За порогом смерти

                ПРОЛОГ
      Ничто не предшествовало моему сознанию, что это я, - это я понял, когда открыл глаза, но ничего не увидел. До меня дошло, что я есть, есть кто, но нет что. Я не знал, что я такое. Человек ли я? Или, может быть, одно Я? И только тогда я понял, что нет того, что предшествовало мне как Я. Вернее сказать, осознанию себя Я предшествовала пустота, ничто из того, что я знал прежде. Я был в пустоте. До этого я был самой пустотой. Но теперь я хоть Я. Это больше, чем ничто. Но кто меня вызвал из ничтожества существования, из не-бытия?  Буду ли я еще кем-либо или чем-нибудь, я не знал. Вдруг не буду? Такая возможная перспектива быть одним и тем же сознанием самого одиночества повергло меня в состояние буквального, натурального ужаса. Но это было лучше, чем вообще ничего. Я чувствовал ужас, но главное, все же, чувствовал. Было бы хуже, если бы вообще ничего не чувствовал. И еще я понимаю, что я есть я и знаю, что  узнаю то, что описываю словами.
        Однако я не помню, кем именно был прежде. Ведь я кем-то был, не мог не быть, иначе ничего не понимал бы в том, в каком состоянии нахожусь. Вероятно, я умер и застрял между мирами: обычным и иным, потусторонним. Плохо, что я не помню то, что было до пустоты. Наверное, я был человеком, мужчиной. Наверное, потому, что уверен в этом. Что же дальше? Я задавал себе этот вопрос, пока не устал. Мне надоело бояться, сознание потускнело, и его Я прекратило выделяться из не-Я. Я даже не заметил, как заснул. И только закраиной сознания не сознавал, а чувствовал, что вижу сон. Что это был за сон?

                СОН
Мне снилось, как я оказался не в сумрачном лесу, пройдя свой путь до середины жизни, вроде Данте, но в светлом сосновом бору. Сойдя с дороги, я пошел перелеском, утопая по щиколотку в нагретом солнцем песке, пока не оказался на высоком берегу. С обрыва мне открылся прекрасный вид на реку, которая глубоко внизу шумно катила свои волны. Противоположным, пологим берегом реки заканчивалось широкое поле, которое окаймлял неровной границей широколиственный лес. Он тянулся до самого горизонта, где неровной грядой стояли горы, как часовые на посту. За них закатывалось красное солнце, обещая скорое наступление вечерних сумерек. Нужно было торопиться, чтобы засветло вернуться в лагерь, стоявший посреди соснового бора. Отвернувшись от реки, я углубился в лесную чащу. Меня вела вперед надежда на память. Мне сопутствовала удача: на этот раз память меня не подвела, - я вышел на дорогу, которая петляла между сосен. Сойдя с мягкого настила почерневших сосновых иголок, в которых утопали тут и сям разлапистые шишки, на твердый асфальт, я побежал мелкой рысью, пока не добежал до поворота, за которым от шоссейной дороги отходила тропка, ведущая к самим воротам лагеря. От ворот остался один косяк. Рядом с ним стоял турникет из вращающегося барабана. Приведя в движение барабан, я прошел на территорию лагеря. Но тут меня окликнул спешащий мне навстречу мальчуган, у которого на шее болтался красный галстук. Это был дежурный, который завидев незнакомца, тут же вернулся на свой пост. Я представился вожатым из соседнего лагеря и попросил позвать местного вожатого, назвав его по имени. Тревога на лице пионера сменилась приветливой улыбкой и он, попросив меня остаться у ворот, в противном случае его накажут за нарушение приказа не пропускать посторонних на территорию лагеря, тут же побежал за моим знакомым. Я удивился тому, что на ворота поставили лишь одного дежурного. Ведь было очевидно, что дежурный стоит на своем посту не только для того, чтобы задерживать посторонних у ворот, но и для того, чтобы сообщать об их появлении старших. Поэтому их должно быть, как минимум, двое: один стоит на воротах, другой служит вестовым.
        Вскоре вместе с дежурным к воротам подошел мой знакомый. Уже издали завидев меня, он радостно помахал мне в знак приветствия рукой. Как я его понимал: жизнь в лагере была такой монотонной, что появление любого нового лица, тем более знакомого, было настоящим событием. Лагерную скуку скрашивал только свежий воздух, настоянный на лесном духе, да вкусное многоразовое питание со сладким отдыхом в придачу. Разговорившись о лагерных делах непослушных пионеров, мы прошли в уголок вожатого.
        - Ты хорошо устроился, - заметил я.
        - Еще бы. Я почти один на целый отряд девушек, - похвалился мой приятель.
        - Да, у тебя тут целый гарем, - позавидовал я.
        - Могу поделиться, - ответил он со смехом.
        Я живо представил себе, как он предлагает к моим услугам самую захудалую пионервожатую из отряда, на которую не позарится не то, что незваный гость, но и последний парень на деревне рядом. И у меня тут же сразу пропало всякое желание скоротать ночку в гостях. Я был бы не против компании той, которую мечтал увидеть, но она была подругой моего знакомого. Очевидность того, что я знаю, что он знает о том, кого я жажду увидеть, ставила нас в неловкое положение. Я не предполагал, что такое может случиться, когда шел сюда. И за каким лешим я пожаловал туда, где мне не рады и никто не ждет меня с распростертыми объятьями.             
        Перебросившись еще парой фраз, мы смущенно замолчали. Наконец, я сказал, что заглянул к нему, когда шел по дороге в город, куда направлялся, взяв отгул в своем лагере. Мой приятель выразил сожаление, что не может мне помочь с транспортом, ибо он уже уехал за продуктами в город.
        Но когда я уже прощался, он внезапно попросил меня остаться. Это удивило меня.
        - Знаешь, я хочу тебе сказать, что касается лично меня. Только прошу, никому не говори об этом, ладно, - попросил меня приятель.
        - Я буду нем, как могила, - заверил я его, предвкушая неприятный разговор о том, что он обижен на меня за мою неуместную симпатию к его подруге.
        - Типун тебя на язык, - пообещал мне Петя (так звали моего приятеля), и затем сразу перешел к своему признанию, - Знаешь, я встретил здесь ту, что рождена лишь для меня. К огорчению, она сказала мне, не ведая еще о моей влюбленности, что увлечена тобой.
        От его слов у меня екнуло сердечко и быстро забилось. Тут же кровь прилила к голове, застучало в ушах, и земля стала колебаться под ногами.
        - Что с тобой? – спросил меня участливо мой приятель и посмотрел мне прямо в глаза.
        Я не мог так прямо показать ему мою нечаянную радость, ставшую естественным следствием его горького признания. И поэтому быстро отвел глаза, постаравшись скрыть то, что питаю нежное чувство к его подруге.
        Но внезапно он засмеялся. Я удивленно поднял на него свои глаза.
        - Ну, ты даешь! – в его голосе звучало удивление по поводу того, что он догадался о моих чувствах. – Ты неправильно меня понял. В тебя влюблена не моя подруга, - кстати, можешь взять ее себе, - она не нужна мне больше. Я говорю про ее лучшую подругу.
        Я еще не вполне осознал и огорчился, что зря обрадовался, как меня заинтриговала неожиданная новость с любовного фронта моего приятеля.
        - Ты, вероятно, неправильно понял Веру. Она не просто не любит меня, - она откровенно ненавидит меня за то, что я постоянно спорю с ней и ни с кем другим.
        - Правильно: от любви до ненависти один шаг. Она ненавидит тебя, потому что боится признаться себе, что любит тебя, а ты не любишь ее, раз постоянно не соглашаешься с ней, как какой-то дурак.
        - Вот видишь: разве может женщина постоянно ругаться со своим любимым. Нет, я неприятен ей, - заявил я, внезапно заподозрив моего приятеля в том, что он специально проверяет меня, пробуя выведать мои действительные чувства к «его вожатым».
