбрал для ночёвки пожухлые камыши, улёгся, стих. В удивительно  безветренной тишине Виктор с Верой неспешно  вечеряли, любовались багряным отражением заката в  зеркальной водной глади. После, когда устроились в  палатке на ночлег, долго поглядывали на волшебные  всполохи догорающей гнилушки в костре, слушали  всплески ночных игр судака и прерывистую, волшебную  трель соловья, маленькой серой пташки с большой  душой.
С рыбалки домой, как всегда, торопились: там, в  уютном доме, каждого ждали заботы. Успешно преодолев  бездорожье сырой глинистой поймы, машина выкатилась  на шоссе, и надёжные колёса старенькой «Нивы», набрав  скорость, зашуршали, загудели, а за окном замелькали  редкие перелески да бескрайние, выжженные солнцем  степные астраханские просторы.
Вера посматривала в окно и вспоминала их с Виктором прежние поездки и летние ночёвки под луной.
   «Сколько было страсти, ласки. Отчего же сейчас не  получается прильнуть к нему, как и прежде? Словно что- то стоит между нами невидимое, бередящее душу и такое  обидное…».
   Машина мчалась мимо заброшенных деревень,  вдоль осиротевших в лихие девяностые годы коровников  с провалившимися крышами, ржавеющих тракторов и  всего того, что раньше кипело, развивалось, давало  работу и заработок. «Ладно, когда после войны  разорение… А сейчас?... Нищета, разруха, пустошь, сколь  глаз видит. Даже страшно... Это, наверное, тоже война,  только внутри», – думала Вера.
К недовольству, вызванному созерцанием  осиротевших земель, добавились глубоко личные  переживания, и к той душевной пустоте и безысходности  добавилась тоска. Она нахлынула, стала выворачивать душу молчаливым криком. Не выдержала Вера,  разнюнилась. И, без малейших всхлипов, тихо, одна за  другой по щекам покатились бусинки горьких слёз. Чтобы Виктор их не заметил, отвернулась к боковому  окну, стала ладонями по лицу медленно и украдкой  размазывать нечаянную солёность.
   Уже не первый год Виктор наблюдал за  молчаливым хныканьем жены, её подавленным  состоянием. Но никогда ни о чём не расспрашивал, не  успокаивал и не предъявлял ей никаких претензий. Он  всё понимал, знал причину, но ему не хотелось ворошить прошлое.
   За окном автомобиля мелькали унылые,  выжженные зноем пейзажи, жалкие, заброшенные сады  когда-то богатых дач. Сотни почерневших голых веток  тянулись вверх, словно молили солнце о пощаде, а небо –  о дожде. Вдали показалось очередное вымирающее село.  Там, ближе к реке, среди разбросанных в бескрайней степи редких и ветхих подворий виднелась старая  покосившаяся церковь. Полуразрушенная, свидетельница  многих событий, канувших в Лету, постепенно дряхлела,  оседала, всеми позабытая, заброшенная, торчала на горне* молчаливым укором людскому безразличию.  Чёрными проёмами окон, словно выжженными  глазницами, вглядывалась в проезжающие машины и, казалось, чего-то ждала. Уже который год, проезжая мимо неё, Вера старалась втайне от Виктора  перекреститься с просьбой к Создателю: «Заступись,  Боже, отогрей души…».
   – Опять ты за своё? Хватит! – потребовал и на этот  раз Виктор. 
   «Прости ему, Боже!», – мысленно проговорила  Вера, ещё больше ушла в себя, крепко сомкнула влажные  веки и открыла, лишь когда машина подъехала к дому. За  калиткой, как обычно, радостным лаем и визгом хозяйку  встретил верный пёс.
   – Ах, ты мой хороший, Дик, умничка, привет,  привет, соскучился, – Вера с великим удовольствием  трепала верному псу густую шерсть, гладила довольную  мордочку и радовалась тому, что можно, наконец,  открыть рот и после долгого, скорбного молчания хоть с  кем-то перекинуться парой слов. 
Счастливы были оба: пёс то бегал вокруг хозяйки, то бросался ей под ноги, то смирно сидел и подавал лапу, а  Вера нахваливала Дика, трепала холку, смеялась. И  трудно было сказать, кто кому радовался больше.

*Горн – старинное название востока (авт.) 

ЗНОЙ

   Время для пенсионеров Виктора и Веры в заботах не  шло, бежало. Весна, такая всегда долгожданная,  суматошная со всеми её хлопотами, плавно перетекла в нестерпимый летний зной.
   – Кажется, надо прятаться, – намеренно громко, чтобы слышала Вера, проговорил Виктор и отнёс в гараж  инструменты после починки капающего крана. В летнем душе послышались всплески воды и довольное кряхтение Виктора.
   – Ты идёшь? – окликнул жену по дороге в дом.
   – Иду, иду, – ответила Вера, подняла в парнике фрамуги и тоже заторопилась укрыться от палящего  солнца.

ОТ НИХ ТАК МАЛО НАДО… 

   Своей размеренной пенсионной жизнью Вера была вполне довольна. Наконец, всласть отоспалась. И лишь иногда сильная, возможно, порой излишняя привязанность к детям в свободные от трудов минуты казалась ей тягостной. Их с Виктором дети давно стали  взрослыми, получили образование, разъехались по  разным городам, а у Веры так и осталась привычка постоянно по-матерински с ними общаться. Дети, зарабатывая деньги и увлечённо встраивая себя в этот  материальный мир, порой совсем не находили времени позвонить и сказать: «Мамуль, привет! Всё в порядке!  Пока…».
   Вот и сегодня Вера проснулась рано, с первыми  лучами солнца. Нежась в постели, с удовольствием  потянулась. В полусне на память пришли успехи  вчерашнего дня и приятные дела на сегодня, улыбнулась.
   И тут вспомнила о детях, огорчилась и проснулась  окончательно. Их продолжительное молчание Веру  раздражало всё больше и больше, неизвестность томила.  Она рассердилась, нахмурилась, решительно встала,  подошла к столу, взяла сотовый телефон.
   «Если гора не идёт к Магомету – то Магомет идёт к  горе», – и набрала номер телефона младшей дочери.  Какое-то время нервно ходила из угла в угол, плотно  прижимая телефонную трубку к уху, хмурилась,  напряжённо дожидалась, когда та ответит на звонок.
   – Привет, солнышко моё! Как дела, доченька? – Вера радостно защебетала, её взгляд засиял от счастья: сейчас она услышит голос доченьки!
Но в телефонной трубке сначала что-то прохрипело,  дальше послышалось сонно-протяжное «привет». Вера  бросила испуганный взгляд на часы – пять утра,  повернулась к настенному календарю – воскресенье! Её  как кипятком ошпарило, от внезапного волнения  перехватило дыхание, и совсем некстати подступил  нервный кашель. Стала спешно извиняться:
   – Ой, прости, доченька, прости, не даю поспать, спи,  спи…Кхе..
   – Угу-у…. – сонно прозвучало в сотовом телефоне. Далее – короткие гудки.
«Влипла! Вот трында! Надо же! Разбудила дитя в её  единственный выходной день! Это у нас, пенсионеров, все  дни одинаковые, выходные», – корила себя, волновалась,  подавляя кашель.
Некоторое время она молча стояла у настежь раскрытого окна, надменно и осуждающе смотрела на  маленький сотовый телефон, старалась переложить всю вину на него. Надо было как-то успокоиться, унять  надоедливый кашель.
   А новый день неумолимо разгорался щедростью  птичьего гомона, нежностью и ароматом распустившихся  под окном роз. Утренняя свежесть слегка остужала  взволнованную Веру. За спиной раздался бодрый голос  Виктора.
   – Доброе утро! – и в дверном проёме показалась  коротко стриженая седая голова. 
   – Доброе оно, доброе, – Вера взглянула на него,  тяжело вздохнула и улыбнулась.
   – Улыбается,…ага,…значит, что-то натворила. Ну,  рассказывай!
   – Дочь разбудила….
   – Конечно, конечно, дитё просто обязано тебе сегодня помочь морковь или ещё чего-то там посеять.
   – Не ёрничай! Пошли завтракать, – позвала мужа и первой решительно отправилась на кухню. 

ОБЫЧНОЕ УТРО

   Вся кажущаяся идиллия их совместного  проживания не что иное, как нежелание обоих менять  что-либо в своей жизни. За тридцать лет, прожитых  вместе, между ними бывало всякое. Пережив однажды в  далёком прошлом сильную психологическую травму,  прикованная болезнью к постели, Вера надолго выбилась  из нормальной жизни. Но, чтобы не быть обузой для  своих любимых дочерей, страстным желанием и  огромным усилием воли вернула способность двигаться,  говорить, работать. Вера старалась позабыть, как  кошмарный сон, всё то, что случилось в семье, и никогда  об этом не вспоминать.
Виктор, виновник возникшего конфликта, тоже сожалел о случившемся и в последние годы сильно  изменился. Видимо, и на нём сказались не лучшим образом скандалы и громкие разлады в семье: спал  беспокойно, во сне разговаривал, кричал, размахивал  руками, пихал невидимого врага ногами, матерился. Из- за ночных кошмаров мужа Вера часто испуганно  вскакивала, не высыпалась, порой не успевала увернуться  и попадала под сонную раздачу тумаков, долго ходила с  синюшным пятном под глазом и оправдывалась перед  детьми и сослуживцами. После недолгих споров Вера с  Виктором решили спать в разных комнатах. Благо,  позволяли жилищные условия.
   Это было давно, да и работали они в эти годы  посменно, каждому из них надо было хорошо отдохнуть.
   А не так давно и у Веры появилась очень пугающая  её самою странность, о которой никому никогда не  рассказывала: ей стала видеться всякая всячина. Живые  картины разных событий являлись в любую минуту, в  любом месте. Это было так, словно она смотрела на экран  телевизора и видела кадры из художественного фильма.  После таких «сеансов» Вера надолго замыкалась в себе.  Обычно весёлая, словоохотливая, после кошмарных  видений могла часами сидеть в одиночестве и молчать.
   Вот и сегодня под утро ей привиделось страшное. Но желание поговорить об этом с мужем, рассказать ему о  жути не возникло. Всё равно не поймёт, прервёт, обидит,  обзовёт. Однако, усердное молчание как раз ещё больше  раздражало мужа. Он словно искал повод, ревновал её ко  всем подряд, цеплялся за каждую мелочь, переиначивал  всё однажды сказанное женой по-своему и обязательно со  злым умыслом. Не принимались никакие объяснения,  ещё больше распалялся, ежечасно подозревая жену в  несуществующих проступках, устраивал беспочвенные  скандалы, нещадно матерился. Вера успокаивала себя  мыслью, что Виктору не дают покоя его же грехи. «На  воре и шапка горит», – повторяла она.
   Как и всегда с утра, пока закипал чайник, хозяйка  готовила бутерброды. А хозяин по привычке, как только перешагнул порог кухни, включил свой любимый  телевизор. «Ну, как без него? Никак!», – мысленно соглашалась Вера всякий раз при очередном щелчке пульта.
   Утро началось в семье, как обычно: кофе, новости по  телевизору, громкие комментарии мужа, их Вере слушать  надо было обязательно и желательно не перебивать. И  тогда в её сознании застревало одно слово из «зомби ящика», как она обзывала телевизор, плюс пара эмоциональных слов мужа.
   – Ну, ты посмотри, а! Ещё одного министра  поймали и снова отпустили… Это который по счёту?  Слышишь, а? Я всё думал, думал, на что же это похоже…  Ну, да, вспомнил! Похоже на программу «Рыбалка»: поймал, поговорил, отпустил! Поймал, поговорил, отпустил! … Точно! Во! А ведь и стрелять-то не в кого, все свои….Ах, вы, дети дьявола! Когда же вы напьётесь людской крови?... Несчастная Украина! Во, хохлы дают! Перестреляют друг друга, чего и добиваются в Европе… Да, это точно, земли там хорошие…»
   Ещё раньше, когда только начались противостояния  на Украине, Вера очень беспокоилась о племяннике,  проживающем в Киеве с молодой женой и маленьким ребёнком. И, пока была с ними связь, настойчиво  уговаривала переехать к ним, но взгляды на события с племянником разошлись. Вскоре тот вовсе перестал отвечать на звонки.
   Сегодня с самого утра всё как-то пошло не так. И  неудачно выбранное время для звонка дочери, и по  телевизору с утра рассказывали о военных действиях на улицах Луганска, показывали окровавленные тела мирных жителей, несчастных плачущих малюток.
   Веру тяготило какое-то дурное предчувствие, не хотелось ни  говорить, ни есть. Сидела отрешённо, смотрела в кружку,  и ей вдруг показалось, что оттуда зловеще и осуждающе  поглядывает пенным зрачком карий глаз горячего кофе.  Она старалась не слышать и не вникать в суть событий,  озвученных диктором с экрана телевизора, не осуждать  журналиста за то, что тот чеканит слова, тараторит,  торопится уложить в короткие минуты репортажа  великую трагедию братского народа.
   Вера была где-то там, глубоко в себе, не понятая, обескураженная. А муж всё так же яростно продолжал о  чём-то говорить.
   – Тебе, конечно, всё равно, что творится на  Украине? – услышала последние слова мужа.
Она решительно допила кофе, встала и зашагала из  кухни. На мгновенье задержалась на пороге.
   – Мне детей жалко, у меня там родные люди, – грустно кинула она через плечо и исчезла из виду.
   – Ты…
   Но всё грубое и обидное, летящее вслед, Вера уже не слышала.

