45. Издрат-оборванец

   Они согревали меня холодными ночами. Не хотели, чтобы я стал отморозком.
   Нет, не родители. Мне тошно вспоминать их. Сперва им стало плевать, какие оценки я получаю в школе, потом - хожу ли я вообще в школу. Той поздней осенью, когда я сбежал из дома, с завидной регулярностью к ним обоим прямиком из Ада являлась, едва переставляя копыта, дыша чистым спиртом, сама Оноскелис. Вечное забытьё, вечная пьянь. Они впускали её в дом, откупоривая сосуды со жгучей отравой, словно миниатюрные ящики Пандоры, а после её ухода ни на что уже не были способны. Только медленно ползали по кухне, бормоча бессвязные жалобы и отпуская самые гнусные ругательства, которые мне когда-либо приходилось слышать. А потом замирали и начинали храпеть, прямо там же, не в силах добраться до спальни.
   Если первой просыпалась мать, всё обходилось. Она связывала отца и запирала в подвале на какое-то время. Если случалось наоборот - плохо было всем. Воздух сотрясали вопли, полные бессмысленного гнева, переворачивалась мебель, вещи выбрасывались из окон. К счастью, на людей его ярость не распространялась, но я всё равно безумно боялся случайно разбудить отца. Я был маленьким тогда, и не знал, насколько крепок бывает пьяный сон. На меня накатывал дикий, животный страх всякий раз, когда я спускался вечером со своего чердака к холодильнику, пробираясь через лабиринт из пустых бутылок и прочего хлама. Они вообще его не выбрасывали. Может, копили, чтобы сдать потом, я не знаю. Весь дом был завален этими чёртовыми бутылками.

   И в один день я решил, что с меня хватит. Ближе к вечеру собрал в рюкзак все свои учебники, тетрадки, письменные принадлежности, одежду кое-какую, плюшевого мишу - куда же без него - и, проскользнув мимо двух безразличных существ, ушёл. Поначалу это ничем не отличалось от обычной прогулки. Потом солнце начало садиться. Когда стало совсем темно, меня потянуло вернуться в дом, но я был решителен и не поддался этому порыву. И в то же время я не знал, куда себя деть. Ночной город казался иным, враждебным. Мне не хотелось оставаться на тротуаре, у всех на виду. Я понимал, что ребёнок, гуляющий сам по себе в столь поздний час, неминуемо привлечёт внимание. Думал, если взрослые поймают - обязательно вернут родителям...
   Поэтому я пришёл в парк. Забрался в самые заросли, к одинокой скамейке, и устроился на ней. Тепло ушедшего дня рассеивалось. Вскоре пошёл снег. Я тихонько хныкал, разрываемый на части странной комбинацией чувств. Дороги назад не было. Не было друзей, у которых я мог бы пожить. Оставался только один допустимый вариант - улица. Участь бездомного, бродяги. Я не очень понимал, как мне жить теперь, где ночевать, где добывать еду. Хотя я бы однозначно что-нибудь сообразил - мне нужно было просто успокоиться и подумать немного.
   Но Судьба не предоставила мне времени на размышления. Я увидел, как на свежем снегу сами собой появляются один за другим крестообразные отпечатки. Казалось, что по тропинке идёт огромная невидимая ворона, или какая-то другая птица. Я поднял взгляд наверх, будто надеясь увидеть там что-то, и я увидел. Тонкая фигурка осторожно кралась среди вершин деревьев, примерно на уровне третьего этажа. У фигурки недоставало обеих ступней, но она шла, она уверенно шагала по воздуху, а внизу под ней оставались следы. И она заметила, что я смотрю на неё.
   Она опустилась ко мне. Это была девочка-подросток, очень худая, в старой изношенной одежде, но с приветливым и совершенно ничем не опечаленным лицом. Она спросила, потерялся ли я. Я сказал, что сбежал из дома. Она улыбнулась и предложила дружить. Рассказала, что она тоже бездомная, что тоже сбежала однажды, и теперь живёт в "тайном логове" вместе с другими беспризорниками. А ещё - что я больше никогда не буду одинок, если пойду с ней и присоединюсь к её компании. Я согласился, почти не задумываясь. Иначе, наверное, я бы замерз насовсем в ту ночь.
   Девчонка взяла меня за руку и быстрым шагом потянула по дворам и пустырям - куда-то.

