Воланд, Старейшина и Левий Матвей

Всякие забавные истории случаются в театре.

Этот веселый спор произошел на репетиции.

Веселым и дуракавалятельным он был для меня. Поскольку я некоторое время Булгаковым занимался очень серьезно, по разным причинам.

А позже, потом, подрабатывал - водил "булгаковские" экскурсии по Москве. Помимо разных других - по баптистам, евангелистам, мечетям, синагогам, храмам и монастырям.

А еще потом писал о нем пьесу.

И потому, конечно, время от времени, кроме всяких нужных разных текстов, дневников и прочая-прочая - смотрел всё, что было по нему снято...

Для того, с кем спорил -  напротив - спор вышел не сказать, чтоб сильно радостным.
 
Он был человеком очень заводным, азартным, и воспринял происходящее прямо таки апокалиптически... Хотя изначально, я спорить вовсе не собирался.


Я ставил Бурю. А сорежиссером моим был Лев Дуров.

Сорежиссерство это произошло потому, что руководство театра в очередной раз, опять, ну, никак не хотело, чтобы я у них в театре поставил спектакль. Так уже не случилось несколько постановок.

Оно, конечно, имело право отказать. И я не был режиссером этого театра.
 
Актеры же там в большинстве своем руководство это не только что не любили, а попросту презирали.

Уже как-то позже, когда мы с этой Бурей были на гастролях в Мурманске, после спектакля, на посиделках в ресторане, один очень немолодой артист, отмечавший заодно и свой День рождения, встал, и обращаясь к коллегам из местного театра, как кусок монолога из старой пьесы, с драматичным надрывом прогудел:

- У нас в театре ог-ром-на-я проблема-а-а... Чу-до-вищ-на-я проблема-а-а!.. Мы не-на-ви-дим нашего художественного руководителя-а-а…

Более юная немногочисленная часть артистов засопела. Они были учениками этого руководителя, и, конечно, ненависти к нему не испытывали…

И, в общем-то, меня бы это никак не касалось, если бы раз за разом мне не говорили:

– Ну, приходи, поставь что-нибудь… Так уже это всё… Сил нет…

Я отнекивался, они уговаривали.

Уговаривали  о встрече и руководство. Чтоб меня приняло, сделало милость.

 Наконец, оно, скрепя сердце, соглашалось. Я приходил.

- Здравствуйте.

- Да, проходите… Вы…

Оно как будто мучительно вспоминало.

Я называл себя.

- Ах, да-да… Мне говорили… Вы учились у…

Я рассказывал о ГИТИСе и мастерской. Я учился в мастерской Марка Захарова.

- Ах, да-да... Мне говорили… А ставили…

Я рассказывал про спектакли и давал ему двд.

- Ах, да-да... Мне говорили… Что бы вы хотели предложить?

Я предлагал несколько названий.

- Хорошо. Я позвоню вам на днях... В любом случае... Посмотрю диски…

Проходили дни.

Потом недели.

Потом месяцы.

Через года полтора мне опять звонили актеры:

- Ну, приходи…

Я изумлялся и опять отнекивался. Они опять звали. Я опять соглашался. И снова было дежавю:

- Да, проходите… Вы… Ах, да-да... Вы учились… Ах, да-да... Вы ставили… Ах, да-да... Что бы вы хотели предложить?..  Я позвоню…

И снова то же.

Так было  несколько раз.

Но на этот – я сам захотел поставить эту самую Бурю. С этим актером в главной роли.

Поначалу я думал еще о двоих. Из других театров.

Позже, уже после выхода спектакля, я рассказал об этом Дурову. Про первого он сказал, что ничего бы с ним не получилось - уж очень тяжкий характер. Про второго крепко задумался. И почему-то мне показалось, что в глазах промелькнула какая-то искорка... Что сыграл он, а не тот актер... Хотя полноценно порепетировать и выпустить "как надо" всё-таки не получилось. Спектакль привязали к дате, и времени попросту не хватило... Возраст, болезни... Потом он, спектакль, правда, поднабрал... Месяцев через пару после премьеры. Но так и не добрался до того, что хотелось...