        - Нет ничего проще, чем проверить, как относятся к тебе «наши» девушки. Давай, я приглашу сюда, и ты на месте определишься с ними?
        - Хорошо, - я, наконец, понял, какую игру затеял мой нарочитый приятель. Он решил отбить у меня подругу, которую прежде я считал своим недругом, Отбить было просто, подставив вместо нее свою подругу. Подруга в отместку приятелю начнет делать мне пасы, чтобы он приревновал ее ко мне. И все это будет происходить на глазах Веры, чтобы отвадить от меня. 
        Он пошел за подругами. Их долго не было, и я подумал, что у него ничего не получилось. И вот, как только я так подумал, они оказались на пороге комнаты моего приятеля. Он стал знакомить нас.
        - Да, мы уже знакомы, ты ведь знаешь, - заметила его подруга Кира.
        - Я думала,  к тебе пожаловал в гости твой друг из столицы, а здесь всего лишь оказались вы, и как всегда некстати, - так, уже с порога, Вера приняла меня в штыки.
        - Почему на «вы», в прежний раз мы были на «ты», - я напомнил Вере.
        - И как вы сюда добрались? – спросила Кира.
        - Пешком, через лес от моего лагеря до города, - пояснил я, как попал в их лагерь.
        - Так вы шли от самого вашего лагеря пешком? Почему же пешком? У вас нет своей машины? Даже у Пети и то она есть, - убила меня своими безжалостными словами Вера.
        - Ваня, ты послушай, как сказала Вера: «Даже у Пети и то она есть»! Вера, ты не знаешь, каким крутым горбом, какими кровавыми слезами бедным студентам достаются материальные ценности.
        - Тоже мне, несчастный воркоголик. Эта машина твоего папы, - уточнила Кира.
        - Кира, знаешь, ты бываешь так невыносима, как заноза в попе, - грубо отшил мой приятель свою подругу.
        - Ты что сейчас сказал! – вскрикнула Кира  и,  покраснев от обиды, села в кресло.
        - А, что я такого сказал, - ну, заноза в моей жопе, - спокойно сказал Петя.
        - Да, как ты можешь такое говорить, - было видно по лицу Киры, которое пошло все пятнами, что она не ожидала такого откровенного оскорбления.
        - И в самом деле, Кира, что на тебя нашло? – вторила Пети подруга Киры.      
        - Вы, что, сговорились? – спросила их Кира и, вскочив с кресла, выбежала из комнаты.
        - Ваня, ты не мог бы успокоить Киру, а то теперь она меня не будет слушать, - такой у нее характер, - попросил меня Петя, и незаметно от Веры хитро мне подмигнул, намекая, - мол, давай, действуй, не упусти свой счастливый шанс закадрить девчонку.
         Я вышел из комнаты, чтобы догнать Киру, но оказался не в лесу, как ожидал, а в другом помещении, и тут же понял, что проснулся.

                НАЯВУ
       С пробуждением ко мне пришло осознание того, что я нахожусь за порогом смерти. Но, как ни странно, за пустотой бытия смерти, пришло не только сознание Я, но и сон, и, наконец, уже не вижу сон, а нахожусь где-то наяву. Чувство реального места мне принес сигнал приближавшейся электрички. Я открыл глаза и догадался, что нахожусь на вокзале: где еще может так гулко звучать сигнал электровоза и раздаваться приглушенные голоса? Память постепенно стала возвращаться ко мне. Да, вчера я рано ушел с работы. Какая радость: у меня отпуск! И вот сегодня я уже сижу на вокзале, чтобы отправиться в сказочное путешествие на Мальдивы. Постой, - какой вокзал. Непременно нужно сесть в самолет, чтобы отправиться туда.  Я уже хотел открыть глаза, чтобы проверить, действительно ли я сижу на вокзале.
       Но тут мою память резко резануло былое ощущение боли в сердце. Перед моим мысленным взором встала дверь в рабочий коридор, в которую я прямо вцепился дрожащими пальцами, так что она буквально стала мокрой, от чего рука соскальзывала с ручки и не могла дожать ее. Другой рукой я схватился за сердце, которое разгоняло волнами боль по всему телу.
       И вот теперь я сижу в  мягком  кресле и с неприязнью слышу, как невидимая мамаша отчитывает свое ненаглядное сокровище визгливым голосом, от которого мои уши сразу скручиваются в трубочки, чтобы их положили в чехол и спрятали на антресоли.
       - Пьер, не лижи свои ладошки, а не то сейчас получишь.
       - Мама, можно я буду писать!
       - Ну, что за несносный мальчишка. Мне прямо стыдно за тебя. Подожди немножко. Вот вагон тронется…
       - Долго ему придется ждать. Я уже целые сутки сижу на одном месте! – услышал я грубый мужской голос.
       Эта новость заставила меня открыть глаза. Я невольно зажмурился от ожидаемо яркого света, какой обычно бывает на вокзале, но тут же их широко раскрыл: свет был не яркий, а приглушенный, и я сидел уже в вагоне, но не на вокзале, а в метро.
       - Как, - услышал я свой громкий голос, - неужели вы целые сутки просидели в вагоне метро? – с этими словами я обратился к небритому мужчине лет шестидесяти, чье грузное тело расплылось на кожаном кресле напротив меня.
       Тут же на меня уставился не только он, но и другие участники случайного разговора: миловидная шатенка с глубоким декольте, в котором перекатывались с места на места две свежие дыньки, любопытно упираясь своими хвостиками в полупрозрачную ткань плотно облегающего серого платья, и ее сынишка, вытаращивший на меня глазки, синие как васильки. Сидевшие рядом пассажиры повернули в мою сторону свои  гусиные шеи.
        - Мама, я хочу домооой! – вдруг закричал мальчик, встав ногами на кресло вагона подземки, и стал подпрыгивать. Ему это так понравилось, что он забыл о своем желании плакать.
       - Пьер, посмотри на девочку. Да, вон на ту, красивую с бантиком, - подтвердила она жест своего сына, показавшего на нее пальцем, - вот она умеет вести себя в приличном обществе.
       Я заметил, что девочка лет двенадцати сидит одна и с грустью смотрит в окно вагона на перрон подземки, по которому идут, торопятся, спешат, спотыкаясь, по своим делах люди, спускаясь и поднимаясь по эскалатору. Странное дело, они проходили мимо нашего вагона, двери которого были закрыты, и не было слышно ни их шагов, ни разговоров на ходу. У меня невольно возникло страшное и одновременно нелепое подозрение, а не зомби ли они. Вдруг один молодой человек с бритой головой и худым телом, на котором болтались майка и шорты черного цвета, отделился от толпы и с серьезным намерением, как будто по чьей-то команде, подошел к дверям вагона. Двери гостеприимно открылись и пропустили его. Он прошел вдоль вагона и сел на свободное кресло в его конце, выпятив свои голые костлявые коленки и откинув голову, застыл в сонной позе. Я пересчитал людей в вагоне: их было ровно тридцать человек. Здесь было три ребенка, семь молодых людей, из них четыре девушки и трое парней; остальные люди были пожилого возраста, а именно: пять стариков, трое зрелых мужчин, вместе со мной, и остальные женщины, зрелого и престарелого возраста.
       Внезапно один из молодых людей, черный как смола, так что сразу бросались в глаза матовые белки его глаз и зубы, громко воскликнул: «Долго мы здесь будем сидеть? Кто знает, когда мы поедем»?
       - Куда? – переспросил я  беспокойного пассажира и заметил, что по мне он смахивает на баптистского пастора.
       - Как куда? По своим делам! – возмутился его сосед, по виду китаец.
       - Мужчина прав! – заступилась за меня сухая старушка с копной седых волос. - На какой станции мы сейчас находимся? Откуда вы знаете, что мы поедем именно туда, куда вам надо? – здраво рассудила разумная женщина.