ЛЕТО

   Летний сад с утра был так хорош! Вера любила свой  «райский уголок». Когда входила под густые кроны  деревьев, её не отпускало ощущение полного единения с  тем, что происходило вокруг. С ранней весны она  слышала и ощущала на каком-то внеземном уровне, как  течёт сок по стволам вишни, как звонко лопаются почки  на груше и, шурша, медленно, но упрямо раскрываются  клейкие листочки на серых веточках колючего  крыжовника, а после – щедро полнятся земными силами  плоды. Сбросив шлёпки, босиком, ощущая приятную  прохладу травы, Вера остановилась на залитой солнцем дорожке сада, прошептала:
   – Добрый день, мой мир! Я люблю тебя! – зажмурилась, встала на цыпочки, вскинула руки вверх,  потянулась к солнцу. Приятная волна пробежала от самых кончиков пальцев по всему телу. Она улыбнулась, с наслаждением вдохнула аромат утреннего сада и с ощущением полного удовлетворения открыла глаза. –  Благодарю за день, Всевышний!
   Вера с самого утра работала самозабвенно, будто  желала загладить вину перед разбуженной зря  доченькой, перед обиженным, обделённым её вниманием  мужем и много лет молчавшей старшей дочерью…
   Ближе к полудню жара усилилась. 
   – Слышь? Ты сегодня обедать собираешься? – язвительно спросил муж, отмывая руки после очередного ремонта старого автомобиля.
   – Да, сейчас, сейчас… Всё, иду, иду.
   – Послушай, тебя не выгони с грядок – упадёшь там, помрёшь либо от жары, либо от голода.
За много лет совместной жизни Вера привыкла к тому, что муж никогда не называл её по имени. «Послушай, посмотри, возьми…», но имя – никогда.

НЕИЗБЕЖНОСТЬ 

   Обед, как всегда, прошёл под громкие очередные  новости из «телеящика». Нечаянно брошенный Верою взгляд на цветной экран телевизора запечатлел кадры  хроники боёв и их последствий на улицах Донецка:  мелькали неприкрытые окровавленные трупы,  слышались жалобы несчастных людей. Снова вспомнился племянник, снова к горлу подступила горькая досада.  Обед Вере показался невкусным, и всё начинало раздражать с новой силой.
   – И когда кончится эта жара, – пробурчал Виктор и  включил кондиционер.
   – Заслонку закрыл? – машинально, домывая  посуду, спросила Вера. – А то жару будешь гнать в дом  вместо холода.
   – Да, закрыл, закрыл. Всё нормально. Только и он  уже не очень справляется. Послушай, а что-то Серёжа нам  давно не звонил, – вспомнил о мальчишке Виктор,  выключил телевизор на кухне и пошел к себе в комнату,  досматривать убойный сериал.
   Вера знала, что и ему нравился этот славный  парень, бывший друг младшей, Леночки. Молодые почему-то расстались, встревать между ними и  налаживать отношения ни Вера, ни Виктор не решались: «Надо будет – сами разберутся».
   И Вере очень захотелось позвонить бравому парню,  поинтересоваться его делами. Вокруг неспокойно, мир гудит, как встревоженный улей.
«Мало ли почему Сергей не звонит. Военный человек, порой и сам не знает, где будет через час. Уже  конец июня, с марта от него нет никаких вестей», – вся в  размышлениях и увлечённая возникшим желанием  позвонить, Вера, домывая посуду, поставила на газовую  плиту чайник и, не дождавшись, когда он закипит, ушла с телефоном к себе в комнату.
   – Здравствуй, Серёженька! Это я, Ленусина мама.
   – Здравствуйте, Вера Николаевна! С прошедшими праздниками вас! Простите, что с опозданием, желаю  здоровья. И дяде Вите привет.
   – Как ты там поживаешь? Скоро к нам, в наш город?
   – Хотелось бы, но, скорее всего, не получится.
   – А что так?
   – Нас завтра забрасывают далеко.
   – Понятно, – сказала Вера и огорчённо вздохнула.
   Вдруг в её сознании возникло видение, подобие кадров из  фильма-ужаса при замедленной прокрутке киноленты: пылающее здание, жестокое побоище и устремлённая к  груди Сергея пуля. Она мчалась и переливалась медно-ядовитыми цветом, после кадр остановился, а смертельная пуля зависла прямо перед сердцем парня. 
«Ужас! Привидится ж такое», – пронеслось в мыслях. Вера забеспокоилась:
   – А можешь отказаться от командировки, не  поехать? 
   – Нет, Вера Николаевна, не смогу. Я ведь начальник  отделения. У меня ребята новобранцы, первогодки. Я их  не брошу.
   – Понятно. Добром бы кончилось всё. Желаю тебе  удачи! Сереженка, защитник ты наш, возвращайся  быстрее, мы будем ждать тебя в гости, и я приготовлю для  тебя вкусняшки.
   – Будет всё нормально, я уверен, Вера Николаевна.  До свидания. А за вкусняшками я обязательно заеду, – заверил бравый паренёк, и в телефоне послышались короткие гудки.
   «Человек он служивый, ему некогда болтать», – решила Вера, отложила в сторону телефон, посмотрела на письменный стол. С выходом на пенсию она каждый день понемногу перебирала документы, пересматривала  фотографии, раскладывала в альбомы по годам. Наградные ордена и медали свекрови и свёкра,  участников Великой Отечественной войны, уместились в  небольшой шкатулке. Её она уложила в приготовленный плотный пакет, в котором уже лежали фотоальбомы  детей. «Настало время привести в порядок и вещи, и мысли», – твердила каждый раз. «Глядишь, останется всё  это кому-то на память», – лишь только успела подумать,  как обрушилось очередное видение: тёмное помещение, на ней черное платье, на голове чёрный платок. Явное ощущение страха и холода оставило в душе неприятный  осадок. Что-то невидимое, нудное тяготило и, казалось,  каждую минуту приближало к чему-то неотвратимому.
   «М-да, мрачновато», – подумала, тяжело вздохнула,  окинула грустным взглядом стол. Почему-то всем этим  заниматься расхотелось. Быстренько сгребла, уложила всё  в плотный пакет, громко зевнула, глянула на часы. «Надо, надо отдохнуть. Что-то я совсем раскисла, и надо принять лекарство», – приказала сама себе. Нервно  порылась в коробочке, где хранились таблетки, взяла пластинку и, даже не взглянув на название, выдавила  таблетку из блестящей упаковки, положила под язык, легла отдыхать.
   На кухне мирно работал кондиционер, закипал, попыхивая и сердито брызгаясь кипячёной водой, чайник.

БЕЗДНА

   Вера закрыла глаза. У неё внезапно закружилась  голова, появилось ощущение стремительного падения в  глубокий и тёмный колодец. Она посмотрела вниз, где-то  там, далеко, светилась еле заметная красная точка. Тело, лёгкое, невесомое, летело по спирали вдоль стенок, неотвратимо приближалось ко дну, а точка  увеличивалась, превращалась в пылающий костёр.  Вскоре от него к телу Веры стали дотягиваться горячие  языки пламени.
   Веру охватил ужас, время словно остановилось, из  памяти стёрлись все волновавшие проблемы, имена,  события. В сознании образовалась странная пустота. Вера  ощущала лишь жар и падение в пугающую адскую бездну.
   Когда уже нечем было дышать, а жар стал невыносим, движение по спирали резко прекратилось,  тело зависло над огромным костром. Вдруг раздался резкий хлопок, последовало громкое шипение. Вере показалось, что на грозное кострище кто-то вылил огромную чашу воды. Пар с рёвом заклубился и погрузил  Веру в липкую и душную темноту. Задыхаясь, всё ещё в  надежде на спасение она протянула вперёд руки, упёрлась в шершавый кирпич и резко толкнула. Последовал  грохот, дневной свет щедро хлынул в лицо, тело обдало свежим воздухом. Вера заслонила ладонями от яркого света глаза, жадно задышала. А когда успокоилась, стало  не по себе, тишина и покой насторожили: «Где я, что со  мной?».

НАЧАЛО

   В тишине послышалось настойчивое и равномерное  тиканье часов. Вера приоткрыла глаза. Судя по стрелкам,  прошло всего десять минут. От занавешенного окна к  стенке пролёг узенький солнечный лучик. Он безмятежно  заигрывал на обоях с золотистыми завитками рисунка и  укоризненно выказывал под бумагой неровности  штукатурки, неточные состыковки шпалер.
   «Надо сходить в баньку, ополоснуться», – ощутив  липкость пота во всём теле, только подумала, а за дверями послышались быстрые шаги. Дверь  распахнулась, и Виктор, взъерошенный, встревоженный, в домашнем халате, срываясь на визг, закричал:
   – Всё лежишь? Лежи, лежи… Тебе наплевать, что по  телевизору говорят? Иди, иди, послушай, – уже настойчиво требовал, матерился, нервно размахивал руками и манил её к телевизору.
   Вера едва пришла в себя, отстранённо смотрела на мужа, но уже понимала, что это не очередной нервный  выпад в её сторону, случилось что-то серьёзное.
Всё ещё под впечатлением кошмарного видения, вся  какая-то «ватная», не ощущая тела, поплелась за ним. Но сообщение, которое продолжало звучать с экрана телевизора, не повергло её в шок. Ей показалось, что всё  это она уже где-то и когда-то слышала или даже проживала. Единственная мысль, взволновавшая ее в тот  момент – «Где дети?». Словно протрезвев, быстро  вернулась в свою комнату к телефону и стала названивать дочерям.
   – Что делать? Что делать? – кричал и метался по  дому муж, полы длинного халата развевались, неотступно  следовали за хозяином, а тот нервно открывал дверцы  шкафов, выдвигал ящики, копался в вещах. 
   – Да успокойся ты! Витюша, слышишь? Тебе же  говорят из «телеящика» – ты мобилизации уже не  подлежишь. Стар ты, понимаешь. Витя, успокойся,  приведи себя в порядок, – уговаривала Вера и в ожидании  ответа на звонок ещё плотней прижимала к уху мобильный телефон. Но там снова слышны были лишь  короткие гудки.
   – Ты тупая что ли? Война! А тебе пофиг!
   – А я могу что-то изменить? – продолжала говорить 
Вера, снова и снова набирала номера телефонов дочерей. 
   – Ну, надо же что-то делать, – произнёс Виктор, на минуту застыл, непривычно жалобно и с глубоким отчаянием посмотрел жене в глаза.