Мне же Дуров как-то сказал. Один на один. Пригласив к себе домой. Хотя публично нигде и никогда об этом не говорил, и меня в ответах на вопросы про этот спектакль не упоминал. Мы чуть выпили, он задумался и произнес:

- Вот был на даче... Посмотрел видео нашей Бури... Какой грандиозный все-таки получился спектакль... И что ты мне показывал  Стрелера? - я в начале репетиций приносил ему запись стрелеровской Бури, не помню зачем, что-то хотел пояснить, наверное... - Да, лучше ты сделал этого ср...ного Стрелера!!

Но, кстати говоря, первая сцена, сцена бури, там здорово придумана. У нас вообще никакая...

Ну, так вот. Я позвонил Дурову – не хотел бы он сыграть Просперо в моем спектакле? Он сказал «да» сразу, не раздумывая.

Это было приятно, поскольку он, понятно, артист знаменитый. Я, мягко говоря, известен гораздо меньше, да и вообще человек нетусовочный и непубличный.

В общем, теперь уж я сам обратился к руководству.

Оно начало привычно тянуть время. Откладывало и откладывало встречу. Но и «нет» не говорило…

 Старая испытанная тактика…

Я понял, что так опять ничего не получится.

Да, я не был режиссером этого театра.

Но уже поставил там пару спектаклей раньше, когда этого руководства там и в помине не было.

И оба этих спектакля были номинированы  на разных фестивалях... За режиссуру, за музыку... В Москве, в Торонто... Да, и еще много где много чего делал... То есть не то, чтобы я совсем уж с улицы...

Я поразмыслил.

Решил, что спектакль Буря важнее амбиций.

Не думаю, что я буду ставить его еще...

К тому же, то один, то другой актер звонили мне и говорили, что Лев Константинович хотел бы и сам поучаствовать не только как актер... Что-то где-то сказал... Но настаивать, конечно, не будет...

В общем, я снова позвонил Дурову, и предложил быть сорежиссером этого спектакля...

Я понимал его... Он хотел подстраховаться - несмотря на свой огромный опыт боялся этой роли... Боялся, что что-то не будет получаться и хотел оставить себе "поле для отступления"... Он много чего переиграл, но таких знаковых масштабных ролей со времен Эфроса особо и не вспомнить...

А первая сцена (собственно, сцена, после выхода корабля, когда действующие лица, стоя на авансцене, как в литмонтаже пятидесятых-шестидесятых, бросают реплики в зал) - это как раз его режиссерское детище...

 Впрочем, через несколько лет я увидел только что вышедшую Бурю лондонского Шекспировского театра. Там было так же - все стояли и бросали реплики. Правда, еще при этом качаясь из стороны в сторону, что должно было, видимо, обозначать бурю... То есть такие кургузые (на мой взгляд) решения могут приходить в голову не только артистам, но и режиссерам.

Добавлю, что такое решение, в принципе,  возможно, думаю, если менять общую стилистику всего спектакля или ставить его как реконструкцию театра шекспировских времен...

Больше он в постановку не вмешивался... С актерами работал, советовал, помогал.


...Я позвонил Дурову.


Тут уже руководство не могло с нами не встретиться. Правда, всё равно начало выбрикивать - давайте так: не Буря, а Старший сын...

Знало, что откажусь...

Я почувствовал, что сейчас сорвусь, и скажу что-нибудь резкое... Ну, и всё... На это, видно, и был расчет.

Но Дуров быстро взглянул на меня, и, упреждая, как последний аргумент произнес:

- В будущем году у меня юбилей. Я хочу, чтобы это была роль Просперо. Возможно, это последняя моя роль.

Возразить на это руководству было нечего.

И работа началась.