       И тут по радио раздался скрежещущий механический голос то ли мертвого автомата, то ли еле  живого вагоновожатого: «Люди! Не волнуйтесь. Осталось дождаться одного пассажира. С минуты на минуту он появится, и мы отправимся».
       - Кудаааа? – вдруг закричал во все горло юный Пьер.
       - Женщина, уймите своего ребенка, пожалуйста. Он нас очень нервирует, - сказала одна из зрелых женщин внушительной наружности и с угрозой подвинула свое исполинское тело к ребенку, бросив на него строгий взгляд.
       Мать Пьера бесстрашно прикрыла своим телом сына и спокойно сказала: «Оставьте нас в покое»! Пьер воспользовался благоприятной ситуацией и из-за спины матери показал злой тетке язык, и сделал рожицу, приставив к ушам ладошки, затем согнул их и помахал пальчиками, качая головой из стороны в сторону. Невольно у многих на губах заиграла веселая улыбка.
       Мать, заметив проказу сына, шлепнула его больно по попе. Пьер, сдерживая слезы, крикнул: «Иди в жопу»! Было не совсем понятно, к кому лично он обратился: то ли к матери, то ли к тетке, то ли к ним обеим, а, может быть, к самому себе.
       - Все, приехали, - заметил самый старший пассажир.
       Другой, помладше, нервно кивнул трясущейся головой в знак согласия и стукнул палкой об пол.
       Тревожную обстановку в салоне вагона разрядило появление последнего пассажира, который извинился и представился проводником. Это был дородный рыжеволосый мужчина в плаще, облегающем его мощную фигуру чуть не с головы до пят и с посохом в руке. При ближайшем рассмотрении посох оказался удлиненной тростью. 
       - Дорогие пассажиры! Извините, что меня задержали внезапно возникшие неприятности. Но я с ними удачно расправился и теперь я в вашем полном распоряжении.
       - Кто вы такой? – спросил надменно  «пастор» последнего пассажира.
       - Я ваш проводник, - просто ответил дородный мужчина и добавил, - хорошо еще, что я успел до наступления тьмы, а то мы никогда бы не отправились в нужном направлении, где нас уже ждут. А, теперь, поехали, - скомандовал он и вагон, дернувшись и заскрипев колесами, «тронулся», сдвинувшись с «мертвой точки».
       Тронулся с места и я, поддавшись неведомой силе. Я прошел в голову вагона и посмотрел на передний вагон. Как я и предчувствовал, он был пуст. Не было никакой гарантии, что есть еще вагоны в составе поезда. Тревожные возгласы пассажиров отвлекли меня от предчувствий и заставили присмотреться к тому, что происходило за стеклом вагона на перроне метро. Электровоз еще не покинул станцию метро, а тьма уже спустилась на станцию и повисла над ней клочками. Люди ускорились как на видео, которое поставили на перемотку. Они разбегались во все стороны, в страхе огибая те места, где уже сгустилась тьма. Из тьмы раздавались ужасные крики людей, которые старались выбраться из нее, но неведомой силой вновь затягивались внутрь. Тьма как смерч кружила по перрону и затягивала в себя, как в «черную дыру», все новых и новых обитателей метро. Некоторые из них бежали за поездом и бросались прямо на наш вагон, чтобы спрятаться в нем от страшной тьмы. Но все было тщетно. Наконец, станция скрылась за поворотом метро, и мы двинулись сквозь тьму, которая вокруг нас только сгущалась. Свет, лившийся с потолка вагона, освещал только нас, он никак не мог рассеять тьму. Все пассажиры, за исключением проводника, с немым ужасом в остекленевших глазах смотрели в непроглядную ночь, вжавшись в кресла.
       - Скажите спасибо, что я вернулся вовремя и избавил вас от ужаса встречи с неизбежным злом вечной ночи, - разрезал тишину спокойный голос проводника.
       - Куда вы собираетесь проводить нас? – спросил я после минутной паузы.
       - Сами увидите, - уклончиво ответил проводник.
       - Хотя бы скажите, как вас зовут? – спросила моя седая защитница.
       - Меня зовут «Харон» - коротко ответил наш проводник.
       - Хорошо, а меня в таком случае зовите «Антропос».
       - Дорогая моя, Диана, нельзя шутить такими вещами.
       Сухая старушка, не нашлась, что ответить, - было видно, что наш Харон угадал ее настоящее имя.
       - Мама, а кто такая «Антропос»? – спросил шепотом Пьер свою маму. Та в ответ только пожала плечами.
       - Это мойра, богиня судьбы, перерезающая нить жизни смертного, - отчужденным голосом сказала одинокая девочка с красным бантом в красиво уложенных темных волосах.
       - Правильно, Вероника.
       - Я так и знала, что это случится, - загадочно ответила Вероника. В эту минуту она была похожа на маленькую ведьмачку. Она встала и пересела поближе ко мне.
       - Вы не догадываетесь, куда мы едем? -  с этими словами юная Кассандра обратилась ко мне.
       - На кудыкину гору, - глупо ответил я.
       - Можно и так сказать, но это не тот случай, когда спасает отговорка.
       - Хорошо, Вероника. Меня зовут Велесом Велемировичем.
       - Интересно, интересно. Вот почему я заговорила с вами, - сказала Вероника, скорее обращаясь к себе, чем ко мне, затем задала вопрос мне. - Вы знаете, что означает ваше имя и имя вашего отца?
       - Мое имя означает покровителя магии и искусств, а имя отца означает «Повелитель мира».
       - Правильно, - вам «пятерка», - оценила мои знания Вероника и как заправская ясновидящая констатировала, - вы учитель.
       - В самую точку, - ответил я со смехом.
       - Не смейтесь, а то я обижусь, - с милой детской улыбкой ответила девочка и сообщила, - ваш покровитель является покровителем ясновидящих.
       - Вероника, если ты ясновидящая, то объясни мне как учителю, свидетелями чего мы были на станции?
       - Свидетелями «свертывания времени», - образно ответила Вероника и спросила. – Велес Велемирович, вы видели, как сворачивается кровь?
       - Конечно.
       - Вот так же свертывается и время. Оно сокращается и уплотняется. Возникает пробка времени. Время густеет и застывает. Вы видели спазм времени. Когда происходит спазм времени, к чему он приводит?
       - Тебе не страшно так говорить? – ответил я вопросом на вопрос.
       - Страшно. Но что делать? Я не овца на жертвеннике и не могу молча принять неизбежное.
       - Что нас ждет?
       - Вы не ответили на мой вопрос. Ответ на ваш вопрос уже содержится в правильном ответе на мой вопрос.
       - То, что ты называешь «спазмом времени», это его остановка. Время останавливается в трансе и приводит к откровению?
       - Да, так и есть, но я не об этом спросила.
       - Тогда о чем?
       - Когда еще бывает остановка времени?
       - Ты хочешь сказать, что люди на станции умерли в результате остановки времени?
       - Нет, я не это хотела сказать. Я, вообще, не хотела сказать, а хотела спросить. Ну, зачем я вам это говорю?! – с печалью спросила себя Вероника, жалостливо посмотрела на меня и стала гладить меня по руке. 
       И тут у меня закружилась от огорчения голова, и я чуть не прослезился, увидев, как скатывается большая прозрачная слеза по округлой щеке Вероники. Я даже разглядел оттенки радуги на ней, на этой слезе ребенка. Но я не стал укорять себя в сердцах за слезы, которые навернулись мне на глаза, потому что догадался о том, на что указывали не столько намеки в словах юной ясновидящей, сколько ее сожаление по поводу случившегося с нами, в данном случае со мной. Но я не мог это принять, в это поверить. Поэтому я переспросил Веронику.
       - Ты хочешь сказать, что мы все… - но не смог выговорить до конца то, о чем догадался.
