Пляски вокруг убийства И. Рабина Культ личности

 ПЛЯСКИ ВОКРУГ УБИЙСТВА И. РАБИНА: КУЛЬТ, В КОТОРЫЙ НАС ВТЯНУЛИ

Аннотация:

Этот рассказ — не о заговорах. И не о слепой вере. Это история очевидца, который стоял на площади, слышал выстрелы и чувствовал, как над толпой опустилась завеса лжи. Это — о культе личности, выросшем на крови; о спектакле, в котором каждому была отведена роль, и о моем праве не участвовать в нём.

Я приехала в Израиль в самом конце восьмидесятых — одна, с дочерью, как разведчик, нащупывающий почву в раскаленных песках. А в начале девяностых наша семейная география наконец сошлась в одной точке: приехали мама и брат со своими близкими. Сын в это время оставался дописывать диссертацию — наш семейный авангард в мире науки. Мы выходили из самолетов с чемоданами, дипломами и наивной верой, что жизнь можно начать с чистого листа, выбеленного ближневосточным солнцем.

В Союзе тогда уже вовсю цвело время «шаром покати»: пустые прилавки и бесконечные очереди — за выживанием по талонам. А здесь — слепящие витрины и молоко в тетрапаках. Но за этим изобилием скрывался жесткий экзамен. На моих плечах была не только моя судьба, но и покой мамы, будущее детей, надежды семьи. Нужно было найти свое место в этой новой реальности, где древность мешалась с бетоном, а молитва — с политическим лозунгом.

Клинику я открыла не сразу. Путь лежал через кабинеты и подтверждение диплома. Но в моих руках уже жила древняя наука. Акупунктуру я постигала еще в Тбилиси у Сьен Джо Шана — для соседей просто дяди Юры. Он был человеком-паутиной, соткавшим тишину вокруг своего кресла. Дядя Юра не лечил — он настраивал человека, как расстроенную скрипку. От него я научилась слышать тело по дрожанию кожи и тени в глазах. Он вложил в меня истину: правда всегда живет в теле, а ложь — только в голове.

Мои знания оказались востребованы. Клиника задышала. Ко мне шли все: от заезжих телезвезд до суровых политиков. Спина ведь болит одинаково — и у профессора, и у демагога. А там, где есть боль, заканчивается идеология и начинается человек. Среди пациентов был и Юрий Сенкевич — человек-легенда, когда-то открывавший нам мир через экран телевизора.

Однажды журналист из газеты «Наша страна» решил написать статью о моих методах. Я ждала рассказа о медицине, но увидела текст о том, что я «замужем за идеями социализма». Я отказалась печатать эту галиматью. Но он кивнул... и всё равно опубликовал. Так я стала «узнаваемой» — не по своей воле, а по воле чужого пера.

Когда страну охватила истерия после убийства Ицхака Рабина, про меня вспомнили. Позвали в иерусалимскую библиотеку выступить с «осуждающей речью», не догадываясь, что я была там, на площади. Я была живым свидетелем, а свидетели редко вписываются в официальный хорал.

4 ноября 1995 года. Площадь Царей Израиля. Воздух был густым, как сироп. Мы стояли в гуще толпы, где пели про «шалом» — громко, до хрипоты, словно пытались заглушить дурное предчувствие. Рабин читал по бумажке. А потом — три сухих хлопка. Это не был гром. Это был звук лопающейся реальности.

— Срак! Срак! (Холостые!) — закричали голоса из разных концов площади, словно по команде. Это была мгновенная анестезия перед ампутацией правды.

Я видела, как Рабина вели к машине. Телохранители не прикрывали его — они словно подталкивали его к премьерскому авто, игнорируя скорую помощь. Дома я спросила мужа, что значит это слово «срак». Он прошептал: «Молчи. И никому не говори. Потому что так надо».

В ту ночь началось великое коллективное рыдание. Нас накрыло волной управляемой скорби. Культ личности — это всегда архитектура из костей, прикрытая цветами. Я видела это раньше, в стране исхода, когда плакали по Сталину. Теперь это повторилось здесь.

Вопросы, которые задавали немногие, тонули в визге телеэкранов. Почему агент ШАБАКа Авишай Равив («Шампания») звонил в редакции еще до того, как остыли гильзы? Почему Карми Гилон, глава ШАБАКа, уехал в Париж именно в этот день?

Особенно поражала эта внезапная, почти магическая «амнезия» высшего руководства. Гилон, человек, чья работа — знать всё и о каждом, вдруг, по мановению дирижерской палочки, перестал узнавать собственного ключевого агента. Равив организовывал провокации, распространял карикатуры Рабина в форме СС, «разогревал» толпу — но для своего шефа он вдруг стал фантомом. В политике беспамятство — это не болезнь, а высшая форма лояльности системе.

Под аккомпанемент этих «шалом-плясок» страна менялась. Под крики о «подстрекательстве» затыкали рот всему правому лагерю. Мы наблюдали медийную казнь Моше Кацава и юридический переворот Аарона Барака, который тихой сапой оккупировал власть. Место президента занял Шимон Перес — великий интриган, создавший «Центр мира» за миллионы долларов. Там пили шампанское за мир, которого нет, пока наследники «архитекторов» сидели на миллионных фондах.

Игаль Амир не был одиноким героем. Он был деталью конструкции. Целью был не Рабин — целью были мы. Нас хотели научить молчать, чувствовать вину и не задавать лишних вопросов.

Прошло тридцать лет. Культ жив, декорации подновлены. Но я — не участвую в этом хоре. Я не плачу по указке и не верю на слово.

Я не кровожадна, но я и не слепа. Тело страны помнит боль, даже если голова старательно симулирует амнезию. Я просто помню. Я просто говорю. В этом театре абсурда у меня нет роли. Я выбираю дышать своим, а не казенным кислородом.

Н.Л. (с)