Потом, правда, спектакль был объявлен "подарком" театра любимому артисту...

Молодцы, что скажешь...


Роль эта стала действительно его последней ролью в театре... И сыграл он ее достойно...

Да, и ставил я про него самого. В этом была задумка. Потому был нужен именно он. И он это понял. И играл про себя... Иногда это проявлялось совершенно неожиданно.

Например, во втором акте (спектакля, в пьесе это 4-ый акт) он должен был соединить руки Миранды и Фердинанда со словами -
"Но если ты кощунственной рукой
Ей пояс целомудрия развяжешь
До совершенья брачного обряда -
Благословен не будет ваш союз..."

Казалось бы, ну, и что?

Нет. Он всё пропускал через себя. Абсолютно всё. В этой роли тем более.

Он отказался это произносить.

- Так не бывает уже... Так уже не живут...

- Лев Константинович, это же пьеса... Здесь об идеале... О том, как было и должно быть...

- Нет... Я не могу... У меня дочь... Когда-то... Выросла... Приходит... Папа, я беременна... Вот мой муж... - его глаза заблестели от слёз давней, незаслуженной и незаживающей, видимо, столько лет обиды. - Ну, хорошо, доченька... Через несколько лет... Снова... Папа, я беременна... Вот мой муж... Уже другой...

Этих шекспировских слов в спектакле он так и не произнес...

Он был настоящим большим артистом...

Как-то он рассказал мне, как ушел из из одного московского квазитеатра, где тоже играл, подрабатывал. Он играл там в Чайке. (В конце раздавалось почему-то два выстрела... "Второй - контрольный" - ядовито комментировал Дуров)...

- Идет это... чеховоподобное... Я сижу на сцене... И тут вдруг мысль в голове: "Лева, тебе не стыдно?..  Зачем тебе это надо?.." Я не сказал ничего никому. Просто когда позвонили в следующий раз, ответил - не могу, болен. Потом позвонили, сказал - у меня выступление в этот день. Потом что-то еще... Потом перестали звонить...


...Ну, вот. В один из дней Дуров пришел на репетицию в приподнятом настроении.
 
Он был в Доме кино или где-то еще, на показе «Мастера и Маргариты», где он играл Левия Матвея.

Играл замечательно.

 Там вообще очень хорошие актеры и их актерские работы, и я всегда поражался, как с таким чудным актерским составом можно снять настолько несусветную похабень…

Ну, по моему мнению, конечно… Может, это шедевр такой…

Хотя и по актерам... вообще-то, Маргарита хорошо бы, чтоб была хотя бы младше мастера... Ну, а Воланд... Его почему-то обычно делают каким-то магрибским колдуном, или семитско-индийским гуру, в сторону Хью Гриффита... У Булгакова совсем по-другому описан... И по возрасту, и вообще...

Так же, кстати, например, пушкинского Сальери обычно любят делать таким прямо умудренным старцем, в пику юному дуралею-гению Моцарту... Хотя на самом деле, они чуть ли не ровесники - пять лет разницы...

Ну, да ладно... Сальери Моцарта вообще не травил... Что совсем не помешало знающему это Шефферу пойти всё-таки за Пушкиным и написать свою знаменитую пьесу, по которой тоже знающий это Форман снял свой знаменитый фильм...


В общем, настроение у меня было веселое, и я решил Дурова чуть-чуть поддеть.

 Беззлобно, конечно.

- А знаете, Лев Константинович, - сказал я после того, как он закончил рассказ о показе, - там в фильме есть одна фраза... Просто катастрофичная... По которой становится ясно, что режиссер вообще не понимает, про что снимает... Фраза, которая разрушает все смыслы и обесценивает сюжет... И, собственно, убивает всё...  Независимо от того, что и как потом кто подрезал и отрезал...

Я помолчал, и добавил:

 - И эту фразу говорите вы.