ЗАЗЕРКАЛЬЕ

   Вера прекратила звонить. 
   – У тебя есть только один выход: уехать на 
Северный полюс. Туда эти любители тепла и уюта точно  не дойдут. Там очень холодно. Вспомни Наполеона под  Москвой, Гитлера под Сталинградом. Только русские  могут выжить в таких суровых условиях. И потом, я  уверена в силе нашей армии. И если что-то на границе и  произошло, то это ещё ничего не значит. Да не переживай ты так! Наверху знают, что делать. Там сидят умнейшие  люди. Они тоже жить хотят. Не все же могут уехать на  Гавайи. 
   Рассуждения жены вывели Виктора из минутного  стопора, но не успокоили. Он продолжил кричать и  обвинять Веру во всех смертных грехах, нещадно  материться. 
Выслушивать необоснованные обвинения мужа  Вере было тяжело, но оправдываться вовсе не собиралась.  Обычно в таких ситуациях представляла перед собой  большое зеркало, за которым, словно за щитом,  воображаемо пряталась от бранных слов, а от зеркальной  поверхности к нему же и возвращался весь выпущенный  негатив. Она и раньше проделывала такие трюки и  каждый раз убеждалась в том, что это работает. 
   Поставив перед собой зеркальную защиту, Вера  продолжила звонить детям. Дозвониться удалось и до  Галинки, и до Ленуси, и каждая заверила, что всё это  ненадолго, что это очередная диверсия и  психологическая атака на Россию, клятвенно заверили,  что с ними всё будет в порядке. Лишь просили, чтобы  родители зря не волновались и берегли себя. 
   – Не волнуйся, мамуль, нас бережёт твоя любовь! – прозвучал напоследок голос младшей, Леночки.
Вера позвонила старшей дочери, услышала  привычное: «Абонент недоступен», сделала ещё один  звонок – служивому человеку Серёже. На другом конце связи прозвучало сообщение оператора: «Абонент в  данный момент находится вне сети. Перезвоните позже». 
   – Спаси, Создатель, детей, прости и помилуй тех, кто не ведает, что творит, и направь их на путь истинный, – произнесла Вера.
Но Виктор этого не слышал.
НАХОДКА
Виктор в это время продолжал выкрикивать бранные слова и зачем-то перетаскивать спиннинги,  удочки и свои коробки с рыбацкими принадлежностями  из дома в гараж.
   –Не кричи так громко, посмотри в окно, видишь, тебя воробьи испугались. Пожалуйста, набери воды в  канистру, – попросила Вера.
   –Зачем?
   –Сейчас электроэнергию отключат, и ни газа, ни воды не будет, – объяснила ему и сама набрала полный  чайник воды, поставила на газовую плиту кипятить.
   –А надолго? – задал очередной вопрос испуганный муж.
   –Спроси у своего «телеящика», – пошутила Вера.
Виктор снова разозлился, ругаясь, всё же отправился в гараж за алюминиевой канистрой. Через пару минут в ванной было слышно, как он её полощет, после звонкое и мерное журчание воды. Виктор терпеливо топтался на одном месте, ждал, когда же,  наконец, наполнится двадцатилитровая ёмкость.
С экрана телевизора густой баритон призывал всех  немедленно отправляться в бомбоубежища, ещё раз  озвучил адреса по всем районам. «Телеящик» ещё  немного поработал и смолк. Как Вера и предполагала –  отключили электроэнергию. Одновременно с  телевизором не стали работать сотовая связь и интернет.  Через некоторое время потух газ. Вода долго стекала с  труб тоненькой струйкой, и Виктор терпеливо ждал, пока  канистра заполнится под горлышко.
   Над безлюдной улицей в полуденном горячем  воздухе зависла гнетущая тишина, нестерпимо-густое  жаркое марево плыло над крышами притихших домов.
На улицу никто, как бывало раньше, постоять и  поговорить не вышел. Не было видно и Дарьи Ивановны с  цветными клубочками. Весь вечер по улице носились грузовые и легковые автомобили, нервно сигналили,  грузились вещами, людьми, с визгом уезжали.
   Вера Николаевна старалась быть спокойной,  однако, несмотря на заверения дочек, мысли  будоражили, тревожно возвращались и были лишь о них,  любимых детях. Душу бередили досада и беспомощность.  Она взялась за пакет с документам и фотографиями,  хотела было куда-нибудь всё это упрятать, в  нерешительности покрутилась на месте и оставила там же, на столе. «Пусть полежит… », – решила и переключила всё внимание на себя. Всё тело после кошмарного  видения было мокрым, рыжая чёлка прилипла к  вспотевшему лбу. «Всё же надо сполоснуться», – решила  и, прошмыгнув мимо застывшего у канистры Виктора,  отправилась в баню. Вернувшись с закрученным полотенцем вокруг головы, увидела посередине кухни  мужа. Тот сидел, свесив длинные в рыжих конопатках  волосатые руки, и отрешённо смотрел на вспотевшую,  покрытую капельками влаги канистру.
Услышав в тишине шаги жены, он оторвал  потупленный взгляд от молчаливого бака. А когда увидел  её с полотенцем на голове, мгновенно изменился, зрачки  стали привычно колкими, сузив веки до щелочек, он  язвительно закричал:
   –С…, кто за что, а она за красоту! Сколько тебя ждать? Ты…
   –Хватит, – грубо оборвала Вера его на полуслове. – Собирайся на рыбалку!
   –Ты…Да ты, с… с ума сошла! Какая рыбалка? – заикаясь, брызгая слюной, закричал Виктор.
   – А что? Поживём какое-то время на берегу, в  шалаше, – решила Вера подшутить, широко улыбнулась,  чем ещё больше разозлила и так сходившего с ума  бедолагу.
   – Ты понимаешь, о чем говоришь? – неистово  завизжал Виктор. Лицо его сделалось багровым, руки  затряслись. Было такое впечатление, что ещё немного, и  он кинется с кулаками на глупую жену.
   – Витя, ну давай я тоже буду кричать, бегать, махать  руками. Тебе будет легче? Понимаю и повторю: собери  всё, что берём обычно на рыбалку, только спусти в свой  «Ноев ковчег» – проговорила Вера чётко, как можно  спокойнее, не улыбаясь, заостряя внимание на каждом  слове.
   – Может, уедем куда подальше? – вяло предложил   он ей, цепляясь за первую свою самостоятельную идею в  необычной ситуации, и как-то непривычно жалостливо  посмотрел на Веру. 
   – Куда? Ты же понимаешь, бежать – бесполезно. Это в былые времена можно было эвакуироваться,  прятаться в бомбоубежищах. При современных военных  действиях – могу припомнить лишь один полезный совет: быстро накинуть на себя белую простыню и ползти медленно и уверенно на кладбище.
   – Зачем? – с недоумением спросил Виктор, а после вытаращил глаза, зло уставился на жену, которая, как ему показалось, снова умничала.
   – Зачем белое? – сама переспросила Вера. – А чтоб радиации меньше досталось и сил хватило доползти.
   – А почему – на кладбище? – заорал Виктор.
   – Чтобы сразу на нужном месте оказаться.
   – Да ну тебя! Вечно ты с глупостями…, – заорал Виктор и снова стал распаляться. 
   Но Вера неожиданно и серьёзно упредила:
   – Я тебе дело говорю. Спускай всё в подвал. Какое- то время, возможно, придётся там пожить. Ты же сам  мечтал об этом, помнишь? Сам приспосабливал это место  для проживания. Вот, возможно, сейчас и пригодится. А  вдруг да и выручит нас обоих. Да, хочу спросить: а ты  пустишь меня в свой «Ноев ковчег»? 
   – Наверное, ты права, – после короткой паузы  согласился он, впервые с утра кисло улыбнулся,  пропустил мимо ушей вопрос жены и рьяно принялся за  дело. 
   Насупившись, пыхтя, Виктор потащил канистру в  коридор, откинул цветастый пружинистый коврик,  открыл небольшую, достаточную лишь для прохода одного человека потайную крышку люка. В теплое  помещение дома пахнуло прохладой и запахом сырой  земли.
   Никто, кроме Веры и её мужа, даже и не  догадывался о существовании этого тайного подвальчика.  Соседи и друзья знали лишь о старом погребе, что был в  огороде. Там, вдоль бетонной дорожки, ведущей в сад, возвышалась невысокая деревянная надстройка с утеплёнными дверями, которую местные жители почему- то называли пригребкой.
   О подвальчике, в который она решилась спуститься  с мужем, не знали даже родные дети, и лишь потому, что  появился он не так давно. Случилось так: Виктор нёс на  плече большую брезентовую сумку с резиновой лодкой.  Старый дом хоть и был добротным, но под тяжёлым шагом Виктора половица в коридорчике треснула, и его нога провалилась. Он не упал в образовавшуюся брешь, удержался. Лишь уронил на пол сумку, матюгнулся, в гневе расшвырял прогнившие куски досок и с  любопытством заглянул вниз. Там было темно. Вера принесла фонарик. Как же они оба были удивлены, когда обнаружили под их домом глубокое и просторное  помещение, заваленное строительным мусором. 
   Виктор и Вера приложили немало совместных  усилий, чтобы наладить вход в это помещение, очистить и  расширить под домом новый подвальчик. А по ходу работы оба фантазировали, благоустраивали и всё шутя  повторяли: «А вдруг пригодится». Последние три года лето было нестерпимо жарким, как в пустыне. В полдень жизнь в посёлке от полудня до захода солнца замирала.  Не помогал ни холодный душ, не справлялся с жарой кондиционер. На центральных магистралях днём  плавился и расползался под колёсами грузовых машин  асфальт, а по всему посёлку пересохла, растрескалась  грунтовая дорога и под нещадным солнцем настолько  раскалялась, что стоять босиком на земле было  невозможно. Вот тогда-то секретный подвальчик и стал  для Веры с Виктором спасительным местом. Оба часто  спускались под дом, отдыхали на деревянной тахте,  встроенной между выступами под прохладной стенкой. 
   Сегодня, судя по активным действиям, Виктор  одобрил идею Веры пожить в подвальчике. Так как  электричества уже не было, Вера попросила завести в  гараже генератор, чтобы по-быстрому приготовить поесть  на электроплитке. На улице послышался приглушённый  гул, в доме включился свет. Пока готовилась любимая  хозяином яичница на сале, Виктор включил в подвале  свет и молча спустил походную сумку, какую обычно брал  в длительные поездки на рыбалку. Там были  максимальный запас продуктов, минимальный набор  походной посуды, фонарики, портативная китайская  плитка и к ней же газовые баллончики. Ещё один рюкзак  со сменной тёплой одеждой. Его они брали на случай  похолоданий. 
   – А где взять постель? – запыхавшись, спросил  Виктор, остановился перед Верой для передышки. И так  как этот вопрос он задавал всякий раз, собираясь на  очередную рыбалку с ночёвкой, она не задумываясь  ответила: 
   – Всё походное на антресолях. 
   – И как долго ты собираешься там куковать? – не 
утерпел и язвительно спросил муж, протаскивая мимо  Веры полосатый мешок с матрасом. 
   Однако Вера отметила, что он был доволен и  откликался на её предложения и просьбы с  неподдельным усердием. 
   – А вот когда надо будет – раз, и спустимся. И  сколько нужно, столько и будем там куковать. Кстати, не  забудь спустить вниз маленькое радио на батарейках с  наушниками. 
   – Подумать только, как ты можешь помнить обо  всём! И в такой момент ты совершенно спокойная, как  замороженный мамонт, – удивился Виктор и брезгливо  передёрнул широкими плечами. 
   – А что волноваться? Я уверена, наша армия – самая  сильная в мире. Пусть только сунутся. Не бывать русской  земле под иноземцами. Да и Бог не оставит нас в беде. 
   – И всё-таки ещё раз спрашиваю тебя: неужели  ничего не забыла? 
   – Да, забыла, и ты, как всегда, прав: два пустых  ведра. На всякий случай. А лопата там есть?   
В   друг Вера, расслабилась и ощутила во всём теле  мелкую и неприятную дрожь. «Спокойствие, только  спокойствие», – приказала себе. «Всё нормально! Не  паниковать!» Снова, в который раз, подумала о детях и  сил как будто прибавилось. «Надеюсь, они там справятся.  Они у нас молодцы, самостоятельные». 
Вера заметила, что когда муж спускал в подвал ещё  один пакет с провизией, хоть и выглядел уставшим, но  спесь с него сошла. Заворчал, закипел чайник, и Вера  услужливо предложила: 
   – Витюша, да хватит на сегодня. Закрывай свой  «Ноев ковчег», выключай генератор, иди есть, чайку  попьём. 
   – Как ты можешь есть в такое время? Я не хочу. В  горло не полезет твоя еда, – послышалось привычное,  язвительное ворчание. 
   – Как хочешь, – спокойно согласилась с ним Вера,  сняла с подсушенной головы полотенце, расчесалась, села  ужинать. 
Виктор выключил генератор, и стало тихо-тихо.  Через минуту появился в кухне, уловил в воздухе  знакомые ароматы, присел за стол, медленно, как бы  нехотя потянулся вилкой к сковороде. Вера невольно  скользнула взглядом и заметила в руке лёгкую дрожь. 