       - Да, мы уже все мертвы и находимся в царстве мертвых, - просто ответила Вероника. По интонации речи девочки казалось, что она хотела меня утешить, но сами слова были безжалостны, и возникшее противоречие между ее намерением  и смыслом предложения вызывало у меня острый приступ боли в сердце.
       «Но как так, если я мертв, то почему чувствую боль в сердце»? – спросил я себя и у меня где-то в глубине сердца, которое после смерти должно перестать стучать и болеть, затеплилась надежда на жизнь, пусть новую, но жизнь.
       - Вероника, посмотри на людей, - да, они испуганы случившимся на станции метро, но по ним не скажешь, что они догадываются о том, куда попали.
       - Кое-кто уже догадывается. Вот посмотрите на дедушку, который сказал: «Приехали!», и рядом с ним вон того, с палкой. Да, еще несколько бабушек.
       - Но большинство не ведает, что с ними случилось. Надо подготовить их к осознанию собственной смерти.         
       - Это обязанность Харона. С ними лучше не говорить сейчас. Вот когда мы прибудем в пункт назначения…
       - Вероника, я тебе удивляюсь, - откуда ты все это знаешь? – я не мог сдержать своего восхищения перед необычными способностями ребенка. – Сколько тебе лет?
       - Мне было 12 лет. Я знала многое из книг. Мне нравилось читать умные книги. И еще я помню, как умерла. Я не хочу об этом говорить.
        - Конечно, конечно, Вероника. Это личное. Но как так: мы живы и в то же время мертвы? Не понятно. Или здесь не работает здравый смысл?
       - Вам, Велес Велемирович, лучше знать, ведь вы учитель, а не я. Дааа… А, как так получилось, что вас назвали таким редким именем? Понятно, что это случилось не случайно. В этом можно увидеть перст судьбы. Но как ваши родители выбрали вам имя?
       - Родители говорили, что когда мне следовало появиться на свет, они увлеклись славянской мифологией. По вечерам папа читал вслух маме книги по мифологии славян, в частности так называемую «Велесову книгу».
       - Забавно. Вы меня еще о чем-то спросили?
       - Да, про абсурд положения, в котором мы оказались.
       - Ах, да. Я не знаю, я только чувствую, что жизнь не кончается смертью. Может быть, она кончится, но не сейчас. Теперь мы находимся в другом положении. Для прошлой жизни это положение смертельно. Но жизнь продолжается в новом качестве, в новом положении, в новом измерении. Это неевклидовое измерение.
       - Но у нас прежние тела, имена, чувства, мысли, привязанности. Только ты, Вероника, о них говоришь в прошедшем времени.
       - Это так. Мы живем прежней жизни, пока нас везет Харон в своей лодке, - в этом вагоне. Но нас ожидает новая жизнь на другой стороне Стикса. Не спрашивайте меня об этом, - я не знаю, какой именно она будет для вас. Вы скоро узнаете.
       - Про свою новую жизнь ты знаешь?
       - Нет, я уже сказала, что не знаю, но предполагаю.
       - Хорошо, что ты хоть что-то предполагаешь, а вот я теряюсь в догадках. Но знаю точно, что все мы не случайно оказались в этом вагоне. Я только что вспомнил про Харона, что он перевозит в своей лодке только тех, чей прах упокоился в могиле. Так ли это?
       - Лучше его самого спросить об этом. Но он вам сейчас не скажет. Чувствую, что мы оказались в одно лодке, потому что у нас похожая участь не в том мире, который мы покинули, но в том, который еще не обрели. Не всему тому, что говорят живые люди, следует верить. Они часто привирают и добавляют от себя лишнее. Это – покой в могиле, - как раз тот случай.
       Вагон все так же вез нас в неизвестном направлении, но тревога не отпускала меня. Вероника сидела, уткнувшись в окно, но было видно по ее остановившемуся взгляду, что она далеко забрела в своих мыслях от этого места. Как долго она будет выбираться из них?

                СТАНЦИЯ
       Верхний свет был притушен. Поэтому большинство пассажиров дремало, убаюканное мерным ходом подвижного состава электрички. Но кто не отключился, нервно переговаривался, теряясь в догадках относительно того, когда будет следующая станция, и, вообще, почему они еще не приехали к месту назначения. Харон сидел, задумавшись и уперев свой подбородок в кулаки, которые положил на набалдашник своей огромной трости, раскачиваясь из стороны в сторону в такт движению поезда. Над вагоном повисло напряженное ожидание неизвестного исхода путешествия во тьме. Но тут электричка стала тормозить, увеличив угол раскачки вагона, Харон снял свой подбородок с трости, встал со своего места и, широко расставив ноги,  пошел вдоль вагона, держась за поручни. Я обратил внимание, как почти все напряглись и проводили глазами его до самой двери. Вагон, дернувшись, притормозил и по инерции пошел назад, пока не остановился, а пассажиры, наклонившись в направлении движения электрички, следом откинулись назад.
       Одна размалеванная девица в коротком красном платье  не выдержала и крикнула: «Где станция?» и потом добавила: «Я не выйду из вагона неизвестно где!».
       - И в самом деле, почему мы остановились в непроглядной тьме? Куда нам выходить, - не видно же! – стал возмущаться «пастор». Народ возроптал и с осуждением уставился на проводника.
       Проводник протянул руку вперед, ладонью к публике, как бы останавливая ее на месте, и произнес: «Тише! Сейчас зажгутся ночные огни, и вы увидите, куда приехали. Выходим строго по одному, - места здесь опасные, не ровен час, что кто-нибудь утащит».
       - Дальше ада не сошлют, а мы уже в аду, - изрек старик с палкой и шаркающей походкой подошел к двери, встав рядом с проводником.
       - Типун вам на язык, ведь здесь же дети, - сделал ему замечание недовольная мамаша Пьера.
       - Мама, а когда нас будут жарить черти на сковородке? Я не хочууу! – закричал Пьер и зарыдал горючими слезами.
      Пассажиры зашумели. Кто-то стал успокаивать мальчика, от чего он еще больше разревелся. Кто-то стал всхлипывать, чужой плач, особенно детский, так сильно расстраивает. Кто-то забился в истерике. Остальные стояли вплотную друг к другу в проходе вагона и настороженно смотрели на проводника.
       - Так, граждане, давайте успокоимся. Еще ничего плохого не произошло. Так, что не накликайте сами беду на свою несчастную голову, - предупредил проводник, стараясь успокоить пассажиров. – Я выхожу первым. За мной пойдет… вот вы, - скомандовал он, показав на меня.
       - Я не выйду из вагона, - заявила размалеванная девица и демонстративно села на свое место, уставившись в слепое окно.
       - Мы выйдем вместе, - сказала Вероника и села рядом с девицей.
       Что было дальше, я не увидел, - мое внимание отвлекли радостные возгласы пассажиров, привлеченных внезапно вспыхнувшим светом, казавшимся особенно ярким после привычной непроглядный тьмы за окном вагона. Двери салона вагона с шумом открылись, и пассажиры высыпали на перрон долгожданной станции, залитой потоком света. Проводник грязно выругался и с осуждением посмотрел на меня. В ответ я пожал плечами, давая понять, что я не виноват в том, что пассажиры самовольно нарушили порядок очередности выхода из вагона. Тогда Харон громовым голосом предупредил  пассажиров о том, что случилось на предыдущей станции с обитателями метро.
       - Идиоты, соблюдайте порядок! Здесь вам не прошлая жизнь, где вас ублажали. Тут вас не ждет ничего хорошего. Мой вам совет, не привлекайте к себе внимание, - может все и обойдется.
       И моему ангельскому терпению приходит конец: я не выдержал и громко попросил проводника раскрыть бедным пассажирам всю правду об их несчастном положении.
