Письма в никуда...

Алексей работал спасателем уже пятый год. И уже год как он работал спасателем в составе коммуны, управлявшей его родным районом Москвы - Тёплым Станом, который ныне, во время постапокалиптической разрухи, превратился в своего рода полигон для коммун,военных, спасателей и обслуживающего персонала города.
Катаклизм, произошедший год назад,уничтожил почти все города Европейской части России. Про остальную страну ничего не сообщали, как и про весь мир. Да даже если и хотели бы сообщить, не смогли бы. Ни телевидения, ни Интернета, ни радио отныне не существовало. По крайней мере здесь. Скорее всего, это был атомный взрыв, но точного ответа на этот вопрос, как и на многие другие, не было.
Город тут же обзавёлся самоуправлением в виде коммун и бесконечными службами безопасности, в состав которой входил и Алексей. Именно его отряду было поручено в кратчайший срок обыскать недавно обнаруженный заброшенный многоэтажный дом, на 3 этаже которого был слышен выстрел.
Отряд достаточно быстро обыскал дом на предмет каких-либо подозрительных вещей. и ничего не нашел. Когда же дело дошло до 3 этажа, в первой же квартире они обнаружили полный бардак и разруху. Квартира была полностью сожжена, а одна из комнат заварена изнутри. Пока команда разбиралась с этой дверью, Алексей попытался обследовать кухню. Именно там, на комоде, он нашел пачку конвертов.
Присев на табуретку, он посчитал их. Конвертов было 5. Он начал их раскрывать и потихоньку читать, ибо, как ему докладывали, дела с заваренной дверью продвигались очень и очень плохо.
Первое письмо было написано очень плохим почерком, и Алексею пришлось поднапрячься, чтобы понять, что там написано. Достав из пачки очередную сигарету, он зажёг её, затянулся и погрузился в чтение.

Первое письмо
Знаешь, сегодня мне приснился сон. Как мы с тобой гуляли по Москве(вроде бы, где-то в районе Савеловской), изменившейся до неузнаваемости в силу какого-то природного либо,даже скорее, техногенного катаклизма. Так, половина зданий была просто разрушена. Савёловский вокзал напоминал о себе лишь частью сохранившейся вывески. Киоски, что постоянно ютились перед его горделивым фасадом, ныне служили обиталищем крыс.  Причём крыс фантастически больших, с красными, словно фонари, глазами. Другая половина сохранившихся зданий напоминала какие то психоделические сооружения в стиле лучших произведений дедушки Лавкрафта. Где то(в основном там, где раньше были подъезды жилых домов) висели огромные сосульки, которые нам приходилось сбивать путем неимоверных усилий; на пути то тут , то там попадались статуи фантастических животных. Так, например, недалеко от Белурусского вокзала (до куда мы с тобой в итоге дошли), который, по сравнению с остальными зданиями, все таки более менее сохранил свой внешний вид, стояла огромная деревянная статуя клыкастой свиньи. Мне лично эта тварь напомнила чем - то туповатого человека-свинью из мультика про Черепашек Ниндзя. Может быть, помнишь таких? Они владели умами детишек еще тогда, в далеком прошлом, когда не было ничего из тех ужасов, что мы терпим сегодня.
Ты всё время говорила о творчестве, о тех новых стихах, которые написала накануне. И все мечтала почитать мои рассказы, либо послушать их. "Но ведь для этого нужно выступать!" - отнекивался я. Ты смеялась и говорила, что всё ещё впереди, что всё образуется, и мы застанем то время, когда можно будет и выступать, и творить, и делать всё, что захочется, не боясь за свою жизнь.
Я не был согласен с этим. Я всю свою сознательную жизнь бежал от чего-то, и часто придумывал, от чего. Вот и на этот раз. Стоило произойти этому катаклизму, как я тут же пустился в бега. Мне было неважно, куда бежать и зачем. Самое главное - с тобой.
Наконец, мы спустились в метро. Узнать его было трудно. Огромные куски бетона валялись повсюду на полу. С потолка, словно дождь, сыпалась извёстка. Поезда ходили с часовым интервалом, поэтому забивались до отказа. И забивались выжившими, коих было, по сравнению с населением Москвы прошлых времен, крайне немного.
Но мы не торопились заходить в вагон. Ты обняла меня и крепко прижалась к груди. Я ощутил тепло, по которому успел уже очень сильно соскучиться. Мы ничего не говорили, а просто стояли и наслаждались тишиной(кроме нас, никого на станции не было). Образы были настолько реальными, что я даже не сразу понял, когда ощутил, что обнимаю не тебя, а подушку. Всё последующее утро я провёл за бесконечными чашками кофе и пачкой сигарет.Настолько мне не хотелось отпускать это сновидение.
Я не верю в то, что люди могут видеть одинаковые сны, но очень надеюсь, что ты тоже видела этот сон. Надеюсь и верю в это. Потому что во всех движениях, во всех мыслях, которые ты там озвучивала, я видел такое единение, которого люди пытаются достичь наяву, пытаются многими десятилетиями, но ничего у них не выходит.
Быть может, ты прочтешь это, а может и нет. Даже если и так, оставь это письмо на видном месте, и, возможно, ты вернешься к нему когда - нибудь. Жду тебя. Во сне или наяву. Люблю.