НЕПРИВЫЧНАЯ ЖИЗНЬ 

Темнело. Вера жгла перед иконами восковые свечи,  молилась за детей, просила всех святых послабления в  испытаниях. Вечер в доме тянулся медленно и нудно. Из  портативного радиоприёмника звучали новости. Но они  на разных волнах были разными. На душе было  тревожно, хотелось верить лишь в хорошее. Сообщалось,  что наше правительство направило ноту протеста  напавшей стороне, после состоялись встречи на высоком  уровне министров с участием международных  посредников. Из других же источников – о том, что  нападающей стороной были захвачены южные районы,  перечислялись названия городов. 
– Это же совсем рядом, – нервно заёрзал на стуле муж.    
– Не переживай ты так, это наверняка провокация,  – утешала его Вера и прокрутила ручку радиоприёмника  на другую волну, где чёткий голос сообщил: «Силами  войск быстрого реагирования атаки нападающих были  отбиты, границы надежно укреплены». 
«Наверняка там наш Серёжа со своими ребятками-солдатиками старается, голубчик. Боже милостивый,  храни деток наших», – снова мысленно проговорила  Вера. 
На второй день с утра к Дарье Ивановне приехали  на машине внуки, наскоро, без вещей посадили и увезли.  Вера стояла на пороге своей калитки и заметила, как  Дарья Ивановна на прощанье улыбнулась и махнула  рукой. 
Ближе к вечеру установилась такая тишина, как  будто вымерли все и сразу. Но это давно никого не  удивляло, в последние годы люди вообще мало общались.  Жители посёлка отгородились высокими заборами. В  калитки вставили замки, после шести вечера  закрывались. Телевизор и интернет давно заменили всем  привычное человеческое общение. Фонарей и в мирное  время никогда не было на улице, лишь мерцание света в  окошках от экранов телевизоров обозначало ряд  строений. А теперь, когда не работали телевизоры, с  заходом солнца посёлок и вовсе погрузился в глубокую  непроглядную темень. 
Вера прибрала в доме, в саду срезала вянущие без  полива розы, поставила в большую хрустальную вазу,  налила немного воды. Залюбовалась. «Ничего, сейчас  оживут в водичке-то. Хороши… И ваза хороша, Витюшин  подарок к юбилею нашей свадьбы. Ах, Витюша, Витюша…  Есть и доброта в нём, и внимание, но порой всё поганит  глупыми поступками, грубостью. Грешен? А кто из нас,  земных людей, безгрешен? Все живущие ошибаются. Кто- то больше, кто-то меньше. Придёт час, и каждый сам за  себя ответит», – размышляла Вера. 
«Мой дом – моя крепость», – как заклинание  повторяла Вера, закрывая на щеколды окна, задёргивая  тёмные шторы. В прибранных комнатах витал запах  догорающей восковой свечи, её свет тускло плясал по  тёмным стенам. Было тихо и тревожно. 
«Господи, прости нас, беспечных. Лишь в острой  нужде обращаемся мы к тебе. И всегда за помощью, с  надеждой на спасение, исцеление. Редко с  благодарностью. Пресвятая Богородица, прости нас,  грешных, спаси и сохрани детей наших. Не позволь  землице пропитаться их кровью. Особо прошу за ту,  которая обижена на меня, за мою старшую дочь,  Ириночку», – молилась Вера. 
За спиной услышала шаги мужа, по стенам  скользнул яркий неоновый свет маленького рыбацкого  фонарика. 
«Господи, прости нас, неразумных родителей.  Прости меня и моего мужа, Виктора», – мысленно  добавила Вера, перекрестилась и пошла за ним в его  комнату, остановилась на пороге. По скрипу старых  пружин в продавленном диване Вера поняла – он лёг.   
«Боже мой, что осталось от семьи? Ничего. Лишь  привычка повседневных забот, обязанностей,  привязанность друг к другу. Господи! Почему так?  Почему мы обижаем именно тех, кого любим больше  всего на свете?», – рассуждала Вера. 
– Вить, а давай проверим ещё раз, всё ли в порядке  внизу, – Вера отшатнулась от косяка, возвратилась в свою  комнату. Включила фонарик, забрала пакет со  сложенными документами, на ходу добавила в него свои  лекарства, маленькую иконку и, погасив свечу,  направилась в подвальчик. 
За спиной услышала скрип пружин и по мельканию  на стенах неонового луча поняла: муж встал и, шаркая  рукой по обоям, послушно следует за ней. 
В коридоре Виктор опередил жену, сам поднял  дверцу в подвал. И снова из открытого люка пахнуло  сыростью. Вера спустилась по ступеням вниз. Удалялась  всё дальше и дальше от лестницы, ярким лучом  подсвечивала ряды с провизией, полки с консервными  банками, а под ногами ровно выложенную битым  красным кирпичом дорожку. 
– Ну, что? Всё в порядке? Долго тебя ждать? –  послышалось нетерпеливое ворчание у открытого люка. 
– Знаешь, тут так прохладно, так классно, Витюш,  спускайся, – крикнула Вера, опустила пакет на тахту. И  вдруг сквозь вентиляционное окошко, выходящее на  улицу, услышала странный рокот, который усиливался,  как будто что-то страшное и мощное приближалось к  дому. К нарастающей какофонии добавились неистовый  лай собак и душераздирающие крики женщин.  Прогремел оглушительный взрыв, следом другой. От  неожиданности Вера оцепенела. Задрожал весь дом,  загремела металлическая калитка, послышался злобный  лай Дика, беспорядочный топот. 
– Ви-и-и-тя-а-а! – испуганно и с криком метнулась  Вера к выходу. Споткнулась, упала. Фонарик выскользнул  из руки и потух. Поднялась, снова устремилась к выходу.  Взгляд успел скользнуть по освещённым очертаниям  нижних ступеней. Подбежала, стала подниматься вверх.  Но прямо над её головой люк потайного подвала  захлопнулся. Под непонятные крики, грохот и неистовый  лай собаки наверху Вера пыталась открыть упавшую над  ней крышку, толкала ладонью, упиралась плечом, но все усилия были тщетны. Казалось, кто-то на ней стоит. В  полном бессилии притихла, услышала череду оружейных  хлопков. Собачий лай прекратился, жалобный визг  вскоре стих. 
Там, наверху, прямо над ней происходило что-то  страшное, кричали на непонятном языке. Вдруг среди  странных возгласов и чужой речи прозвучал  оборвавшийся на полуслове выкрик Виктора. 
«Господи, спаси, сохрани и помилуй! Витя, Витя,  что там такое?», – терялась она в страшных догадках. А  над головой гремели чьи-то сапоги, звучали резкие  выкрики. Вера в страхе осела на ступеньку и была ни  жива ни мертва. 
Топот непрошеных гостей вскоре стал доноситься с  разных уголков дома. Падая, грохотали выдвижные  ящики, разбиваясь, звенела посуда. Далеко в саду  раздался одиночный выстрел и приглушённый крик  Виктора. В ту же минуту сердце Веры замерло,  пропустило несколько ударов, а после с удвоенной силой  и нестерпимой болью в груди бешено заколотилось. 
Сквозь маленькое вентиляционное отверстие в  подвальное помещение продолжали проникать вместе с  едким дымом и пылью рокочущий гул, лязг гусеничных  колёс, отчётливо слышались беспорядочные автоматные  очереди. 
Вскоре беготня по комнатам поутихла. С трудом  успокоив дыхание, Вера, потерянная, подавленная,  осторожно, наощупь, стала двигаться от лестницы вглубь  тайного убежища. Громкие и непонятные голоса  раздавались в кухне, под полом которой она застыла в  полном недоумении.

НЕЖДАННЫЕ ГОСТИ 

Волнения не прошли даром, резкая сердечная боль  сковала Веру, она легонько ойкнула, опустилась на тахту  и потеряла сознание. А когда пришла в себя, первое, что  ощутила – холод от стенки, в которую упиралась спиной.  Над ней звучали мужские голоса, но странным было то,  что речь чужаков, которые хозяйничали у неё в доме,  стала ей понятна. 
– Свети сюда! Посмотри, здесь есть еда? – спросил  кто-то грубым командным голосом. 
– Да, да, полковник Бэк, правильно, давай поедим,  отдохнём. Улица всё равно уже наша, – скороговоркой  проговорил кто-то хрипловатым баском. – Бэк, кажется,  нам повезло! Здесь вкусно пахнет! Посмотрите, друзья, и  водка есть! 
– Не пить, – приказал тот же обладатель  командного голоса. 
Со стороны гаража послышался гул генератора.  Вера во тьме слушала, как непрошеные гости гремели  кастрюлями, тарелками. Кто-то заскочил в дом, протопал  по коридору, радостно и пискляво закричал: 
– Полковник Бэк, я всё проверил. Всё спокойно. И  эта улица наша! Я всё обошёл. В гараже машина стоит,  правда, старая, зато генератор есть, я его завёл.  Включайте свет. 
На кухне громко хлопали дверцами шкафов, люди  шумно передвигались по дому, шаркали тяжёлыми  ботинками по деревянному полу. 
– Щи, конечно, мы есть не будем, у русских они  всегда со свининой. А вот, смотри, кажется, курица,  вкусно пахнет! О! В банке – баклажаны солёные. Ай,  какой аромат! Голова кружится. Аллах свидетель, я  проголодался, а здесь можно хорошенько подкрепиться, –  снова несдержанно и громко вещал кто-то хрипловатым  баском. 
Наверху двигались и поскрипывали стулья, не  прекращалась громкая возня. Гости продолжали есть и  непринуждённо беседовать, и в их разговоре Веру  поразило то, как обыденно, как должное, ими  обсуждалось, кто на какой улице и в каком доме останется  жить. Перечисляли и описывали дома по всему посёлку,  где они уже побывали и делили их так, как маленькие  дети делят нечаянно доставшиеся гостинцы. 
– Полковник, мы правильно поняли, что эту улицу  ты возьмёшь себе? 
Короткая пауза, и через некоторое время тот самый  Бэк произносит с восторгом и умилением: 
– Да! Вся эта улица будет моя. Хорошее место. Айна  обязательно приедет сюда. Думаю, будет рада. Вместе с  ней будем выбирать дом для наших детей, дом для рабов  и дом для себя. Их вон сколько! Если честно, Хазрат, то  мне они не очень нравятся, какие-то убогие. Всё не по-нашему. Нищий народ! Я когда-то жил среди них, учился  в университете и всё время удивлялся, как можно жить в  такой богатой стране и так бедно? 
– А ты видел дома цыган? Правда, богатые и  красивые? Из красного кирпича, с башнями, – рассуждал  кто-то тем же хрипловатым голосом. 
– Хазрат, друг, что толку от их красоты? Кроме  входной, ни одной двери во всём доме, ни удобств, ни  фруктового дерева или вшивого кустарника во дворе.  Конечно, можно всё переделать… Посмотрим, поживём,  дальше будет видно, – ответил полковник Бэк. 
Ясно было, что непринуждённый разговор чаще  шёл между обладателем хрипловатого голоса, которого  полковник называл Хазратом, и тем самым полковником  Бэком. 
– Может, зря всех цыган перебили? 
– Не зря, Хазрат, не зря. Запомни, в этом месте живут «влахи», самый паршивый и вороватый народ.  Работать никто из них не привык. Известно давно,  наркотой и обманом промышляют. Нет таким гнидам  места на нашей земле, – заключил Бэк. 
В их разговор вмешался обладатель уже  прозвучавшего недавно писклявого голоска. Выговаривая  нараспев каждое слово и громко чавкая, стал  рассказывать: 
– Послушай, полковник, в одном таком доме  оставил я в живых молодуху. Понравилась. Ай–яй–я!  Красивая, зараза. Уходил, смотрю – сидит на полу и  скулит. Я уверен, скучно ей там одной. Наведаться надо  бы. Айна твоя ненаглядная не скоро приедет! Сегодня мы  отдыхаем, празднуем, не так ли, Бэк. Пойдёшь с нами?  Соглашайся! – И после короткой паузы вновь продолжил: 
– Полковник, вокруг посмотри, столько девочек,  совсем юных, красивых. А ты всё о своей Айне. На моей  улице мы с Джаном уже присмотрели дом. Там такие хо- ро-ошенькие, мо-ло-оденькие. Мужчин нет, шакалы,  видимо, давно сбежали, семьи свои бросили. 
– Зачем бежали? – Хазрат перебил писклявую речь.  – Они все ушли на передовую. Тебя, Хорис,  любвеобильный ты наш, к завтраку поджидают. Ха-ха-ха!  Остались лишь старики, типа того, которого ты только  что прикончил. 
– Господи, – выдохнула Вера, словно испустила из  себя дух, когда услышала и догадалась, о ком было  сказано. «Витюша! Это он о нём!», – шепнула, скрестила  руки на груди, ногтями вцепилась в плечи, чтобы в  отчаянии не закричать. 
– Да, пока наши на передовой дорезают этих  нечестивых, мы всласть натешимся с их женщинами, –  визжал в восторге всё тот же писклявый Хорис. – Ох,  сколько наших детей будет бегать по этой земле! По  нашей с тобой земле, полковник Бэк! У-у-у! В этом доме  вкусно готовят. Такое впечатление – что я у себя дома. 
На что ему полковник Бэк ответил: 
– Наверняка хозяйка родом из наших южных краёв. 
А сколько их таких, перемешанных! Неприкаянно живут,  потому как без своей истинной веры по свету бродят, всё  никак не осядут и не имеют приюта душе своей. За  полвека так перемешался народ, что и сказать, кто какой  нации – сейчас никто не скажет. А что уж до веры, то и  вовсе ослабла она в них. В том их беда. Нет веры – не за  что бороться. А еда – дело вкуса, сейчас готовят и  китайское, и французское, да кто какое хочешь. 
Через минуту, словно опомнившись, продолжил: 
– А вот вы вспомните историю, сколько раз на их  земли шли войной? Силой не получалось – отбивались.  Огнём выжигали – выжили! Хитростью пробовали –  перемешали кровь, языки, а они всё живут,  приспосабливаются, вбирают в себя всё лучшее, что есть у  других народов, и всё одно – живут! Разорили им всё  хозяйство, заразили болезнями животных. Санкции  объявили. Жи-ву-ут! А какие продукты стали им  завозить? Все с ГМО. Живут и плодятся. В последнее  время эти несчастные в леса подались, даже к Северному  полюсу и, представляете, – жи-ву-ут! Их хозяева почти  все земли с нефтью и золотом распродали чужакам,  карманы набили деньгами, за границей в банках на свои  счета миллиарды положили. А они терпят, живут. Гибкий  народ, терпеливый, выносливый. Хорошие рабы и  должны быть такими. 
– Полковник, как ты думаешь, америкосы точно,  как обещали, отдадут нам эти земли? – поинтересовался  Хазрат.
– Друг мой, правды никто не знает. Это как наш  хозяин сумеет договориться. Я точно знаю одно:  американцам верить нельзя. Они сегодня сказали так, а  сами сделают, как им выгодно. Они никогда не держат  обещаний. 
– Да, хорошо, если эти места нам достанутся.  Славные пастбища вокруг. И речка есть, воды много, –  снова произнёс распевно и мечтательно писклявый  Хорис. – Разведу овец, коров, деньги появятся, выкуплю у  несговорчивого старика Рамзая синеглазую красавицу  Айсу, а после свадьбы поселимся здесь. Эх, заживём! Ха- ха-ха…Всё-всё, пошли, пошли, ребята, повеселимся. 
– Бэк, соглашайся, брат. Если захочешь, мы тебе  сейчас прямо сюда та-акую красотулю доставим,  закачаешься! Маленькая, красивенькая, как ягнёнок  смирная, – вступил в разговор кто-то, молчавший до сей  поры. 
– А ты видел её мать? – произнёс Хазрат. – Она сама 
ещё – ого-го, сладкая ягодка. Пошли, пошли с нами, брат! 
– Ладно, уговорили, пошли, – согласился Бэк. 
Наверху в кухне загремели стулья, послышалось 
беспорядочное шарканье ног, гости, видимо, собрались  уходить. Вдруг в коридоре послышались громкий  женский плач и мужские одобрительные возгласы. 
– Бэк, я подарочек вам принёс. Правда, красивая? 
– Тюркер, послушай, если она так будет орать и 
дальше, то радости мало. Эй, наш славный воин, заткни  ей рот! Вот так-то лучше. Оставь её здесь. Мы ещё  вернёмся, – с хохотом прокричал Хазрат. Топот  прекратился, вскоре в доме стало тихо. Лишь через  вентиляционное окошко, удаляясь, слышались смех и  радостные возгласы чужаков. 