       - Ладно, буду краток, а то мне пора возвращаться на другой берег. Вы все уже умерли, и вам только кажется, что вы все еще живые. Сядьте на скамейки на перроне и ждите, пока за вами не придут ваши новые хозяева. И учтите: насколько мне известно, от того, как вы будете здесь вести себя, зависит ваша будущая новая жизнь в мире мертвых. Понятно?
       - Черта с два, - крикнула размалеванная девица и бросилась обратно в вагон метро. Она чуть не забилась под сиденье у двери, сцепив свои руки вокруг его  массивной ножки.
       - А, ну, выйди из моего вагона, - прикрикнул на нее Харон, но, увидев, как она еще крепче сжала ножку сиденья, вошел в вагон, подошел к ней и, схватив больно за волосы, оторвал от ножки, и выбросил на перрон. Двери вагона закрылись, электричка дала задний ход и вскоре исчезла за поворотом метро. Харон так и не повернулся к нам лицом; видимо, он полагал, что нас уже нет. 
       - Вот, му…ак, - выразилась сквозь слезы девица, размазывая на лице яркую косметику.
       - Как вас зовут? – спросил я девицу, протягивая ей руку.
       - Дениза, - ответила  она, - не надо, я сама встану, - добавила она и, подогнув свои ободранные коленки под себя, от чего сморщилась от боли, встала на ноги. Она тут же достала зеркальце и влажную салфетку и стала вытирать косметику с лица. Ах, женщины, вы, всегда женщины.
        - Итак, друзья, раз все мирно разрешилось, хотя стоило надавать проводнику за грубость по шее, - заметил наш «пастор», метивший в лидеры организованной группы пассажиров, - самое лучшее – это выйти из метро на  нашу живую улицу и забыть про тот кошмар, свидетелями которого мы были.
       Послышались одобрительные возгласы: «Правильно говорит!», «Пошли по домам», «Слава Богу». С ними большинство уже потянулось к эскалатору, чтобы выйти из метро наверх, на улицу. Но я не мог молча стоять и смотреть, как люди губят себя в напрасной надежде на призрачное спасение.
       - Стойте! Остановитесь же! – я крикнул им вдогонку. – Вспомните, как вы попали в вагон метро. Что было до того, как вы в нем оказались? Вы задыхались, хватались за больное сердце, падали от головокружения, лежали, скорчившись с лезвием ножа в кровавом боку, летели навстречу земли, выбросившись из окна, глотали таблетки, чтобы убить себя? Вспомните! Неужели вы не поняли, что находитесь на том свете перед страшным концом окончательного распада вашего сознания!
       - Да, не слушайте его. Это сообщник проводника, - заявила толстая женщина. Это она напугала Пьера. Она повернулась ко мне лицом и плюнула в мою сторону.
       - Наконец, подумайте о том, что нам сказал Харон: за нами все равно придут. Так лучше их дождаться здесь, на свету, чем там, куда вы идете. Там ждет вас тьма. Помните, что случилось с людьми на предыдущей станции? – пытался я докричаться до их сознания. Но все было тщетно.
       - Молодой человек, оставьте их в покое. Они идут навстречу своей судьбе, - посоветовал мне самый старый человек среди нас, усаживаясь поудобнее на скамью. 
         Пассажиры уже поднимались по эскалатору. Скоро они скрылись, потом затихли их шаги, гулко раздававшиеся в коридоре за эскалатором. Над перроном повисла тишина.
         Я огляделся и увидел вокруг себя знакомых мне уже людей. Тут были Вероника, Пьер со своей мамой, девица, приводящая себя в порядок. Кстати, когда она стерла грим, то оказалась вполне красивой мадмуазель. Вместе со стариком сидел на скамье его напарник с палкой. Рядом на другой скамейке сидела, обхватив свои колени сухопарая старушка. По перрону ходил китаец, останавливался, бросал на нас задумчивый взгляд и снова начинал ходить. Вдруг он остановился и сказал, не обращаясь ни к кому конкретно: «Допустим, вы правы и мы уже мертвы. Тогда зачем мы видим то, что мы живы? Что вы на это скажите»?
       - Тут и говорить нечего. Само собой все понятно, - подал голос дед с палкой.
       - Не скажите, почтенный.
       - Я пойду, схожу и посмотрю, что с ними случилось, - предложила девица.
       - Не ходи туда, там ждут страшные звери, - предупредил ее Пьер.
       - Устами младенца глаголет истина, - заметила старушка, расцепив пальцы на коленях.
       - Их там уже нет. Теперь совсем нет. Они сами виноваты, - вынесла свой приговор Вероника.
       - Вам же уже ясно, что мы находимся не в своем мире. Для него мы мертвы. Живы ли мы для этого, - не могу сказать со всей уверенностью. Может быть, мы живы настолько, лучше сказать, мертвы настолько, насколько можно жить для другого мира?
       -  Я не совсем поняла, что вы сказали, Велес Велемирович, но мы пока живы здесь, не там, в нашем мире, - заметила Вероника.
       - Дядя, а вы китаец? – встрял в разговор Пьер, вероятно, для того, чтобы на него обратили внимание.
       - Нет, я тибетец. Ну, что ж, давайте познакомимся. Меня зовут Дордже.
       Так я узнал, что мать Пьера зовут Агнессой, девицу – Денизой, старца – Хансом Рейнгольдовичем, старика с палкой – Леонардом Пирпонтом-младшим, старушку – Милой.
       - Странно, мы представляем разные национальности. Но понимаем язык друг друга, - отметил я, удивившись.
       - Ничего удивительного, - резонно возразил Ханс Рейнгольдович, - ведь мы на том свете. Должны же мы чем-то отличаться от тех, кем были прежде, до нашей смерти. В мире мертвых возможно один язык. Как говорят в народе: «Пускай мертвые погребают мертвых». То же самое и с языком: пускай мертвые говорят с мертвыми. Это язык мертвых.
       - Одно могу сказать: говорим мы на разных языках, но понимаем друг друга, - уточнил Лео Пирпонтович-младший.
       - Вы вдумайтесь, что говорите: язык мертвых!? Мертвые молча лежат в могилах, мы же разговариваем. Мы живые. Не важно, где мы находимся, все равно мы живые, - возразила Мадо.
       - Я вот, что подумал: вчера я почувствовал, что со мной завтра произойдет нечто неожиданное, из ряда вон выходящее. И об этом я прочитал в своем гороскопе. И оно случилось строго по гороскопу. Значит, наша жизнь здесь связана с нашей жизнью там. Интересно, как работает астрологический гороскоп? – задался вопросом Дордже.
       - Как как? Никак. Я не верю в гороскопы, - убежденно сказала Агнесса.
       - Мама, мне тетя цыганка говорила, что звездочеты считают по звездам, - заметил робко Пьер.
       - И ты туда же. Что бы ни сказала, - обязательно нужно сказать против.
       - Ну, мама.
       - Не болтай ногой, - ты запачкаешь брюки дедушке.
       - Ничего, ничего, пускай, - примирительно сказал Лео Пирпонтович-младший.
       - Пьер прав, - вступила в разговор Вероника. – Нам в школе говорили, что астрологи не правы: они гадают по звездам, предполагая, что звезды зависят друг от друга, а мы зависим от звезд. Но между звездами и нами свет может лететь так долго, что это превосходит сроки гаданий. Они просто несоизмеримы. Учителя по-своему правы. Но что если мы проецируем на звезды наши ожидания? В результате это не реальные звезды, а их проекции в нашей душе. Эти проекции, так или иначе, эмоционально окрашены и означают что-то важное для нас: хорошее, плохое или нейтральное. Важны как раз соответствия между нашими проекциями. Ведь есть же между ними некоторые повторения, периодические регулы.
       - Во дает, Вероника. Шпарит как заправская ученая, - оценила Дениза по достоинству предположение Вероники.
       -  Проще нельзя говорить, чтобы другим было понятно? - заметила Агнесса.