   Она представилась Цаплей. В принципе, сразу было понятно, почему её так называют. Пока мы шли, я просто не мог не спросить новую знакомую, что же случилось с её ногами. Она рассказала мне, что отморозила их одной очень холодной зимой, и обе ступни пришлось ампутировать, чтобы они не сгнили. Мне стало страшно, и одновременно очень жалко Цаплю. Но она заявила, что ничего сильно страшного в этом нет, что она жива, и это главное, и что ходить на мыслях даже удобнее, чем на ногах. "Ходить на мыслях"... Я тогда ещё не очень хорошо понимал, что это такое.
   Путь был недолгим. Она привела меня к двухэтажному деревянному домику в частном секторе. Домик выглядел так, словно много лет стоял заброшенным, но когда мы приблизились - наружу выбежали трое. Увидев меня, они сразу же полезли знакомиться. Весёлые и разговорчивые ребята. Их звали Кайл, Джерри и Рик. Едва представившись, они начали наперебой рассказывать, кто откуда, что умеет, что с кем случалось. Помню, Джер тогда даже заикался, что может говорить по-арабски, но этого мы так никогда и не услышали. А потом они спросили, как зовут меня. Пользуясь случаем, я назвался не своим настоящим именем, а другим, редким, которое мне всегда очень нравилось. Издрат. Издрат-оборванец - так меня теперь стали звать.
   Первые пару недель я из соображений совести продолжал ходить в школу. Но, несмотря на то, что просыпался я до зари, у моих новых друзей не было ни одних часов, и я каждый раз опаздывал. Мне не было обидно каждый раз выслушивать замечания от учительницы. Но однажды она мимоходом, между слов упомянула, что такое количество опозданий это уже повод обратиться к родителям. Больше я в школе не показывался. Прятался и дрожал от страха, когда видел кого-то будь из учителей на улице. Встреч с одноклассниками тоже избегал. Но мне было с кем поговорить. Хоть Цапля и остальные ребята были не такими, как я, мы быстро сдружились. С ними я пробыл около двух лет.

   В том деревянном домике мы жили до весны. Морозы стояли лютые, так что постоянно надо было топить печку. Постоянно таскать дрова надо было, и тряпьё с мусорок - им мы затыкали щели в стенах, чтобы сквозняк не выдувал тепло. Печка была маленькая, и, несмотря на все наши старания, в доме всё равно было очень холодно, особенно под утро, когда прогорали последние угли. Спали в куртках и шапках, все в одном углу, в куче. Грели друг друга. По вечерам мы все собирались вокруг печки, и Цапля рассказывала нам всякие сказки и легенды. Больше всего любила страшилку про отморозков. Про преданных и брошенных, тех, кто замёрз насмерть и отныне ищет мести.
   Цапля была самой старшей из нас, и самой ответственной. Она нам приносила еду каждый день, так что не голодали. Воровала, конечно. Но у неё были свои принципы. Никогда не попрошайничать, никогда не красть деньги и так далее. Изредка она приносила вещи поинтереснее. Так у нас появились нарды, барабан и стопка журналов. В журналах были ужасно красивые автомобили. Я много раз перечитывал их характеристики и мечтал когда-нибудь увидеть их в живую. Времени на мечтания было много. Ребята редко брали меня с собой на вылазки, потому что мне на своих двоих трудно было угнаться за ними, так что обычно я дежурил у печки.
   Когда наконец потеплело и снег полностью сошёл, мы покинули домик. Каждый раз ночевали на новом месте, перебирались всё дальше и дальше от центра города, пока наконец не дошли до большого недостроенного здания на самой окраине. За ним простиралось поле, чуть дальше - лес. Весной жизнь стала веселей. Мы лазали по деревьям, купались в речке. Ребята учили меня собирать съедобные корни, листья и плоды, ловить насекомых. Если бы не знал, никогда бы не подумал, что в дикой природе можно найти столько вкусных вещей. Помню, как мы запекали в золе земляные груши, тушили корни лопуха в заклеенном глиной цветочном горшке, жарили кузнечиков, нанизав их на мокрую проволоку... А те остроконечные фрукты, тёмно-красные и по вкусу похожие на сладкие томаты - я до сих пор не знаю, что это было за растение. Ребята называли их "лесными сердцами".