ЗЛОЙ РОК 

Первое, что пришло на ум несчастной женщине, –  во что бы то ни стало найти мужа. От длительного  нервного напряжения перед глазами у неё всё плыло и  двоилось. Шаркая озябшими пальцами по кирпичной  стене, Вера поспешила к выходу. 
Сколько раз в былое время она с лёгкостью  спускалась в подвал и поднималась из него даже в полной  темноте, и вовсе не составляло никакого труда отыскать  нужную полку или вещь. Однако сегодня было всё по- другому. Ноги одеревенели, еле двигались, подавляя  одолевавший кашель, поднималась по ступеням с одной  лишь мыслью: найти Виктора. 
Яркий луч настенного светильника скользнул в  образовавшуюся щель под крышкой люка, ослепил Веру.  Чем выше она поднимала крышку, тем сильнее осыпало  её грязью и пылью с коврика. Продрогшее в подвале тело  обдало духотой летнего воздуха, запахом чужого пота и  густого табачного дыма. Вера бегло глянула по сторонам.  В ближней ярко освещённой комнате царил полный  разгром, на полу валялись вещи, битые статуэтки. На  постели лицом вниз лежала и стенала связанная по рукам  и ногам женщина. Вера подошла, перевернула и узнала в  ней соседскую девочку-цыганку: смоляные волосы  растрёпаны, во рту огромным кляпом её красный  шифоновый платок. Кофта на груди разорвана, на мочках  ушей, где обычно сверкали дорогие серьги, запеклась  кровь, огромные испуганные глаза выражали ужас. Вера  подобрала с пола осколок стекла, срезала пояски и  шарфики, которыми она была связана, помогла встать на  ноги и только после этого вытащила кляп, обхватив за  плечи, встряхнула её и, приказав «беги», толкнула к  выходу и сама бросилась вослед. Времени на разговоры,  как она понимала, у неё не было. Все мысли – лишь о  пропавшем муже. 
Девочка опрометью бросилась к калитке и вскоре  скрылась в переулке. Первое, что увидела Вера – под  освещённой стенкой гаража – бездыханный пёс с  застывшим злобным оскалом в алой луже крови.  Пересилив жалость и страх, она шагнула за порог дома.  Оглядываясь по сторонам, ступая плавно, словно кошка,  кралась по дорожкам сада, искала беглым, беспокойным  взглядом Виктора. «Это ж надо, в своём саду, по своей  родной земле, как воришка! – думалось Вере, сердце  беспокойно стучало, страх быть обнаруженной пригибал  к земле. 
Солнце давно ушло на запад, высоко в небе едва  подсвечивались красным отливом редкие перистые  облака, отчего деревья в саду, погружаясь в густой сумрак,  приобретали кровавый оттенок. А на восточной стороне  небосклона гордым символом веры пришлых людей  серебрилась и следила за крадущейся женщиной луна.  Вера боязливо пробиралась по дорожке сада,  вслушивалась в тревожные крики, доносившиеся с конца  переулка, вглядывалась в тёмные заросли кустарников,  тщетно искала пропавшего мужа. Не сразу, но нашла. 
Виктора она увидела в дальнем углу сада. Он сидел  на земле, прислонившись к забору. Бросилась к нему,  коснулась плеча, тело повалилось на бок и распласталось  вдоль забора. Вера припала к груди. Сердце молчало. Он  был мёртв. 
«Господи, за что? За что убили-то?» – мысль  больно, чугунным колоколом неотступно стучала в  висках, а жалость захлестывала сознание. Она готова  была выть, кричать на весь мир…, но за соседскими  заборами слышались и нагоняли ужас голоса иноверцев,  отчаянные женские вопли. 
Испуг оказался сильнее возникших желаний, и  первая мысль, пришедшая к Вере, торопила: «Чужаки  могут нагрянуть в любую минуту. Надо похоронить  Витюшу. Но где? Как? За ворота не выйти, звать некого.  Остаётся одно: закопать здесь же. Неправильно оставлять  мужа на радость воронам да мухам. Будь что будет, но  похоронить надо», – решилась Вера. 
Около штакетника она увидела лопату, подобрала её  и, откидывая в сторону песчаную землю, выкопала  продольное углубление вдоль распластавшегося грузного  тела. В саду между деревьев от яркого света луны уже  пролегли густые тени: ночь в летнюю пору всегда  подкрадывается незаметно. Послышалась нудная  стрекотня молодого сверчка. Вера небрежно смахнула с  лица пот. «Скорее, скорее…», – поторапливала себя. 
Там, далеко, со стороны центральной магистрали  слышался грохот проезжающей военной техники, а за  ближним оврагом треск коротких очередей автомата  перемежался с одиночными ружейными выстрелами. 
Вера остановилась, посмотрела на застывшее лицо  мужа. Упала перед ним на колени. С жалостью погладила  седую его голову, ласково провела ладонью по небритой,  колючей щеке и слезливо прошептала: 
– Спи, дружок, спи. Спи, мой Витюшенька, спи… 
К горлу подступил удушливый комок отчаяния. 
– Прости меня, что вот так с тобой, не по-человечески, – прошептала Вера и, прилагая огромное  усилие, упираясь в землю, брала по очереди то за  обмякшую руку, то за ногу, с трудом перетащила грузное  тело в выкопанное углубление. После собрала и скрестила  на груди руки, сложила вместе ступни, поправила  безвольно-тяжёлую голову Виктора. 
Стоя на коленях, размашисто перекрестила и  тихонько произнесла: «Господи, прости Виктора, упокой  душу его грешную», – и веки, из-под которых всё ещё  подглядывали застывшие, когда-то колючие глаза мужа,  плотно смежились и глубоко втянулись в глазницы. 
Над застывшей, горюющей женщиной безразлично  мерцали звёзды. Под бледным свечением луны она  вглядывалась в лицо мужа, такое родное, знакомое до  боли каждой маленькой морщинкой. Чего было больше в  эту прощальную минуту в её сознании? Любви? Страха?  Обреченности? Жалости к себе, к нему? Необъяснимого  смирения? Нет, не знала. Только чувствовала какую-то  недосказанность и трагическую непоправимость. 
«Скорей, скорей!», – кто-то невидимый  поторапливал и наводил ужас. В другом конце улицы  послышались призывы о помощи. «Кто знает, что будет  со мной через минуту», – подумалось ей. 
Последний раз Вера взглянула на мужа, вынула из  кармана своего халата носовой платок, расправила и  накрыла им неподвижное лицо мужа. Задыхаясь от  быстрых движений, подавляя вырывающийся из груди  нервный кашель, она ползала на коленях вокруг ямы,  нагребала и уплотняла ладонями вокруг него свежую  землю. 
«Всё, милый, всё. Прости, прости за всё», –  шёпотом, как молитву, повторяла и повторяла над  мужем. Осторожно ссыпая со сложенных ладошек  песчаную землю на покрытое платочком лицо,  почувствовала, что теряет над собой контроль. Хотелось  завыть, чисто по-бабьи, громко и безутешно. 
Удержалась, решительно встала, бросилась бежать в  дом. По пути оглянулась. В потемках ничего не было  видно, и лишь свет луны всё так же воровато подглядывал  и сопровождал. 
В гараже тарахтел генератор, во всём доме горел  свет. Едва ступив на порог, Вера услышала  приближающиеся мужские голоса. Опрометью бросилась  в коридор, шмыгнула в проём на деревянные ступени  спасительного погребка, дрожащими руками  придерживая коврик на крышке потайного входа, как  учил её когда-то Виктор, опустила над собой.  Пружинистый широкий коврик распластался, плотно  покрыл потайной вход. 

ЖИЗНЬ «ДО» И «ПОСЛЕ» 

Она успела с разрывом в несколько секунд упредить  опасную встречу с немилосердными гостями. Почти  сразу, громыхая тяжёлыми сапогами по крышке люка над  её головой, прошли в дом двое. 
Снова Вера оказалась в темноте и, наверное,  впервые в жизни, потрясённая таким поворотом событий,  была настолько растеряна, что не находила никаких  решений. Преодолевая учащённое сердцебиение и  тяжесть во всём теле, в полной темноте, Вера опасливо  направилась к тахте. 
Своё убежище она знала очень хорошо: каждый  камешек под ногами, образуя узкую тропинку, лежал  надёжно и плотно, расположение и назначение каждой  ниши и полочки было хорошо продумано. 
Здесь можно было, и вправду, жить. Так всегда  рассуждал муж, когда в очередной раз спускался в  укромный уголок под полом большого старого дома и  вновь что-то мастерил, стучал молотком, перестраивал,  укреплял и достраивал кирпичную кладку подвальной  стены.   
 «Вот выгонишь меня из дома, уйду жить сюда», –  вспомнила, словно воочию услышала слова мужа. Он  часто спускался сюда, расширял «свой запасной  аэродром», а когда хотел бахвалиться перед женой,  называл подвал «Ноев ковчег». 
Вера и сама любила находиться здесь в жаркий  летний полдень, хозяйничала, пересматривала  пригодность заготовок в стройных рядах бесчисленных  банок. Но сегодня она была в нём не по своей воле, и путь  к намеченному месту по тёмному подвалу показался  хозяйке долгим и трудным. 
В груди бешено колотилось сердце. Вера ощутила  холод от прилипшего к вспотевшей спине халата. Кстати  оказался спущенный Виктором рюкзак с походной тёплой  одеждой. Она быстро переоделась: натянула свитер,  спортивные брюки, шерстяные носки, голову повязала  платком. Точно так, как делала это при ночёвке на  осенней рыбалке. От неожиданно всплывшего в её  памяти странного видения застыла и поняла, что сейчас  она одета точь-в-точь так, как ей недавно привиделось. И  сидит в темноте и в холоде… 
Над ней по полу шаркали чьи-то тяжёлые сапоги,  снова падая, гремели ящики шкафов. 
«Ищут, чем поживиться. А чем можно поживиться у  пенсионеров? Золото никогда не держалось в доме. Слава  Богу, хватило денег, чтобы вырастить и выучить детей.  При Советской власти все получили высшее специальное  образование. Что имело ценность для семьи, так это  наградные медали и ордена свекрови и свёкра. Да. Это  гордость семьи. Покойники, царствие им небесное, были  участниками Великой Отечественной войны, и спасибо  им за семьдесят лет мирной жизни… Господи, а что это я,  на ночь глядя, всё о покойниках. Однако, не мудрено.  Ведь сегодня схоронила мужа. Прости, Господи, прости». 
Вера нащупала пакет, с которым спустилась сегодня  перед разыгравшейся трагедией, подтянула и вытащила  из него иконку. «Ну, надо же, ведь вернулась за всем этим  в последнюю минуту», – словно озарение снизошло на  измученную Веру. Превозмогая тяжесть в теле, встала,  осторожно пристроила небольшой образок на самой  верхней полке, вздохнула глубоко и печально: «На долю  наших детей всё же выпала недопитая горькая чаша  предков. Где же наши детки? Что с ними? Живы ли? Как  узнать? И, если выживу – как сказать за отца? Помоги,  Пресвятая Богородица, деткам нашим и вразуми меня,  непутёвую». 
Из рюкзака извлекла спальный мешок, и так  захотелось, словно улитка, спрятаться в него, ничего не  слышать и не видеть, забыть как страшный сон всё, что  произошло сегодня. Но там, наверху, в её доме  хозяйничали чужие люди, они о чём-то громко спорили, в  комнатах падали и гремели предметы. 
Послышались грохот и мелодично-приглушённый  звон. По полу кухни, прямо над головой Веры звонко  покатились во все стороны шарики. Вера знала, что так  обычно рассыпается хрусталь. «Значит, разбилась  большая красивая ваза, Витюшин подарок к  «хрустальной» свадьбе». 
«Ну, вот и всё… надо же, в день его смерти», – а звон  разбитого хрусталя продолжал звенеть в ушах, прошёлся  жгучей болью по сердцу и разделил всю жизнь на «до» и  «после». 