       - Ясно одно, что ничего не ясно. Я в свою очередь подумал о том, что умирает что, а не кто, - заявил я.
       - Поясните свою мысль, Велес, - потребовал Ханс Рейнгольдович.
       - Мы умираем телом, не душой, если душа есть Я. В жизни на место Я становится каждый из нас. Можно сказать, что Я – это принцип, вечная форма, которая накладывается на материю, оформляет ее как материал, вернее, наполняется временным содержанием нашей материальной жизни. Люди – конечные, смертные существа. Я живет жизнью смертных, заполняясь событиями их жизни. Мы оживляем Я. Без нас Оно есть пустая форма. Я как пустая форма есть то, что психологи называют «бессознательным». Это определенный уровень развития мира как всего в целом. В ходе эволюции мира он становится разумным. В нем появляются такие существа, между которыми распределяется Мировое, Космическое Я как разумный принцип. Это Космический Разум. Он оживает в людях и в других разумных существах, ниже или выше по степени разумности людей. Самых разумных существ мы называем «богами». В них аккумулируется разум. В концентрированном виде разум как уже «премудрость» становится духом. Бог является Премудрым. Его Премудрое и есть Дух. Он главный дух или просто Дух. Когда люди считают, что Бог един и есть Дух, то всех прочих богов они уже называют «ангелами» и «демонами» в зависимости от того, расположены или не расположены они к людям.
       Так вот мы сознательные существа. У нас разумное начало – Я – идентифицируется нами как мы сами. Мы разумны, но мы не есть сам Разум. Как таковой Разум сверхсознателен в том смысле, что он превосходит границы нашего сознания.      
         Прежде я отказывался понимать философов, утверждающих, что сверхсознательное, превосходя сознательное, становится равным бессознательному. Но теперь понимаю, что сверхсознательное как Дух или сама Премудрость является тем же самым бессознательным для нас без нас. Я сам с трудом понимаю, но постараюсь объяснить это сложное положение. В  случае с Богом как существом, точнее, самым сущим из всех сущих или Сверхсущим верно равенство [Субъект=Предикат] или [Носитель=Признак], то есть, Бог есть Премудрость. В его Лице мир как всеобщее или целое един по бытию, которое разумно, гармонично, пропорционально, мерно, является «золотой серединой».
       - Спасибо, конечно, за лекцию, господин учитель, но какое она имеет отношение к тому, что с нами случилось? – резонно заметил Ханс Рейнгольдович.
       - Прямое. Мы находимся на пути к бессознательному состоянию Я. Оно еще держится в нас, дорожа собой как тем, с чем оно отождествилось в нашем лице. Но скоро оно заснет в отдельном виде, но пробудится во всеобщем виде как разумный принцип или первопринцип в Боге. Одни из нас, людей, могут сообразно достатку разумности попасть в Бога как сверхсознательное состояние мира, другие могут попасть в бессознательное состояние мира с пустой формой разумности согласно недостатку разумности прежней жизни.
       Другими словами, разум в них будет погашен, и они сольются с материей для возрождения в нашем мире страданий в новом виде согласно той мере разумности которую проявили в прежнем виде. Те из нас, кто поднялся по эскалатору, принадлежали как раз к такой категории или природы людей.
       - Теперь понятно, но сурово выражено. Вполне в духе верований народа нашего друга Дордже, - умозаключил старец.
       - Нет, не совсем так, как принято полагать в среде наших мудрецов, - возразил молодой тибетец. – Волос Воломирович, можно так сказать, излишне оразумил все.
       - Велес Велимирович, - поправила Вероника Дордже.
       - Ага, извините, Велес Велимирович, так?
       - Ничего, ничего, так, так.
       - Но я не понял, как это сверхсознательное есть так же и бессознательное, если принципом, положенным в основание деления, вы взяли разум? Вы разум отождествили с бытием.
       - Я не договорил, и поэтому  возникло недопонимание.
       - Постойте, сколько можно вести заумные разговоры, - возмутилась Агнесса.
       - А, что делать? Скажите. Спать? Вы можете уснуть после этого? – вмешалась в разговор Мила.
       - Спасибо, Мила. Продолжу.
       - Мама, а мне интересно, - сказал Пьер и одобрительно кивнул мне головой.
       - Тебе всегда интересно то, что не интересно мне, твоей матери, - с огорчением сказала Агнесса.
       - Вы, послушайте, может быть, и поймете, - посоветовала Дениза.
       - Тоже мне выискалась, интеллектуалка. Я тоже училась.
       - В ПТУ? – с насмешкой спросила Дениза.
       - Девочки хватит препираться. Мешаете послушать. Продолжайте, Велес Велемирович, - попросила Мила.
       - Еще раз спасибо. Так вот, о чем это я? Да, в бессознательном сознания нас нет в качестве тех, в ком сознание знает себя как Я. Наше пробуждение от сна активирует это Я. Мы еще не проснулись от себя как сна Я, если позволено такое сравнение. Ведь когда Я узнает себя как наше Я, оно забывает себя как Я Бога или Абсолютное Я. И вот тогда, что не является нашим Я, становится либо Я, но не нас, а кого-то другого, либо, вообще, является для нас не-Я или бессознательным, включая и нас самих, когда мы не осознаем себя. Я почему заострил наше внимание на Я, что без него не было всего того, что с нами сейчас происходит.
       - Тогда кто к нам должен явиться? – спросила Вероника, поставив всех нас в тупик.
       - Может быть, ты, как наша ясновидящая, сама скажешь, кто это будет? – спросил Веронику Лео Пирпонтович-младший.   
       - Я не все вижу, но вижу, что это будет скоро, - задумчиво ответила Вероника.
       - Они, эти ясновидящие, так всегда говорят: не знаю точно, когда будет, но будет. Это и я знаю, что будет, - не удержалась от критики Агнесса.
       - Я вижу не только что скоро будет, но и кто будет с нами, с каждым из нас, - ловко парировала Вероника.
       - И кто это будет? – заинтересовался новостью Дордже.
       - Появление наших ангелов разрешит нас от бремени прошлой жизни, - поделилась Вероника своим откровением с нами.
       - Кстати, вы знаете, как называется наша станция? - спросила вдруг Дениза.
       - Нет, - вырвалось у всех.
       - Она называется «БЕЗНАДЕГА». Не ангелы тут появятся, а черти, - уверенно заявила Дениза.
       - Да, «оставь надежду всяк сюда входящий». Это из Данте, кто не знает, - пояснил я. – Но вы особо не переживайте. Это общее место входа в иной мир. Но в нем есть не только ад.
       - Значит, ада нам не избежать? – с дрожью в голосе спросила Мила.
       - Значит, не избежать, - повторил ее слова уже утвердительно Ханс Рейнгольдович.
       - Мила, вы сильно не волнуйтесь. Нам только покажут ад, и мы сразу же окажемся в чистилище, а, от него рукой подать до рая. Правильно я говорю, Велес, так пишется у Данте? - спросил меня Лео Пирпонтович-младший, сделав ударение на слове «правильно» для того, чтобы всех успокоить. Необходимо было укрепить дух перед встречей с неизвестным.
       - Совершенно правильно, - поддакнул я Лео. – если вы хотите ясности в столь темном, смутном деле, как будущее, которое никак не похоже на привычное, что повторялось в настоящем, будучи прошлым, проходящим, приходило вновь, нужно не забыть, необходимо помнить о том, что мы тоже изменились. Другое дело, что вы продолжаете уповать на будущее, как уповали в прошлом, когда были живы в обычном мире, в котором родились, полагаясь на веру при недостаточной ясности того, во что вы верите, - верите в бессмертие после смерти в прежнем мире. Ясность приходит с осознанием того, в каком смысле вы употребляете обычные слова, а употребляете вы их в описании того, что не было еще ими описано, ибо никто еще не вернулся из того места, в котором мы находимся, обратно в прежний мир. Во всяком случае, мы помним, что не знали таких случаев в истории, за исключением того, что говорится в мифах о героях, в писаниях веры о Спасителе или в художественных вымыслах, сродни вымыслу Данте о его путешествию по загробному миру.