   Летом было тепло, и мы до позднего вечера сидели на улице, у костра. Истории не менялись, и песни не менялись. Лучше всех из нас пел Кайл. Вытягивал долгие, невыразимо тоскливые ноты северных песен. Мы все, как могли, подпевали ему, и над недостроенным зданием, над полем и лесом летели по ветру, кружили хищными птицами наши неуклюжие высокие голоса. Было в этом что-то особенное. По-первобытному счастливое. Знаете, нормальные люди имеют в основном две точки зрения насчёт бездомных и бродяг: одни брезгливо обходят их стороной, другие жалеют и подают милостыню. Но нас не нужно было жалеть. У нас не было ни дома, ни семьи, но мы не унывали по этому поводу. Мы сами себе и друг другу были и домом, и семьёй.
   А в первую очередь мы были детьми. Если не занимались чем-нибудь важным - играли, дурачились. Ребята даже соревновались между собой в подобии баскетбола, ими же, судя по всему, и изобретённом. По двум углам пустующей комнаты ставили мягкие "корзины" из тряпья, посредине - табурет, на него - трёхлитровую банку. Играли один против одного. Цель была проста: закинуть стеклянный снаряд в свою "корзину", не дать это сделать сопернику и не разбить его при этом. Основным правилом здесь было то, что ни банки, ни соперника нельзя было касаться ничем, кроме мыслей. Участвовать я не мог, а смотреть за игрой было не особо интересно.
   Обычно когда они играли, я уходил за здание, по длинной извилистой тропинке, до сарая, возле которого стоял старый ржавый грузовик. У него не было ни одного колеса, лобовое стекло давно уже кто-то разбил, но мне нравилось залезать в кабину, браться за руль и воображать, будто эта машина снова, как когда-то, едет по дороге везёт на склады и магазины свой груз. Правда, я едва дотягивался ногами до педалей, и это несколько мешало моему воображению.

   Однажды тем летом меня посетила одна идея. Я пошёл в поле, собрал большой букет из самых ярких и красивых цветов, какие только смог найти, и подарил его Цапле. Она засмущалась, растерялась. А потом вытащила из букета золотой колокольчик с блестящими, точно лакированными лепестками, и спросила, где я его нашёл. Я показал, где растёт целая поляна таких. Ребята обрадовались и стали их собирать. Мне объяснили, что это эти цветы - волшебные, и встречаются очень редко. Они запихали их в банку и смяли в хлюпающее зелёное месиво, а вечером отжали желтоватый сок. Все мы взяли по ломтику хлеба, а Цапля брызнула немножечко на хлеб каждому и сказала съесть. Сказала - сойдём с ума на пару часиков, картинки будем смотреть.
   Произошло это не сразу. Кайл пел, как пел всегда по вечерам, и мы все его слушали. Понемногу он начал отчего-то улыбаться. Это мешало ему петь, но он продолжал. Потом и меня достигла волна странного чувства, тепловатого и чем-то похожего на счастье. Слова песни начали путаться, а потом растворились совсем, оставив только голос. Он показался мне оранжевым. Я вдруг научился видеть звуки, слышать запахи и осязать цвета. Я чувствовал каждую крошечную частицу пространства вокруг себя, пространства искажённого, постоянно меняющего состояния. Мне не хотелось ничего делать, не хотелось даже шевелиться. Я просто лежал и смотрел на пламя костра, от всполохов которого разливались во все стороны яркие кружевные ленты и брызги иных миров. А потом я заснул, и спал безмятежно до самого утра. Это было очень странно.