«БУДЕТ ДЕНЬ, БУДЕТ ПИЩА» 

Вера лихорадочно куталась в тонкий спальный  мешок, но, даже застегнув его под самое горлышко и  согнувшись калачиком на тахте, спрятаться, отгородиться  от мыслей и сегодняшних событий, подобно улитке, не  получилось. Настораживала странная, абсолютная  тишина: затих генератор. То ли кто его выключил, то ли  кончилось в баке топливо. В следующее мгновение  раздались душераздирающий крик, беготня. Гремели  опрокинутые стулья, билась посуда. Выбегая из дома,  громко кричали и повторяли одно и то же: «Привидение!  Привидение!». 
Вера тоже испугалась, но не истеричных криков  сверху. В ту же минуту в подвальном помещении  напротив неё кто-то зашевелился. На деревянном ящике  с сухим песком для хранения моркови явно кто-то сидел.  От страха заколотилось сердце. Напрасно в темноте она  таращила глаза, силилась хоть что-нибудь увидеть, но по  лёгкому движению воздуха почувствовала чьё-то  присутствие. Её охватил ужас, и как была в спальном  мешке, словно матрёшка, не успев вытащить рук, села,  прислонилась к стенке. Хотела перекреститься.  Выбираясь из спальника, запуталась в застёжке мешка,  испуганно выдохнула: 
– Господи… 
– Тихо, тихо, не бойся, – проговорил кто-то чуть 
слышно, почти шёпотом. 
– Ты… кто? – заикаясь, так же шёпотом спросила 
Вера, и в ответе, что прозвучал сразу, её слух уловил  знакомые до боли нотки. 
– Да ты не бойся, это я. Я не хотел оставлять тебя  ночью одну, среди чужих людей. 
– Так я же тебя сегодня…сама..., – начала было 
Вера. 
– Да, закопала, но душа моя неприкаянная будет  маяться ещё, видимо, долго. Правда, сам-то я не знаю, что  мне с этим делать. Понимаешь, тошно мне. Мне так  плохо, так плохо… 
Вера, чуть дыша, стала осмысливать происходящее.  Она слышала не раз от людей и читала где-то, что не  отпетый и не покаявшийся дух человека может долго  витать вокруг привычного своего жилища. Много бед  может натворить. Вспомнилось, как свекровь, много лет  тому назад схоронив мужа, уходила с кладбища от только  что насыпанной могилы и вслух чётко и требовательно  проговорила: «Всё, Николай, прощай! Лежи здесь  спокойно. И не приходи ко мне. Не впущу». 
Тогда Вера не придала значения её словам, а теперь  поняла, для чего свекровь так сказала. Но при таких  обстоятельствах, какие сложились сегодня, она не была  уверена, что смогла бы вспомнить и тем более  произнести. От волнения закашлялась, уткнулась в ворот  спальника, стала задыхаться. 
– Тихо, тихо. Я тебе не причиню зла. Не за этим я  сюда пришёл. 
Тут Вера осознала, что всё это очень серьёзно. И это  не плод её больного воображения или расстройства  психики, а жуткая действительность, от которой не  спрятаться, не уйти. И что-то надо предпринять. «Что  делать? Молиться?», – стала додумывать она, а в тёмном  углу снова послышалось тихое шевеление, и знакомый  голос продолжил: 
– Нет, конечно, молиться – это даже хорошо,  возможно, тебе это поможет. А мне? Мне, скажи, что  поможет? 
«Господи, да он читает мои мысли!» – Вера поняла,  что полностью находится под контролем прилетевшего  призрака и что можно не говорить, а лишь думать. 
– Ты поможешь мне? – жалобно продолжил голос.  – Я же знаю, ты обязательно что-то придумаешь. Я очень  прошу, помоги. Мне тошно. Тошно и страшно. Я хочу  домой. Меня тянет к тебе. В моих мыслях такая путаница!  Не пойму, то ли что-то должен сделать, то ли кому-то что- то сказать…. Помоги-и! – призывно и тихо почти  прошипел голос, в котором ощущалась боль несчастной  неприкаянной души. 
Вдоль Веры сквозняком пронёсся странный  холодок. Вера в страхе глубже втянула голову в спальник  и стала лихорадочно перебирать все свои знания  эзотерики, вспоминать рассказы о блуждающих душах.  Но это свалилось на неё так неожиданно, и на ум не  приходило ничего путного. Вдруг вспомнила крики  наверху и подумала: «Переполох наверху – наверняка  дело его рук?» 
– Да, моих. Пусть поганцы в штаны наложат.  Ничего, ничего, меньше будут шастать по нашему дому,  с…, – и тихим шорохом пронеслись в подземелье  бранные, привычные для Виктора слова. 
Тут Вера окончательно убедилась в том, что это  призрак её мужа. «Надо же, даже призраком он бранится  с присущим ему азартом», – отметила Вера. 
– Опять ты за свои нотации, – послышалось вслед её  мыслям. 
«Э, нет. В таком тоне наш разговор не пойдёт, –  подумала Вера. – Да и не с того ты начал. Они, как ты  выразился «поганцы», лишь удостоверятся, что дом с  приведением, – сожгут его дотла без сожаления. И я под  обломками сгорю. И себе ты не поможешь, и меня  погубишь». 
– Ну, почему, скажи, почему ты всегда права? Я бы  до этого и не додумался. 
«Не надо быть жестоким. Они сильно напуганы  тобой. Ты решил с ними поквитаться злом. Люди ответят  тебе тем же. По-другому – им не дано». 
Вера старалась думать уже спокойно. Хотя в такой  обстановке можно было и свихнуться умом. «Какая-то  странная беседа, вроде бы с кем-то и в то же время – сижу  одна и рассуждаю сама с собой», – промелькнуло в  сознании Веры, в ответ услышала голос призрака: 
– Да со мной, со мной ты говоришь, не переживай  так. Я понял ошибку. Не буду их пугать. А что для тебя я  могу сделать? – снова, словно эхом, прошуршало в  темноте. 
– Не знаю. Надо подумать. А сейчас – дай мне  поспать. Надеюсь, они не станут в ночь поджигать дом. И  мне нужны силы. Надо спросить у Создателя. Надеюсь, он  мне подскажет. 
– Да, я понял. Спи, – донёсся в тишине шёпоток.  Веру напоследок обдало странным леденящим  сквозняком, и всё сразу стихло. 

БОЖЬЯ ПОДСКАЗКА 

Несчастная, обескураженная всеми недавно  свалившимися на неё событиями, Вера как была в  спальном мешке, так снова соскользнула вдоль стенки,  улеглась на бок. Лежала и долго перебирала в уме  связанные с погребением ритуалы, просила у Бога  прощения за такое неправильное захоронение: 
– Господи, милостивый, прости меня неразумную.  Век прожила, а ума-разума так и не нажила. В великой  беде все мы, тяжела ноша. Помоги, Господи, детям  нашим, кровиночкам родненьким. Не ведаю, но думаю,  что им тяжело в этот час. Не за себя прошу, за всех детей  наших. Пусть в одночасье сгинет нечисть кровожадная,  злобная. Да не погибнут дети наши и придут к мирному  родному порогу. А ещё прошу, помоги, освободи душу  Виктора от тягот земных. А для себя попрошу самую  малость: на пороге смертельной опасности помоги понять  и осилить мой земной путь. Велик и мой грех, не принижу  его: не скрыться от самой себя пред лицом твоим. Пока  жива я и если есть ещё хоть какая-то возможность  осознать, понять, исправить то, что мне по силам,  Господи, сжалься надо мной, хотя бы слово подскажи, –  шёпотом и чуть надрывно произнесла Вера. Измученная  и потрясённая,  она вновь и вновь прокручивала в голове  страшные события сегодняшнего дня, её бил нервный  озноб. Постепенно успокаивалась, согревалась и  засыпала. 
Сквозь беспокойный сон, находясь в полудреме, она  услышала прямо над собой сказанное кем-то  единственное слово – «покаяние». 
Открыла глаза. В подвале было всё так же темно, но  от спокойного голоса на душе потеплело, и  безысходность, одолевавшая её накануне, бесследно  исчезла, появились надежда и желание скорее осознать  подсказку. Не раз ранее слышанное слово надо было как- то применить к себе, к той ситуации, в которой оказалась.  Она начала вспоминать давно позабытые, порою не очень  приятные события из своей жизни. Вспоминалось легко.  Ей казалось, что с услышанным словом ей был дан  волшебный лучик света для темных лабиринтов  прошлого. И под ним, как под благодатным огнём, ей  легко вспоминалось, она проходила под ним от самых  первых детских воспоминаний, ничего не утаивая, честно  и искренне вынимая из потаённых уголков сознания на  этот покаянный луч света всё самое сокровенное. 
Сколько раз, стоя на коленях, исповедалась в церкви  перед иконами, сколько поклонов в слезах била на  холодном каменном полу, но ни разу не ощущала такой  лёгкости признания себе самой всех ошибок. Луч  озарения чудесным образом снял с неё печать стыда,  скрытности и поселил в душе истинное откровение.  Мысли перетекали от события к событию, от года к году,  приближали ко времени начала совместной жизни с  Виктором. Она искренне сожалела о случившемся в их  семье, но ничего изменить или переделать была не в  силах. Ей было жаль детей, жаль Виктора, и её мысли уже  текли о нём. 
«Почему душа Виктора оказалась такой несчастной?  Возможно, потому, что за всю свою земную жизнь он ни  разу ни у кого не просил прощения? А сколько раз он  обижал меня, детей, даже родителей и своих, и моих. И  ни разу, и ни у кого не попросил прощения. Такое  маленькое и простое слово «прости», но ни разу я его не  слышала из его уст. Словно он его и не знал». 
Вера осознавала, что скоро наступит рассвет, она  уже слышала доносившееся из сада утреннее, несмелое  перекликание ранних птах. На ум пришли строчки из  Евангелия: «Живите, как птички Божьи». Но мудрые  слова не принимаются людьми за основу, и странно  слышать это тем, кто привык всего добиваться тяжёлым  трудом, делать запасы, копить добро. Сколько верующих  по свету, но как далеки они от мудрости Создателя. Вот  Виктор, всю жизнь работал, а много ли с собой забрал?» 
Женщина продолжила вспоминать всё и подробно  от самых первых дней знакомства с Виктором до  сегодняшнего дня. 
«… Молодые, немного за тридцать. У меня было  двое детей от первого неудачного брака. На тот момент  нашей встречи старшей доченьке было тринадцать,  другой, младшей, пять лет. Виктор мне понравился сразу,  такой хозяйственный, обходительный. Однажды на  свидании я ему сказала: «Мне очень хочется, чтобы ты  понравился детям». 
В одиночестве, в тёмном подвале она снова и снова  прокручивала все прошлые события, разговоры, и с  горечью осознала, что сама немало виновата.  «Да, да! Именно так я и сказала: «хочу, чтобы  понравился», – ухватилась Вера за нечаянную мысль. «Я  же сама так сказала…». 