       Чтобы вообще понять, что с нами произошло и продолжает происходить, нам нужно отнестись к этому, как к тому, что до сих пор происходит в обычном живом мире, но в таком месте, где никто из нас ни разу не был наяву, не в воображении или во сне, а наяву. Еще проще было бы, отнестись к случившемуся как происходящему во сне или допустить, что мы стали героями произведения на тему будущей жизни. Если мы так отнесемся к этому, то успокоимся и будем ждать продолжения того, что с нами случиться дальше. С этой точки зрения мы отличаемся от себя в прошлом только тем, что пассивно претерпеваем воздействие на нас неведомо чего, а не активно действуем, как было принято нами прежде.
       Иначе мы ничего не поймем, если не изменимся в сознании. Но вы готовы на такую перемену, так называемую «метанойю» как покаяние? К чему это покаяние? К тому, что то, что с нами случилось, это не результат действия на нас нечто иного, чем мы есть, а результат действия нас самих на себя. Необходимо извлечь урок из того, что с нами случилось и сделать этот урок опытом нашей будущей жизни. Раз мы живы, то живы и телом или только сознанием. Если только сознанием, то мы находимся уже не в нашем обычном мире, который вне нас, но в нас самих, в нашем сознании. Это и есть другая реальность. Может ли она существовать сама по себе, вне связи с обычным миром? Если может, то мы будем продолжать жить в сознании. Чье это сознание? Наше общее, которое делает вид, что оно разделено с самим собой в виде нас, отдельно взятых друг от друга. То, что мы отдельно взяты друг от друга, создает единое пространство, в котором мы разделены по занимаемым нами местам. Это место имеет свое время, в котором мы претерпеваем изменения. На самом деле это сознание переходит от одного своего состояния к другому или сосуществует одновременно в разных состояниях своего существования.
       Если же наше сознание, до сих пор связано с телом, то эта связь становится все слабее и слабее, пока не прервется, не разорвется совсем, и мы все окончательно умрем. В любом случае мы трансформируемся. В одном случае мы уже положительно трансформируемся в нечто иное, в другом – еще не закончилась негативная трансформация в ничто как раз-воплощение. После чего возможно новое воплощение. В нашем случае покаяние как перемену ума и чувства реальности следует понимать не в терминах морали, а в понятиях бытия. Привязку покаяния к аду, чистилищу и раю необходимо понимать не как прописку в местах не столь отдаленных, какими они казались нам в прошлой жизни, а как нахождение в состояниях нашей души в качестве осознанных следствий прежнего образа жизни.
       Так ад, в состояние которого мы вскоре войдем, будет первым пунктом нашего преобразования. Мы же сейчас находимся в точке ближе к нему как к единице будущего, но дальше от нуля прежней жизни в виде смерти. Следом за адом как болезненным состоянием ломки прежней структуры сознания мы окажемся в состоянии очищения от ломки в виде чистилища, чтобы потом войти в состояние роста новой структуры сознания в представлении рая.
       - Да, малоутешительный прогноз для тех, кто привык полагать загробную жизнь сплошным мучением в аду или полным блаженством в раю, так называемым «вечным покоем», -  критически оценил мою идею Дордже.
       - Не будем гадать, но лучше отдохнем и телом, и душой, какие у нас остались с прошлой жизни, чтобы приготовиться к новым испытаниям. Оказывается, они не заканчиваются с нашей смертью, а только продолжаются, - решил старец. Никто не стал ему возражать и все устроились поудобнее, чтобы передохнуть перед встречей с неизбежным.
       Так ничего не решив, я присоединился к спутникам. И тут на меня внезапно навалилась дрема. Само отсутствие видимых изменений ввело меня в сонное состояние без сновидения. Другими словами, я просто отключился так, что, проснувшись, не вспомнил сразу, где нахожусь. Возможно, я находился нигде или во все-общем бессознательном. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я проснулся, может быть, нисколько, но первое, что я увидел, это были испуганные глаза Вероники. Она смотрела на меня с надеждой. На что она надеялась, я догадался, когда оглянулся вокруг. Кроме нас никого не было рядом, и только быстрые постукивания шпилек по мраморным плитам подземки отвлекли меня от ужаса увиденного. Я бросил свой взгляд в направлении звука шагов и увидел Денизу, спешащую  к эскалатору.
       - Дениза, стой! Пропадешь, - я крикнул ей в след.
       Но Дениза продолжала бежать, на ходу оправдываясь такими словами: «Я попробую вернуть их обратно».
       Я хотел бросить ей наперерез, но Вероника меня остановила, схватив за рукав рубашки.
       - Оставь ее, она не может пережить неизбежное и бежит не за нашими спутниками, а от него в страхе, - попробовала Вероника объяснить мне  поведение Денизы.
       Тогда я спросил: «Что случилось, когда я спал»?
       - Я сама спала, потом вдруг очнулась, когда кто-то схватил меня за руку. Это была Дениза. Мы были вместе с вами одни на платформе. Но тут Дениза как ненормальная бросилась бежать, и вы проснулись. Остальное вы видели все сами, – сказала мне с тревогой Вероника и затем, помедлив, добавила, - примерно так я и  чувствовала, чем все закончится.
       - Закончится ли? Где они теперь?
       - Не знаю, может быть там, куда вы их послали, когда описывали наше сознание, может быть в другом месте, а может быть уже ни в каком. Нам важно теперь думать и заботиться не о них, а о самих себе, о нас с вами.
       - И что мы будем делать? Как позаботимся? А, не пойти ли нам обратно?
       - Зачем? Обратно нельзя вернуться тем же путем, каким мы пришли сюда. И там уже ничего нет. Есть только там, где мы есть. Мы же есть вот на этом месте, на последней станции перед неизвестностью.
       - Вероника, ты предлагаешь нам ужиться с этой неизвестностью? Но ведь мы и она несоизмеримы. Как мы будем с ней уживаться.
       - Вы только представьте себе, Велес Велимирович, что мы здесь будем жить, поживать да добра наживать, пока не состаримся и не умрем уже навсегда.
       - Прекрасная перспектива. Только давай тогда, Вероника, не будем так демонстративно по школьному обращаться друг к другу. Ты можешь называть меня просто Велесом. Согласна?
       - Можно попробовать. Но я не привыкла к такому обращению со взрослым.
       - У тебя нет родных?
       - Нет, и не было, насколько я себя помню. Я выросла в приюте.
       - Хорошо. Я попробую быть если не твоим другом, то хотя бы старшим товарищем, а не учителем.
       - Пока вы устраиваете меня в качестве учителя и покровителя моего дара видения.
       - Что будем делать? Я думаю, глупо ждать своей участи в качестве жертвы. Я никогда в жизни не был жертвенным бараном и не буду им в смерти.
       - Как же быть со смирением перед Судьбой и покорностью перед волей Бога?
       - Зачем ждать ударов судьбы, когда можно пойти ей навстречу?
       - И что мы будем делать при встрече? Подставим шею или окажем сопротивление?
       - Там видно будет, по обстоятельствам.
       - Разумно ли это?
       - Неразумно сидеть и ждать покорно своей участи. Я думаю, мы еще не заслужили ее, чтобы терпеливо ждать. Не обязательно тыкаться во все углы, следуя опыту проб и ошибок. Если хочешь, можно заняться медитацией.
       - Зачем?
       - Зачем заняться медитацией? Для того, чтобы подготовиться к встречи с ни чем, с ничто. Сосредоточишься на том, что нет вообще ничего, включая тебя. В результате осознаешь, что есть только сознание того, что нет ничего. А, раз нет ничего, то нет и этого осознания, что само сознание ничто есть ничто. Так ты примешь ничто в себя и себя найдешь в ничто как ничто, сольешься с ним в сознании накануне полного исчезновения.