   До осени мимо нашего убежища несколько раз ходили олени. Я смотрел им в след и пускал слюни, как настоящий хищник, но мои друзья совершенно не обращали на них внимания. Они не ели мяса совсем. Жареные насекомые мне к тому времени ужасно надоели. Из палок, лески, гвоздей и вороньих перьев я смастерил лук и стрелы, но попасть в зверя у меня ни разу не получилось, даже со смешного расстояния в десяток метров. Что бы я не делал, стрелы всё время летели слишком вправо. Или моё оружие было совсем никудышным, или я был тем ещё мазилой.
   Когда выпал снег, Цапля снова повела нас ближе к городу. Ещё одну долгую зиму мы провели в том же деревянном домике. Моя тёплая куртка оказалась мне мала, и ребята притащили откуда-то другую, на этот раз слишком большую. Под неё можно было одеть ещё одну кофту, чем я и пользовался. Было ужасно холодно. Топить приходилось и днём, и ночью. Однажды вечером Джерри случайно выронил из открытой печки горящий уголёк. Наше спальное гнездо из ткани мгновенно загорелось. Помню, как в панике первым выскочил на улицу и покатился по снегу, пытаясь потушить горящую одежду. Под опустошающий душу вой пожарной сирены мы летели прочь от охваченного огнём убежища. Все были живы, но Рик сильно обжёгся. Цапля то и дело складывала на меня безумно тяжёлый взгляд, и это заставляло меня чувствовать себя виноватым в том, что бежал вперёд всех и не помог им спасаться. Остаток зимы мы жили в каком-то подвале. Там воняло гнилью и водились крысы, которые мерзко шаркали когтями по ночам. Огонь больше старались не разводить.

   Помню, мне часто снился один и тот же сон. Случайные картины из далёкого прошлого, из дикого века. Девственные леса, холмы и равнины, населённые гигантскими верблюдами, горбатыми троллями, бесхвостыми львами с огромными клыками и маленькими бесшёрстными маммутами. Об этой эпохе я знал лишь из книжек, но всё вокруг выглядело необыкновенно реальным. Здесь жили рогатые - первобытные, покрытые шерстью. Их лица были другими, с короткими носами, высокими лбами и совсем без бровей. Они не строили домов, не пахали землю, у них не было никакого оружия или инструментов. Наверное, они жили примерно так же, как мы тогда.
   Потом появились люди. Столь же первобытные, но совсем без шерсти, с большими носами, низкими лбами и бровями, из-под которых едва виднелись глаза. Они не были мирными кочевниками. Это были завоеватели, добравшиеся до новых земель. Но что они, шедшие с копьями и топорами, могли сделать ас... аскурам? Кажется так они называли сами себя, не помню точно. Я наблюдал со стороны за этим противостоянием. Люди бежали. Они прекрасно понимали, что это племя им не победить войной. Они вернулись без оружия, с корзинами, полными мехов, бивней, стеклянных бус и морских раковин. Они сдались и просили мира. И рогатые охотно согласились на мир.
   Я спал дальше, и сон продолжался. Я видел, как два народа живут вместе, как один. Со временем они будто бы смешивались, становились всё больше похожи между собой. Все черты, выдающие их первобытность, сглаживались, уходили на второй план. Кто-то потерял всю шерсть на теле, кто-то обзавёлся высоким лбом... Но как бы похожи они не были внешне, их внутренняя суть оставалась неизменной. Они не становились единым целым, а лишь маскировались друг под друга.