Второе письмо
Любимая, ты все молчишь. А я не могу. Не могу молчать и не могу совладать с сердцем.
Сегодня была разрушена моя комната. Это может показаться смешным,но, похоже, мой сон становится реальностью. Комод был единственной вещью в квартире, которая более-менее сохранилась. Вся квартира была полностью разрушена, стены её зияли черными дырами, всё сгорело практически дотла. Квартир и домов подобных моему на сегодняшний момент теперь множество, как говорят соседи.
Взрыв выжег дотла весь город и практически всю область. Власти так никогда и не признались, что это было - взрыв на АЭС, либо же просто все террористы страны разом решили взорвать все свои запасы в отдельно взятом городе. Да и не нужно властям ничего говорить, ибо не нужна уже сегодня власть - улицы опустели, магазины и супермаркеты тоже. Небо затянуло вечными тучами, солнце теперь очень редко выглядывало сверху, а если и выглядывало, то явно не грело.
Люди наши постепенно приспособились к такой жизни. Такое уж у нас качество, ничего не поделаешь. В какое бы дерьмо жизнь не бросила - мы приспособимся. Начали организовываться коммуны, которые и управляют различными частями города. А также органы безопасности и спецназ, в обязанности которых входит, в основном, грязная работа в самом худшем понимании этого слова.
Скажи мне, как твои дела? Я отказываюсь принимать, что пишу в пустоту. Мне больше не снятся сны. А если и снятся, то я их не запоминаю. Учёные говорят, что сны - это переработка самых ярких событий и воспоминаний за весь прошедший день,дни, неделю. Даже час. А в моей жизни не было ничего более яркого, чем ты. даже если мы не видимся. Представляешь, какие чудесные сны мы бы видели, если бы сейчас были вместе? Видишь, на какие мучения мы обрекаем друг друга этой страшной неизвестностью?
Я боюсь засыпать. Боюсь засыпать от того, что больше не увижу твоего лица. Во сне или наяву. А это может случиться. Это может случиться здесь каждый день.
Ночь близится, тьма уже так близко... Я боюсь. А ты? Что чувствуешь ты, любимая?