ЧУЖИЕ ИМЕНА И ЗАКОНЫ 

В предрассветной тишине послышались скорые  шаги слегка скрипучих ботинок сначала у калитки, после  – в доме. Цепочка воспоминаний, божественных  подсказок, ясность мысли, появившиеся у Веры, пугливо  притаились в уголках её воспалённого сознания. 
Послышались обрывки громких и резких слов,  звучавших здесь накануне голосов. 
– Ты ничего не перепутал? Так, говоришь, именно в  этом доме? Точно? 
– Бэк, говорю тебе, точно здесь, – утвердительно  ответил голос с хрипотцой. 
– А зачем ты, Хазрат, вообще приходил сюда? Ты же  должен был быть на своей улице, у девчонки, которую  увёл от нас с собой. 
– Бэк, брат! О чем речь? Тебе что, жалко, если я в  твоём доме переночевал бы? Ты же видишь, как нищ этот  дом, здесь для меня ничего интересного нет. 
– Нет, мне ничего не жалко. А вот тебя – жалко. Ты  здесь «дурь» курил, да? Или опять на иглу присел? Нет?  Тогда что тебе здесь надо? Сам говоришь, что очень  бедный дом, здесь нечем поживиться. Так зачем  приходил? Забыл, что говорил мой отец: если человек  гол, то его и семь разбойников не разденут. И как брата  последний раз прошу, Хазрат, бросай «дурью»  заниматься. Хозяин сегодня сказал, что мы какое-то  время здесь поживём, подождём подкрепления, да и  никто толком сейчас не знает, пойдём ли дальше.  Обстановка тяжёлая. Америкосы что-то затевают. Надо  быть готовыми ко всему. А ты, Хазрат, никак не можешь  без приключений. Вечно во что-то вляпаешься.  Приведения, приведения… Какие привидения? Сам  ищешь приключения – вот и находишь их. Не так ли? 
– Брат, обижаешь. Я здесь только заночевать хотел с  цыганкой. А тут такое творилось, такое-е! 
– Хорош мне рассказывать сказки! Не зли меня! –  кричал Бэк. – Зачем меня вчера заманил к девочкам, а  сам – смылся? Где лазил? С кем встречался? Говори,  Хазрат, не утаивай от меня. Всё равно узнаю. Узнаю – не  пощажу и не посмотрю, что мы родственники. Ты меня  знаешь. 
– Э, Бэк! Зачем ты так? Ну, сбегал я к Амиру. Ты же  знаешь, у него всегда «дурь» беру. Он давно держит связь  с америкосами. А у них этой «дури» – какой хочешь и  сколько хочешь. 
– Так и скажи, что с Амиром к америкосам ходил! А  зачем? Я так думаю, не только за «дурью». Знаю я тебя,  как никто другой. Росли в одном селе. Плохое ты задумал.  Скрывай, не скрывай – шило в мешке не утаишь. 
– Ты, как всегда, прав. Сознаюсь. Я подумал, что  неплохо бы наладить своё дело через америкосов, –  проговорил Хазрат, а после быстро, увлечённо, словно  радуясь своей удачной находке, весёлым тоном  продолжил: 
– Представляешь, Бэк, рядом настоящие  америкосы, со товаром. Можно договориться прямо  сейчас, и за бугор не надо бежать. Мы сначала угостим  здесь местных «дуняшек» и «ивашек», а после с них же  деньги будем качать… 
– Э, нет, нет, Хазрат! Я тебе первый скажу – нет! И  не жди от меня поддержки. Я здесь собираюсь жить. Мне  нужны надёжные, крепкие рабы, а не наркоманы. И я не  хочу, чтобы эта зараза была там, где живёт моя семья, где  растут мои дети. 
– Бэк, брат, ты и вправду собрался здесь жить? Ты  ещё скажи, что в жёны наберёшь русских девок! 
– Эх, ты, Хазрат! Не хочу тебя обижать, однако ты  совсем перестал думать своей прокуренной головой.  Помнишь, твой дед родной нас с тобой ещё маленькими  научал: «Кто в двадцать лет не здоров, в тридцать не  умён, а в сорок не богат – тому век таким не бывать».  Видимо, это о тебе. 
Вера сидела под холодной стенкой ни жива ни  мертва, сжавшись в тугой комочек, вынужденно слушала  беседу двух чужих людей. Слова-то слышала хорошо, а о  чём шла речь – недопонимала. Она была так далека от  проблем, которые обсуждались инородцами, она всё ещё  находилась в душевном откровении под благословенным  прикрытием покаянного лучика и очень страшилась,  чтобы он, долгожданный и спасительный, вдруг не иссяк,  не погас. 
Над её головой ходили туда-сюда и бойко чеканили  тяжёлые ботинки, а Бэк строгим нравоучительным тоном  продолжал говорить громко и требовательно: 
– Ты знаешь, кто твои предки? Хазрат, назови хотя  бы до четвёртого колена имена своих предков. Нет,  Хазрат, не помнишь. А я помню, мне дед рассказывал. В  нашем роду были и гречанки, и полячки. Свежая кровь,  понимаешь! Главное, чтобы рождённые от тебя дети  воспитывались по-нашему, в угоду пророку Мухаммеду и  были здоровыми и крепкими духом. Мне нужны  здоровые наследники. 
Над головой Веры заскрипели стулья. Бэк уверенно  и громко продолжил: 
– Да, Хазрат, здесь есть, как ты говоришь, 
«дуняшки», и они могут не только работать, но ещё и  рожать. Посмотри на писклявого Хориса:  необразованный, невзрачный, толстый, лживый. В  сущности – негодяй, каких свет не видал. А какие у него  сыновья растут? Бесстрашные ребята, рядом с ним  сражаются. А вспомни, от кого они рождены? Однако они  настоящие защитники и продолжатели древнейшего  рода! Он не меньше тебя «дурит» и  погуливает, но  никогда не гадит там, где живёт. И тебе, Хазрат, не  советую. 
– Да, Бэк, не думал я, что наши пути так быстро  разойдутся. Ты храбрый воин, но нет в тебе куража,  понимаешь. Ты всё время стараешься где-то осесть, как  квочка на яйца. 
Вера услышала, как хриплый голос хихикнул,  продолжил что-то говорить, но Бэк, разозлившись,  стукнул кулаком по столу, и тот замолчал. Что-то упало,  зазвенело, громко прокатилось по полу. 
– Всё, всё, Хазрат! Всё, хватит, я понял тебя. Давай  не будем ссориться. 
Сменив гнев на милость, Бэк продолжил уже  спокойно и рассудительно: 
– Всё-таки мы – братья. И, как ты помнишь, у меня  в Измире молоденькая жена Айсу растит сына, а старшая  жена Дамла мне родила двоих сыновей и красавицу дочь.  И ты знаешь, что они лишь недавно стали Айса и Дамла.  Они прекрасны, как алмазы, хоть и были иноверками. А я  алмазам моей души сделал красивую оправу, они и  сейчас, и навек принадлежат мне и Аллаху. Великий  Аллах благословил нас всех на этот долгожданный поход.  Я твёрдо уверен, что и на новой отвоёванной земле будут  счастливо жить продолжатели и защитники моего  древнего и славного рода. А ты, Хазрат, живёшь, как  перекати-поле, нигде не задерживаешься. Ни семьи, ни  детей, одна «дурь» в голове. Слава Аллаху, что твой отец,  а мой дядя не дожил до таких известий о тебе. 
Хазрат начал было что-то говорить, но снова  последовал удар, видимо, снова по столу. Звеня,  посыпалась на пол посуда. 
 – Я же всё знаю, – закричал нравоучительный Бэк.  – Ты же вчера продал свою долю земли Алихану и уже  ходил к америкосам за товаром. 
– Бэк, откуда ты всё знаешь? – удивляясь и  заискивая, спросил хриплым голосом Хазрат. 
– Прежде, чем сказать кому-то, поверни язык семь  раз. Ты посмотри на себя, совсем седой, а так и не  научился держать ушки на макушке и язык за зубами.  Всё, Хазрат, всё, давай с тобой по-хорошему договоримся.  Я хочу пустить здесь корни, воспитать достойных  сыновей-воинов. А если почувствую ещё силу, то найду, с  кем пойти войной за новые земли для своего славного  рода. Ты вот скажи: а давно карту этой страны смотрел?  Знаешь, какие тут просторы? Сколько здесь пустует  земли, знаешь? И ты должен знать закон жизни, как своё  имя, что земля, как и женщина не должна быть  брошенной, ничейной, она должна цвести, родить и  радовать. Так что, Хазрат, всё, давай, друг, прощаться. И  да поможет тебе Аллах вернуть разум! 
– Прощай, брат Бэк, – наигранно прохрипел Хазрат  и быстрым шагом вышел из дома, громко хлопнув  входной дверью. 
– О, Аллах, не суди строго глупых людей. Синица в  руках – журавля ищут, – произнёс Бэк и следом за своим  братом вышел из дома. 
Сквозь вентиляционное окно в предрассветном  сумраке подвала прошмыгнул отблеск луча от фонарика  иноверца, и по улице послышались тяжёлые  удаляющиеся шаги сурового полковника Бэка. 

ПРОЗРЕНИЕ 

До рассвета было далеко. Вера, наконец, решилась  подняться. В тишине послышалось легкое жужжание  скользящих пластмассовых зубцов «молнии» спального  мешка. Высвободившись из него, она сложила мешок  пополам, закинула, как шаль, за плечи и снова  прислонилась спиной к стенке. 
Трудно было не расслышать страстные речи двух  кричащих людей о чуждых для Веры принципах и  ценностях, но ещё трудней было Вере удержать свой луч  света покаяния, не упустив путеводную нить в лабиринте  собственной жизни. 
Она стала вспоминать свои нечастые походы в  Божий храм. Когда становилось невыносимо тяжело на  душе, когда не от кого было ждать помощи или  подсказок, скромно входила в переполненную людьми  церковь, ставила тоненькую жёлтую свечу перед образом  распятого Христа, после шла к иконе Богородицы, чтобы  просить у неё защиты и поддержки. 
Однажды, после очередного семейного скандала,  долго стояла в храме перед образом Богоматери, молила о  помощи, просила защиты. И вдруг остановилась,  задумалась. «Сколько же этой женщине, хоть и святой,  пришлось пережить? Смерть сына – огромное  материнское горе». В одну минуту Вера как бы примерила  к себе ту душевную боль. Поняла и осознала, что её боль и  беда, с которой она перешагнула порог храма, мелочны,  несущественны. Ведь все в доме живы, а что случилось –  так не смертельно. Обида и боль за себя и за обиженную  мужем старшую дочь затаились неподъёмным грузом в  материнской душе. Осенив себя крестом, сокрыла всё в  себе, сдерживая, глотая подступавшие слёзы, молча, ни  на кого не глядя, вышла из храма. 
Вера за своими воспоминаниями и не заметила, как  снова в подвале появился призрак. 
– У-у-ух…, – холодком прошелестело над её ухом. 
– Господи, спаси, Пресвятая Богородица, помоги, – 
скорее по привычке пролепетала Вера и быстро  перекрестилась. 
Прилетевший и испугавший её призрак вёл себя  неспокойно, нервно носился по подвалу, сказанные им  слова словно троились, эхом рикошетили от стен. Вера  плотней закуталась в накинутый спальник, душа снова  сжалась в маленький беззащитный комочек. 
 – Я знаю, я чувствую, что сегодня и только сегодня  я обязательно должен что-то сделать. У меня есть время  только до рассвета. Пожалуйста, я очень тебя прошу,  помоги мне… помоги мне-е-е…ги…мне.. Ты можешь, я  знаю…зна-ю…, – раздавалось приглушённым эхом в  подвальчике. – Подскажи, что мне делать, я на всё  согласен. Я где только не был…был... Я напуган..ан. Я  запутался..я. А ты совсем не сочувствуешь мне, всё такая  же жестокая-я-я…Мне очень плохо и страшно…о-о.. очень  страш-но-о-о..., – звучало отовсюду, призрак нервно  шмыгал мимо Веры, обжигал жутким холодом мечущейся  души. 
– А где ты побывал? Что видел? –  полюбопытствовала Вера. 
Её сердце прониклось к нему жалостью. 
– Был там, где тепло и приятно, где люди спокойно  ходят по нежным зелёным лужайкам, а дети бегают среди  них и беспечно веселя-я-атся. И у всех такие счастливые и  добрые лица, ли-ца! Наверное, это ра-а-й... ай…ай… Я там  видел родителей, друзей-ей-ей. Но, знаешь, никто со  мной не стал говори-и-ить. 
– И что тут страшного? 
– Так я побывал в другом месте. Долго падал вниз,  по узкому длинному коридору, глубоко-глубоко. Дух  захватило, думал – всё, пропал. Очутился в пещере. Там  полумрак, по углам видел костры, раздавались ужасные  крики. Думаю, это и была преисподняя. Я так испугался…  ся... Кажется, я потерял память и не помню как, но  вернулся-нул-ся… 
– Значит, тебе дано время. Умерь гордыню,  поможешь себе… И не только, – уже призадумавшись,  ответила Вера. 
С нервной дрожью в голосе, но уверенно Вера  продолжила: 
– А где нам быть, решать не нам. Это смотря, на  чьей стороне будет перевес, на стороне тех, кому мы  навредили, или на стороне тех, кому помогли. Один  негромкий голос в твою защиту даже маленького ребёнка  или немощного старца может стать для тебя решающим. 

ПРИЗНАНИЕ 

– Я так понимаю, ты уже всё продумала? – тихо и  вкрадчиво спросил голос, и призрак смирно притаился на  ящике в ожидании подсказки. 
– Знаешь, я сама немало виновата в твоих  проступках. Ты очень хотел угодить мне. Помню, я сама  просила, и ты с особым рвением стал заботиться о моих  детях. Они же до твоего появления в нашей семье росли в  постоянном страхе перед отцом-пьяницей и давно не  видели от мужчины в доме внимания, заботы, ласки. Они  доверились тебе. Помнишь? Догадываешься, о ком  разговор? 
– Да, помню. Ты об Ирине. Всё произошло так  неожиданно, я и не заметил, как наши отношения со  старшей дочерью перешли дозволенную грань. Да, я  виноват-ват-ват. Признаюсь-юсь-юсь. Я, как старший по  возрасту, должен был понимать, что ребёнок ищет иной  любви и ласки, доброго слова. Но она была так доступна,  так горели её щёчки…. 
– Продолжай, – одобрила Вера, услышав, наконец,  его признания, хотя возврат в прошлое и для неё был  тяжелейшим испытанием. 
– Да, что рассказывать? Мы с Ириной однажды  заигрались…. Она не сопротивлялась, а я уже не смог  остановиться. Ты была на смене, младшая, Галинка, в  школе, а мы….. 
– Говори, говори, не останавливайся… 
– Опомнился, когда всё уже произошло. Испугался. 
Она была тоже в шоке. Ну а я, дурак, ещё и припугнул её,  чтобы тебе не рассказывала. Да, виноват-ат-ат! Виноват- ат! Ну, прости-и, прости-и меня, дурака! Ты простишь  меня-я-а? 
– Знаешь, я давно тебя простила. Так совпало, что о  ваших отношениях я узнала тогда, когда узнала и о своей  беременности нашей с тобой дочерью, Леночкой.  Возможно, я тоже струсила, побоялась остаться с  ребёнком на руках и вновь оставить детей, но теперь уж  троих, без отца. И это тоже трусость. Сколько неловких,  трагических часов и дней нам пришлось пережить с  Ириной наедине с бедой! Если помнишь, много лет тому  назад я просила тебя, чтобы ты сам признался во всём. Но  ты либо уходил от меня, закрывался в своей комнате,  либо начинал ругаться матом, зная, что в этом случае  уйду я. И я предательски смирилась с положением вещей,  противоречащих здравому смыслу. Я жила с тобой,  словно отбывала срок на каторге. Иногда задумывалась: а  если бы я тебя убила, отсидела бы в тюрьме срок, может,  это было бы правильнее, нам всем было бы легче? 
– А я всё боялся и ждал, что ты меня выгонишь из  семьи. Я жил в постоянном страхе. Мне некуда было идти.  Я эгоист, я виноват и перед тобой, и перед дочерью… 
– Если ты искренен сейчас и намерен сделать всё  правильно, то не лишним будет просить прощения у  самой дочери. 
– Но как? Как сделать так, чтобы не напугать и не  сделать больно? Опять копаться в прошлом? Мне  тяжело…о.. Очень тяжело-о-о, – снова разнеслось эхом,  приглушённые слова троились, их обрывки отскакивали  от холодных стен подвала. 
– Тебе тяжело? Тебе? А ты никогда не задумывался  над тем, как было тяжело ей, подростку! Нам надо это  вспомнить и искренне просить прощения у неё и друг у  друга. И я прошу у тебя прощения. Прости меня, Витя,  прости. 
– А ты тут при чём? 
– Я так сильно тебя любила, что не хотела, видимо,  замечать ничего из того, что происходило в семье, а  узнав, кто же на самом деле виновник беременности  дочери, устроила скандал, но ничего не предприняла по  отношению к тебе и лишь занималась проблемами,  которые свалились на нас с дочерью. Мне намекали, а я  не верила и всё отвергала. Думала, завидуют. Я доверяла  тебе. И я поняла, что слепая любовь всегда оборачивается  своей обратной, злой стороной. 
– У-у-у-у-у-у-у-х…ух..ух, – в кромешной темноте  разнёсся нечеловеческий стон. 
От страха у Веры на коже выступили мурашки, но  она продолжила: 
– Вот так и мне хотелось выть, когда я, наконец,  узнала горькую правду, и узнала не от тебя. Ирина  сначала врала мне, уверяла, что это произошло у неё с  мальчиком из соседнего двора. И я ей верила, не подозревала подвоха. Я – её мама, а близким для неё  человеком так и не стала. А за этим всем стоял её страх,  страх по имени Витя. Не так ли? Не думаю, чтобы ты не  приложил к этому своё усердие. 
– Да, я поступил как негодяй, я её всё время  запугивал, стращал. Но я …я боялся потерять тебя, Вера… 