   Я был единственным человеком в банде. Поначалу это меня грузило не по-детски. Мне хотелось иметь рога и хвост, как у них, но это никогда не было главным. Представьте на секундочку, что помимо обычных рук и ног у вас имеется ещё как минимум пара конечностей, сильных как лошадиные ноги, ловких как обезьяньи лапы, быстрых как мысли - потому что это и есть мысли. И Цапля, и Джер, и Кайл с Риком были оснащены этими универсальными инструментами, а я - нет. Наверное, они все считали меня за безрукого инвалида или типа того. Но чем дольше я жил с ребятами, тем явственней осознавал, что они почему-то застряли в цикле постоянно повторяющихся действий. Их жизнь была необоснованно однообразной. Даже легенды Цапля и то раз за разом рассказывала одни и те же. Таковы они были - нелюди. Травоядные, не способные придумать что-то качественно новое, живущие традициями, даже если они потеряли смысл.
   На мой второй день рождения, отмеченный с бандой, мне подарили маленькую баночку, на самом дне которой было немного непонятной массы. Цапля сказала, что они уже очень давно хотели мне это подарить, но найти нужные растения было очень трудно. Объяснила, что это мазь, которая на время может дать мне такие же мысли, как у них. Дважды объяснять мне было не нужно. Ошалев от внезапно свалившейся на меня радости, я вымазал и лицо, и руки, и ноги в этой воняющей болотом красноватой жиже. Кожу жгло, кровь стучала в висках. Мне показалось, что я сейчас задохнусь. Выбежал из здания наружу, в прохладу звёздного утра, расправил крыльями руки, и вместе с ними что-то ещё, я это почувствовал. Воздух вокруг меня вдруг стал таким вязким, практически твёрдым. Я попробовал пошевелить им, придать ему форму - и он подчинился.
   Я не думал о том, что мне делать теперь. Я просто начал прыгать от счастья. Взлететь не получалось, но я подпрыгивал вверх метров на десять, падал, приземлялся с грохотом и снова подпрыгивал. Помню, Цапля кричала мне, чтобы я не летал выше облаков, мол, там холодно и почти нечем дышать... Потом и она, и все остальные присоединились ко мне. Они улыбались, они радовались тому, что я был так счастлив. С дикими воплями мы скакали по полю, летали от дерева к дереву, ломая ветки, захлёбываясь ветром... А потом я опустился на землю и понял, что едва стою на ногах. Пошёл, шатаясь, назад на поле, и вдруг прочь от меня через кусты бросился очередной олень, испугавшийся крика и шума. Это был мой шанс. Я сложил пальцы пистолетиком и выстрелил. Олень полетел кубарем и упал с дырой в голове. Все ребята ахнули... а я свалился в обморок.

   Очнулся уже днём, в комнате, и у меня страшно болела голова. Мысли уже перестали быть твёрдыми. Потом мне напомнили про оленя. Мы принесли его к логову, вытащили все внутренности и пожарили его целиком. Жарили по очереди, очень долго, почти до ночи, так как боялись, что в нём могут быть паразиты. Сожгли почти весь наш запас дров. Но вкус у мяса был неземной, и с этим все согласились. Ели в три горла, но не смогли съесть всё за раз, и оставили на утро. Я был очень доволен тем, что показал наконец друзьям, как охотиться. И когда мы сели у костра той ночью - никто не начинал нашу песню. Они ждали, что я буду говорить. И я стал рассказывать им, что знал, о юге, о чудесном месте, где не бывает зимы, где не нужно прятаться от мороза, где никто никогда не замерзает насмерть... И все они слушали меня столь же внимательно, как слушали всегда Цаплю.
   А спустя несколько дней я заболел. Не знаю, чем именно, но явно не обычной простудой. Мне было очень плохо. Меня бросало то в жар, то в холод, ныли все кости, было больно даже просто дышать. Ребята давали мне пить что-то вроде ужасно горького травяного чая, но это не особо помогало. К вечеру стало только хуже. Мне начало казаться, что я скоро умру. Цапля никуда не улетала, она была рядом весь день, протирала мне лоб холодной мокрой тряпкой и как могла пыталась облегчить мои страдания. Я тогда сказал ей, что мы прожили вместе так долго, а я до сих пор не знаю её настоящего имени. И она сказала мне, что её зовут Элай.
   Я видел их во сне в ту ночь. Отморозков видел. Их кожа почернела и покрылась седым инеем, кровь замёрзла в жилах, а глаза горели страшным ледяным огнём. Они несли в руках биты, обрезки труб, заострённые куски арматуры. Они шли прямо на меня.