Третье письмо
Почему ты молчишь? Скажи, где я тебя обидел, что не так сделал, и я тут же исправлюсь. Но, молю, не молчи.
Сегодня я ненадолго выбрался из своего, с позволения сказать, дома. Ничего ныне уже не напоминает наш город. Толпы крыс размером с собак, разрушенные здания, перевернутые машины... Красное и желтое зарево на небе вместо облаков днем, тучи и пыль в воздухе ночью...
Я попытался зайти в магазинчик за чем - то съестным. Я не взял с собой денег, ибо в нашем сегодняшнем мире они уже не нужны.
Моей добычей оказалась пара консервов... Что же, вполне себе сойдет для того, чтобы хотя бы утолить жажду голода.
Я часто стал вспоминать, как мы с тобой ходили в рестораны. Тебе очень нравилась итальянская кухня, мне же больше по душе японская... Но так ли это важно? Так ли это важно сейчас? Когда нет ни кухонь, ни, по сути, стран в привычном понимании этого слова. Люди утратии чувство вкуса. Ныне у всех лишь чувство голода. Чувство голода не олько по еде, но по всему привычному человеческому роду - по счастью, по красоте, по миру.
По любви.
Я очень надеюсь, что ты откликнешься... отзовешься далеким лучиком света в этой тесконечно тёмной галактике. Жду, надеюсь и верю... Ибо только это мне и осталось.

Переходя к четвертому письму, Алексей уже докуривал половину пачки сигарет. В  это время он услышал, что его коллеги почти закончили с заваренной дверью. На всё про всё им оставались считанные минуты. Немного отвлекшись, он снова закурил и продолжил читать.

Четвертое письмо
У меня кончается бумага. И, знаешь, такое ощущение, что кончается жизнь...
За что ты так со мной? Я не могу спать, не могу есть, не могу даже спокойно передивгаться по тому, что было моей комнатой...
Я перестал выходить на улицу. Для меня там всё мертво. И не потому что нас поразил этот проклятый катаклизм, а потому что там нет тебя.
Я уже не надеюсь увидеть тебя... Не надеюсь услышать... Дай мне последнюю надежду, хотя бы напиши. Один вид твоего почерка тут же вернет меня к жизни - не такой осмысленной, но всё же жизни.

Пятое письмо было самым коротким. Пь почерку Алексей догадался, что писавший его человек находился если не при смерти, то при крайнем истощении. Причём истощении не только физическом, но и психологическом.

Пятое письмо
Ты... жива?... Я не верю. Уже не верю. Я не уверен, что я жив. У меня уже начали отказывать ноги, я вижу галлюцинации... В каждом своем видении я вижу тебя. Иногда мне кажется, что ты даже говоришь со мной. Какой то часть моего искареженного, больного мозга всёё еще осознает иллюзорность происходящего, но не менее мёртвое сердце не дает мне и шанса на прозрение...
Я иду. Куда - не знаю... Но иду.

На этом письмо заканчивалось. Алексей крепко призадумался и закурил еще одну сигарету. Поначалу он даже не услышал, что его позвали, причём позвали не раз. Он не торопясь встал, отложил письма на стол и, докуривая по пути сигарету, зашёл в открытую комнату.

Его поразила относительная чистота этой комнаты по сравнению с остальной частью квартиры. Практически везде было убрано. Стены украшали бесконечные протреты и фотографии очень красивой девушки. Фотографии представляли собой фотосессии на природе еще во времена до катаклизма. Лишь на одной фотографии был изображён молодой человек примерно 25 лет. Он стоял с фотоаппаратом неподалеку от места, где позировала девушка с подружками, и, видимо, не подозревал, что его снимают.

Сейчас же этот молодой человек сидел в кресле перед окном и будто спал. С тем лишь исключением, что глаза его были открыты и смотрели немигающим взглядом в вечно желтое больное небо. У кресла лежал пистолет, рядом - одна гильза. Почему то Алексей был уверен, что более этот пистолет ничем не заряжен. Но все же не стал его поднимать и проверять.

Внешне парень слабо напоминал себя с фотографии - осунувшийся, бледный, и(Алексею могло показаться) с проблесками седины.

Команда молчала и ждала приказа командира. А Алексей снова закурил и подошёл к окну. Он не думал ни о чем. Просто курил и пускал дым в мёртвую тишину.
Он был уверен, что заберет письма домой. Чтобы напоминать себе, что такое Любовь, что такое Отчаяние, и что такое Вечность.