ПРЕСТУПНАЯ ЛЮБОВЬ 

Впервые, за много лет совместной жизни, Вера  услышала из его хоть и эфемерных уст своё имя. Но  радости не ощутила, имя прозвучало запоздалым  горьким словом, как что-то ненужное и неважное. 
– Нет, не меня ты боялся потерять. Нет. Хотя бы  сейчас не ври. Ты местечко тёплое и удобное боялся  потерять. Плохо ли? Сыт, обут, одет, обласкан двумя  дурочками. И ты тогда поступал очень жестоко. И даже  сейчас, перед решительным выбором, на порогах рая и  ада ты не осознаешь всей важности чистосердечного  признания, своего покаяния. 
– Осознаю, понимаю-ю-ю… 
– Нет, не осознаёшь. Ты жестоко и бездушно предал  мою с детьми доверчивость и доброе отношение к тебе. 
Вера уже не задумывалась, говорила, говорила, и  уже не могла остановиться. Она столько лет никак не  могла решиться на этот разговор, жила все эти годы  болью в ожидании его признания и столько лет  болезненно и одиноко несла в себе вину перед ребёнком,  предательски обманутого взрослыми. 
Голос её дрожал, то и дело срывался на рыдания. 
Она и не ощущала, что по её пылающим от стыда и  обид щекам уже ручьями текли горючие слёзы. Наконец,  не таясь, она выговаривала ему правду, выплёскивала  обиды. В голове от сильного нервного напряжения стоял  сплошной гул, но она продолжала говорить, и не было  страха, что кто-то сейчас там, наверху, появится и  услышит её слова. 
Мимо плачущей Веры призрак стал метаться  нервно, рывками то в одну, то в другую сторону. 
– Неужели тебе не хватало моей любви? Да так  любить, как тебя, я никого в жизни не любила и не была  так раскована и страстна ни с кем. Я пылинки с тебя  сдувала, облизывала всего, – не умолкая, продолжала  Вера, и её пересохшие от волнения губы омывались  солёными слезами. 
– Я не хотел… Правда, так получилось… 
– У тебя всю жизнь так получалось, и были всегда и 
во всём виновными все, кроме тебя самого. И мы с тобой  всю оставшуюся жизнь жили во лжи, а ты всё так же  требовал от меня любви, пылких объятий. Терпеливо и  бесконечно долго я ждала твоего раскаяния. Ты предал  мою любовь, поломал мне руки, и я, ощущая ежеминутно  стыд и униженность, не могла тебя обнять. И любить  тебя, как прежде, уже не хотелось. Не хо-те-лось! Я всю  свою нерастраченную любовь отдала детям, как могла,  заботилась об их благополучии. Но больше никогда, ни на  минуту не расслаблялась, следила за каждым твоим  шагом. Я тебе не доверяла, не верила и не любила. Ты  ведь чувствовал это? Помнишь, какие истерики ты  закатывал? Помнишь приезды работников милиции и  психиатрической скорой помощи, помнишь? 
– Верочка, прости, прости-и-и… Я же тебя люблю, –  быстро прошелестело над ухом, и снова холодное и  неприятное стало метаться из угла в угол. 
– «Стучитесь, да откроется». И стучаться тебе надо  до обиженных тобою душ и до Бога. Это не отказ тебе в  помощи, нет. Я и так много сказала за тебя. Но на пороге  Божьего суда каждый сам решает и каждый должен  ответить за свои поступки сам. 
Вера почувствовала сильнейшую усталость. Сколько  лет она молчала! А сегодня её как прорвало. 
– Всё. Хватит. Я сказала тебе всё то, что хранила в  душе столько лет! А сейчас мне надо побыть одной.  Уходи! 
– Вера, не прогоняй меня, мне так плохо, так  плохо…Ох...У-у-у-у-у…ф... 
– Только не говори мне, как всегда, о том, какая я  жестокая, бессердечная, – упредила она его. – Не бери  ещё один, очередной грех на свою душу. Я слишком  терпелива и добра к тебе. Я поняла, что такой доброй  быть нельзя. Такая доброта и безоглядная любовь никому  и никогда не приносят счастье. 
– Верочка, Вера…   
Снова слух Веры резануло произнесённое имя. Она 
не слышала своего имени от него живого и, возможно, в  прошлое время обрадовалась бы, но сегодня…. 
– Ладно… Я уйду, сейчас уйду… Не знаю, смогу ли с  тобой ещё поговорить когда-нибудь, услышать тебя, –  жалостливо, вкрадчиво, с непривычным всхлипыванием  звучал знакомый голос прямо над её ухом. 
Женщина не могла припомнить ни одного случая из  их долгой совместной жизни, чтобы её Витюша когда- нибудь плакал. Даже на похоронах своей матери он лишь  опускал низко голову и прятал ото всех сухой и колкий  взгляд. 
Успокаивать его она не стала. Ей самой этот  разговор дался очень тяжело. Хотелось выть и скулить  обиженным щенком. Все эти годы смирения её молчание  кипело чёрной смолой, отравляя всё нутро, награждая  болячками, недугами.  ;
– Прости и прощай. Не держи зла на меня. Я  обычная женщина, просто хотела любить и быть  любимой, – сказала Вера и осознала, что всё, что  произошло здесь в течение десяти минут, было важнее и  значимее, чем все прожитые ею годы. 

ПОКАЯНИЕ ДУШИ 

– Прости меня, Верочка, прости. Виноват я,  виноват. Прости, родная моя, – эхом звучали слова,  слезливо, противно, с всхлипами. Вере показалось, что  призрак то удалялся, то возвращался, нервно кружил над  ней. Слышались долгожданное «виноват» и неизбежное  – «прости», но они были уже не так важны.   
Вскоре стало тихо-тихо.   
Вера поняла, что внутри неё как-то пусто-пусто. И 
она сразу представила, как несла через всю жизнь сосуд,  переполненный до краёв горькой отравой, шла среди  любимых, родных, знакомых ей людей, и ежесекундный  страх пролить хоть каплю яда и огорчить кого-нибудь  заставлял отпивать каплю за каплей, травиться самой. 
«Любящий человек никогда не доставит страдания  своим любимым, – думалось Вере. Вся опустошённая,  словно тот сосуд, неожиданным покаянием, она сидела и  вспоминала непутёво прожитую жизнь, неоправданно  позабытых ею людей, промахи и необдуманные поступки.  Сетовала на то, сколько было зря растрачено сил,  допущено ошибок. 
Вера устало закрыла глаза. В это волшебное время,  когда тьма неохотно уступает рассвету свои владения,  идёт невидимая борьба света и тьмы, зла и добра, и  людям легко вести разговор с теми, кто далёк, с кем давно  и нечаянно расстался. 

МАТЕРИНСКОЕ ПОКАЯНИЕ 
И полились слова. И не было уже ничего, что  удержало бы её в прошлом или думалось со страхом о  будущем. И было лишь то, что было, что должно было  быть: здесь и сейчас! 
«Господь, милостивый! Обращаюсь к тебе с  надеждой на прощение за причинённое мной зло себе,  мужу и моим детям. 
Прошу прощения у любимых своих детей, данных  мне тобой, Господи. Обращаюсь с покаянием и просьбой  к тебе, моя любимая Ириночка. Прости меня, доченька!  Не имела я злого умысла, не желала я тебе боли. Не  оправдываюсь. Я просто жила, как все: заботы гоняли  меня по замкнутому кругу, каждый день был заполнен  хлопотами: одеть, накормить. Почему-то о душе в  молодости никто не думает. Жила так, как получалось.  Встретила Виктора, доверилась, надеялась на его  честность и за слепой любовью не заметила, как он  предал меня, а я потеряла тебя. 
Прости меня, доченька. Жизнь так коротка, а задачи  у человеческой души на земле от неразумности чаще  лишь прибавляются…». 
Вера говорила и говорила, срываясь то на тихие  слёзы, то на подавленный крик. Она уже не боялась тех,  кто так нагло хозяйничал в её доме и так легко  распоряжался жизнью других людей. 
А страшилась она лишь того, что прицельным  выстрелом могли оборвать её покаянную мысль, к  которой она так долго стремилась. 
– Прос-ти-и-и, – пронёсся в подземелье её  отчаянный крик души, заряженный любовью, пылкий  душевный посыл покаяния к дочери. Это была её великая  страстная мольба о пощаде, которая так искренне могла  прозвучать лишь на смертном одре. 
Вера представила, как там, далеко-далеко её  любимая доченька слышит это глубоко и давно  выстраданное, короткое, но емкое слово. В него было  вложено такое мощное и искреннее устремление, что в  своём замкнутом пространстве Вера реально ощутила, как  многострадальная её душа на мгновение вылетела и  устремилась навстречу другой, желанной и любимой. 
В этот момент сквозь вентиляционное окошко в  кромешную темноту подвала с улицы проник маленький,  но яркий солнечный лучик. Он, прозрачный и легкий,  ласково лёг к её ногам. В душе стало удивительно  спокойно.   

ГНЕВ НЕВИДИМЫХ 

Через минуту прямо над ней послышался  невероятный, душераздирающий гул самолёта. Где-то,  совсем рядом, прогремели подряд мощные разрывы  бомб. Вера соскочила с тахты. Земля содрогалась и  качалась под её ногами. С полок, разбиваясь, падали  банки. Разорвавшийся рядом с домом снаряд оглушил её  взрывной волной, обрушил переднюю часть дома,  привалил вход в тайное убежище. Вера упала и ничего  уже не слышала и не ощущала. Её взгляд застыл и был  устремлён в одну-единственную точку, туда, откуда  только что ластился к её ногам светлый лучик надежды. 

ПРОЛОГ 

Сознание Веры стало проясняться, она потихоньку  приходила в себя. Не открывая глаз, всё пыталась понять,  где она, что с ней. В голове было совершенно пусто, она  даже не могла вспомнить, кто она и как её зовут.  Слышались тихий разговор, какое-то шуршание. 
– Надо же, от дома ничего не осталось, всё  выгорело. Видать, конфорку задуло, вот и взорвался газ.  Странно то, что спасатели её нашли в подвале под домом.  Отродясь там его не было. Вот уж который месяц  навещаю, молюсь, чтоб поскорее очнулась, – жалилась  Дарья Ивановна.   
Она осторожно поправила на Вере тёплое одеяло,  горестно и глубоко вздохнула и снова уселась на стул, в её  руках ловко заработали блестящие спицы, вывязывая  очередной носок, а цветные нитки проворно тянулись из  шуршащего пакета. 
Вера, осунувшаяся и бледная, лежала неподвижно в  просторной больничной палате. 
– Мама, мамочка! Очнись, пожалуйста. Мамуля,  миленькая, – слышался Вере издалека ласковый голосок. 
– Нет, не слышит она ничего, – сказал ещё кто-то. 
– Но, главное, она дышит. Мама живая! Я 
разговаривала с врачом, он сказал, что это временно.  Надо только ждать и надеяться… 
Весь разговор Вере слышался искажённо, словно в  пустой бочке. Она несмело открыла глаза. Первое, что  увидела, это лица двух красивых молодых женщин. Они  показались ей очень знакомыми, такими родными- родными. На стуле подле неё сидела седовласая  женщина, за её плечами белело большое окно. Дивные,  слегка голубоватые морозные узоры тянулись вверх по  заледенелому стеклу. За холодным спокойствием стекла  пушистыми хлопьями падал снег. 
– Мама! – обрадованно закричали молодые  женщины в один голос, и Вера окончательно очнулась,  посмотрела осознанно, узнала своих детей. Это были  младшая, Ленуся и средняя, Галинка.  ;
Застыв от радости и умиления, Дарья Ивановна не  удержалась, всплеснула ладошками и пролепетала: 
– Слава Богу! Очнулась! Вот и ладненько… 
Палатные двери распахнулись. Вошли двое, 
женщина и рослый улыбающийся мужчина в военной  форме. Морозный запах любимых Верою хризантем  поплыл по тёплой больничной палате. 
Потребовалось какое-то время, чтобы Вера их  узнала. И, наконец, вспомнила! Улыбаясь, словно яркая  зоренька, чуть впереди военного стояла её старшая дочь,  Ириночка. В руках она держала белые цветы. Открытый  взгляд и милая улыбка говорили матери о многом. 
– Как я тебя ждала, – произнесла Вера, из уголков  глаз одна за другой покатились слёзы. Они, слёзы  счастья, бисером катились и катились, словно смывали на  своём пути все преграды к новой дарованной ей жизни … 
– Не плачь, мама, не плачь, я тебя тоже очень  люблю, – услышала она в ответ. 
За узенькими плечиками дочери, как бы  возвышаясь над ней мощным монументом, в парадном  военном обмундировании стоял Серёженька. На его  широкой груди блестели орден Красной Звезды и медаль  «За отвагу». 
Присущим ему басовитым голосом он отчеканил: 
– Я тут мимо проходил, к вам за обещанными   
вкусняшками зашёл…