   Проснулся оттого, что Цапля несла меня куда-то. Я был ненамного меньше её, но она легко тащила меня за шиворот. У меня не было сил спросить, куда мы движемся, я даже голову не мог поднять. Видел только свои ноги, болтающиеся высоко над землёй, мокрую грязь и появляющиеся на ней быстрые следы. Мы влетели в окно какого-то здания. Цапля положила меня на тёплый пол. Сказала, что здесь мне помогут, что так будет лучше для всех - и исчезла. Я довольно смутно помню, что было дальше. Какие-то люди меня нашли. Засуетились вокруг, прощупали пульс, поставили градусник. Дали две таблетки. А потом положили на столик с колёсиками и повезли куда-то...
   Оказалось, Цапля оставила меня прямо в больнице. Когда я проснулся утром, мне уже было намного лучше. В палату вошла медсестра, поменяла мне капельницу. Спросила, как я здесь очутился, где мои родители. Я сказал ей, что у меня нет родителей. Думаю, это едва ли можно было считать ложью. Она сделала удивлённое лицо и стала задавать ещё больше вопросов. Я уже даже не помню, что ей отвечал. А когда она пришла в следующий раз - сказала, что собирается усыновить меня и возьмёт к себе жить. Спросите, рад ли я был? В памяти остались очень противоречивые чувства. Впрочем, я должен быть безмерно благодарен этой женщине. Она по-настоящему полюбила меня. Заботилась обо мне, как о родном сыне. Да, я не стал дельцом или учёным, да и вряд ли смог бы стать. По крайней мере, я неплохо окончил школу, научился водить автомобиль и нашёл себе работу по душе.
   Так закончилась история Издрата-оборванца и началась история Идрата-нормального человека.

  Недавно я вновь бывал в тех самых, знакомых летних местах. Отвозил человека до садов, откуда мы с ребятами когда-то таскали яблоки и сливы. Уже ехал обратно, когда вдруг увидел, как из лесу на брошенное, но ещё не заросшее деревьями поле выскочил насмерть перепуганный олень, а за ним... Она почти не изменилась за эти годы, во всяком случае внешне. Я затормозил, съехал на обочину. Просто стоял и смотрел, потому что с трудом мог поверить своим глазам.
   Она скакала верхом на невидимой фигуре, похожей на гимнастического "козла", очертания которой вырисовывались грязью и пылью погони. В руках - хоккейная клюшка. Она раскручивала её над головой и вовсю улыбалась, следуя за оленем по пятам. За ней из лесу выбежали Кайл, Рик и несколько незнакомых лиц, все на похожих мысленных фигурах и тоже с клюшками. Они с радостными воплями гнали обезумевшее от страха животное по полю, пытаясь его окружить. Это выглядело скорее не как охота, а как извращённая версия игры в поло. Один из незнакомцев настиг оленя, замахнулся клюшкой и лёгким, непринуждённым движением снёс ему голову. Голова улетела, как мяч, далеко вперёд, отвалившиеся от удара рога закрутились в воздухе и воткнулись в обрубок шеи. Тело пробежало ещё несколько метров, споткнулось и рухнуло в густую траву.
   Рик кинулся за головой и под ликующие крики товарищей поднял её. Остальные подхватили тушу оленя и ускакали с ней снова в лес. Как оказалось, одной традиции я всё же положил начало. Все они были так увлечены её выполнением, что совершенно не заметили остановившийся рядом с полем мобиль. Наверное, оно и к лучшему. Не думаю, что смог бы найти подходящие слова.