       - Иначе говоря, ты освободишь сознание от всего и вместе со всем и от самого себя. Так проще вообще уйти в никуда или возродиться в новом виде. Так?
       - Примерно так.
       - Так зачем принимать участие своим сознанием в ничто, если все равно там скоро окажешься? Не лучше ли последние мгновения в жизни в мире как сущем в целом сознавать себя собой.
       - Если такое сознание – иллюзия, то лучше или хуже?
       - Конечно, хуже. Но неужели сознание себя собой, Я является иллюзией?
       - Я не больше иллюзия в этом мире, чем все остальное в нем, включая и сам мир. Это если следовать в жизни взгляду на то, что Я есть иллюзия.
       - Но тогда все, весь мир сводится к вашему сознанию. Разве это верно? Да, если это принимать за истину, то резонно подумать о том, что все есть иллюзия накануне встречи с ней на самом деле. И все же то, что на самом деле есть, есть иллюзия, странно. Значит, нет ничего, кроме иллюзии. Не следует ли из этого, что является иллюзорным и этот вывод. Но раз так, то неверно, что все есть иллюзия и что Я как осознание этого всего есть иллюзия. Разве не так?
       - Так. И то так, и это так. Но так возникает противоречие. Однако это противоречие является не только противоречием в мысли и в слове, в суждении и предложении, но и в самой жизни. Действительно, в жизни есть как истина, то есть, то, что есть, так и иллюзия, то есть, то, что не есть, но принимается за то, что есть. Проблема в том, что они накладываются в нашем сознании друг на друга. Между тем необходимо их развести по разным местам и временам или, хотя бы, мыслить не перпендикулярно, а параллельно, таким образом, чтобы не принимать одно за другое и не давать повода к такой подмене своими словами и делами.
       - Значит, будем сидеть в медитации и ждать?
       - Пребывать в медитации означает не «ждать с моря погоды», но жить по уму и находить в ней возможные пути выхода из жизненного тупика, казалось бы безвыходного положения. Нам не мешало бы помедитировать относительно того, что нам делать в такой неопределенной ситуации, в которой, я могу сказать про себя, я еще не был ни разу, насколько мне позволяет судить об этом моя память. Однако не медитируем ли мы уже давно. Иначе как назвать то дело, которым мы занимаемся в последнее время?
       - И в  самом деле. Но к чему тогда мы пришли?
       - К тому, что мы уже высидели весь срок ожидания своей участи на этой станции. Нас выбрали, исключив всех остальных кандидатов на выход из затруднительного положения. Правда, можно сделать заключение, противоположное по смыслу: это их выбрали, исключив из массы избранных, если избранными считать обычных, стандартных людей, как раз нас, - учителя медитации и сироту. Впрочем, у нас больше шансов на избирательность, так как мы в меньшинстве при условии, что избранными становятся те, кто находится в меньшинстве.
       Поэтому мы должны сами испытать теперь судьбу как избранные. Как мы можем это сделать? Элементарно, самостоятельно поискав путь со станции.
       - Но так поступили все или большинство из тех, кто здесь оказался, и они пропали? Чем мы лучше их?
       - Ничего. Дело в том, что эти поиски служили прежде, когда они касались других, средством или критерием отбора уцелевших. Теперь очередь дошла до нас. Нам все равно придется это сделать, - не сейчас, так потом. Но прежде это сделали другие, - те, кто был впереди нас. Теперь выбор должны сделать мы. Может быть, это будет удачный выбор спасения, а не неудачный выбор погибели.
       - Ладно. Согласна. Тогда пошлите, не будем медлить в выборе своей судьбы. Попробуем проверить, не являемся ли мы свободными в рамках такого выбора.
      - Вероника, я не знал, что ты еще и философ, помимо ясновидящей.
      - Вы еще не знаете, на что я способна, - с некоторым облегчением сказала, засмеявшись, Каролина.    
       Мы решили поискать счастье на поверхности нового мира. Чтобы на нее выбраться, требовалось подняться по эскалатору. Он продолжал работать и поэтому незамедлительно подвез нас на уровень выше, и мы уперлись в коридор, который полого вел нас наверх. В коридоре, как на перроне, не было ни одной души.
       И вот именно в этом коридоре, ведущем меня на поверхность, я вдруг понял, что не только моя жизнь, но и жизнь всего человечества идет под уклон вниз. Так каждый человек на своем примере переживает то, что будет, в конце концов, со всем человечеством. И этот конец человечества будет не где-то там, в туманном будущем, а он случится совсем скоро. Нет, не сейчас, но сразу, следом. В том виде, в каком человечество существует, оно исчерпало свои возможности. Все только повторяется, то есть, является тривиальным повторением того же самого, но уже не как трагическое событие творения, а как комическое событие пародирования. Но на что, - на творение? Нет, это пародирование без оригинала пародирования, то есть, пародия на саму пародию, что не смешно, а смертельно скучно.
       И вот теперь, я с этой девочкой по имени «Вероника» остаюсь один.  Но где? Не знаю. Хотя по видимости ничего не изменилось или почти не изменилось. Вероятнее всего, новое положение, в котором мы оказались, является нам, представляется нами в старом виде. Да, и мы сами еще не изменились или стали меняться изнутри, но внешне представляем себя в прежнем виде. Так, наверное, всегда приходит иное время или, точнее, время иного бытия под видом старого и его осознание во всей своей видимой красе, но еще как робкое предположение, таящееся на закраине сознания. Новая реальность как нечто целое, структурно цельное навела, точнее, ввела мое сознание в такое состояние, что мое душевное расположение к миру  сменилось форменным безразличием к тому, что меня окружало. Моя душа рвалась за новыми впечатлениями на поверхность иного.   

                ПОВЕРХНОСТЬ ИНОГО
       Мы выбрались из подземки наружу и оказались в полной тьме. И только тут до меня дошло, что мы обманулись, когда выходили из коридора на свет. В нем как в туннеле в конце за дверью горел свет. Выйдя из него и хлопнув дверью, мы не смогли устоять и, инстинктивно схватившись за руки, провалились в какую-то темную бездну. С первых секунд падения я почувствовал свист в ушах от стремительного движения воздуха, потоком рвущегося вверх. Ничего не было видно, даже моя собственная рука, цепко затянувшаяся на кисти Вероники, была вне поля зрения. Я хотел крикнуть моей спутнице, но не услышал ни звука, - ветер забивал мои слова обратно в рот. Тут нас стало болтать, крутить и рвать на части, пока не вырвало руку Вероники из моей застывшей клешни. Так я потерял чувство близости с единственным существом в этом мятущемся круговороте. У меня было полное впечатление, что неведомая сила неодолимо затягивает меня в воронку тьмы. Тут мне подумалось, не на горизонте ли событий черной дыры я оказался? И вдруг меня кинуло в самый центр «чертовой дыры», на которую наворачивалось, как я понял, «мировое время». На мгновение я замер в центре урагана времен, где царил полный штиль. Но здесь меня что-то потащило куда-то по касательной с такой скоростью, что я потерял счет времени. Внезапно я увидел свет, который заструился со всех сторон. Затем он потерял свою слепящую яркость, и передо мной раскрылась реальность во всей своей красе. Невидимый поток эфира стремительно нес меня по свернутому  желобу колоссальной воронки, сквозь  затененные стенки которой смотрел на меня весь мир звездных скоплений разных форм и межзвездного газа, переливающийся всеми цветами радуги и погруженный в  непроглядную тьму. Однако как только я присматривался к этой тьме, она приоткрывала мне свою тайную сторону: в ней суетились, сталкиваясь друг с другом, еле заметные и похожие на живые тельца частицы, от движения которых  оставались белесые траектории на ее темном фоне.