Ну… Трудно описать, какова была пауза…

Дуров надолго ушел в себя… Очень надолго…

Потом "вернулся" и  начал ходить и морщить лоб, видимо пытаясь прогнать в голове весь свой текст.

Потом сел. Потом снова встал. Ничего «такого» не припоминалось.

Он снова начал ходить взад-вперед, то и дело останавливаясь и шевеля губами.

 Настроение его портилось…

Я с улыбкой всё это терпеливо наблюдал, и даже чуть насвистывал какую-то песенку.

Наконец, он сдался.

- Да нет там ничего!! – сердито прокричал он.

- А вдруг есть?

- Что!? Что!? Ну, скажи уж, черт тебя возьми!..

Надо сказать, что я отдал должное его мужеству. В жизни он общался исключительно  матом. Что тут же располагало к нему людей самых разных профессий, воинских званий и ученых степеней. Но ни разу я не слышал мата на репетициях. Может, правда, это было только на моих репетициях…

Вот и сейчас, поскольку была репетиция, он с трудом сдержался, но этого особо высокого штиля  лексику не применил. А хотелось очень. Это было видно…

- Ну, что там!?

- Сцена, когда Воланд прощается с Москвой на крыше Пашкова дома. И появляется ваш Левий Матвей…

- Ну…

- Воланд его спрашивает – говори, зачем появился?

- Ну… - он наморщил лоб и даже как-будто перестал дышать. – Ну, скажи, наконец!!

- И ваш герой отвечает: Он прочитал роман, и приказывает взять мастера с собой…

Опять пауза.

- Ну, и что?..

- Он не может приказывать. Даже Воланду. В этом всё дело. Если бы мог, мир был бы другим… У Булгакова – Он   п р о с и т…

Опять была большая пауза.

Я не стал говорить, что в ранних редакциях так и было – приказывает. Но потом Булгаков поменял. Он думал об этом…

Они, создатели шедевра, понятно, в эти дебри и не лезли…

- Я не мог так сказать…

- Я понимаю, это оговорка. Во время съемки никто не обратил внимания. Хотя по идее, это слишком важный текст, чтобы так просто прозевать… Но потом была же озвучка, был монтаж, в общем, весь постпродакшн… Режиссер пересматривал сотни раз. И он, и редактора, и все остальные… Значит, для режиссера это не так существенно…

- Я не мог так сказать!!

Я развел руками и улыбнулся.

- Спорим! – он завелся не на шутку.

- Ладно, если хотите.

- На что!? – он был почти в ярости. – Я не мог так сказать. Спорим!! Я готов на что угодно!.. На что!?.. Но у тебя же ничего нет!!  Ты нищий!! Не хочу тебя разорять…  Давай на коньяк!!

- Хорошо, на коньяк!

- Готовь коньяк. Сказать так я не мог!!


Конечно, он проиграл…

Но к его чести, проигрыш не сунул где-то в коридоре. Нет. Спор был на репетиции. Потому  на следующую репетицию он его и принес. Бледный. Хмурый. С воспаленными глазами - наверное, пересматривал много раз это место в фильме...

И это было, как трагическое ритуальное священнодействие.

Дверь в репзал отворилась, он зашел медленно и торжественно. С лицом мрачным донельзя.
 
Я, увидя его, начал приплясывать что-то вроде лезгинки.
 
А он достал из пакета здоровенную бутылку коньяка «Старейшина». Со значением, то есть…

- Что ж, проиграл, значит, проиграл, должен вручить… - он оглядел всех, тяжело вздохнул, и вручил мне бутылку. – Этот (он сдержался) режиссер (он сдержался) не знал, что снимал! (он очччень сдержался)

Это было очень смешно.

Все вокруг засмеялись, он опять горько вздохнул, но подняв голову и посмотрев на остальных, вдруг неожиданно расхохотался и сам, чуть не руками не давая губам высказаться по полной…

Расхохотался до слез, мотнул головой, вздохнул напоследок, и сел.

Я начал репетицию.


2019

.


Рецензии