Сквозь зубы

   Сквозь зубы

Это была измена нашему общему делу: он, мой зуб, предал меня и своих однокоренных товарищей. В моём лице он имел надёжное пристанище, я регулярно его чистил, ополаскивал и оберегал от кариеса. Он не знал табачного дыма, не встречался с кастетом, и его соседи-сослуживцы честно делили с ним общие тяготы. Когда что-то срочно требовалось раскусить, перетереть или слупить всухомятку, все работали сообща.

И теперь, вместо благодарности, он начал ныть и проситься вон из строя.

Было невыносимо больно. Но не в моих привычках сдаваться врачам по капризу какого-то организма, да и стыдно ремонтировать зубы, когда в родном городе полно неремонтированных дорог. Тем более что по деньгам оно примерно одинаково.

Но пришёл день, когда зубная боль впервые одолела таблетки и пришла ночь. Спать мешали собственные стоны, и я принялся ждать утра – так девушка ждёт свой первый поцелуй, солдат – свой первый бой, так чукча в чуме ждёт рассвета. А ждать до лета.

Ещё румяное солнце не поднялось над выспавшейся землёй, а я уже серой тенью дежурил у дверей клиники, прилепившись опухшей щекой к холодному стеклу.

Врач оказался милейшим человеком, ах, если бы не его профессия. Мы с ним обсудили эпоху, когда зубы лечили выдёргиванием, а в качестве анестезии широко применялся обморок. В те времена западные зубные феи не могли проникнуть из-за рубежа сквозь железный занавес, и поэтому мы прятали под подушки не первые молочные зубы, а самое дорогое. У кого что, а у меня там лежал настоящий пистолет. Деревянный.
 Сам Брежнев страдал дикцией от дурно сделанных протезов, чем несказанно веселил советский народ.

– Расслабьтесь и устраивайтесь поудобней в кресле, – услышал я и испугался. Зачем же так душевно? Надо сказать, что у меня трусливый организм. Он сжимается при всякой угрозе насилия, а тут – повод, опасная вежливость и врач весь в белом. Вылитый архангел.
И, как каждый трус, я всегда первый делаю шаг вперёд, потому что больше всего боюсь, что меня заподозрят в трусости.

– Доктор, – шагнул я к двери, – у меня уже всё прошло, я потом приду. – Постойте, голубчик. Откройте рот. Послушайте, а никуда вы не пойдёте, и знаете почему? Нет, не вздумайте отвечать, палец мне прикусите.

Я с детства не доверял наркозу, с тех пор как сильно навернулся с велосипеда. Мама обезболивала так: – У кошки боли, у собачки боли, а у тебя – не боли. В тот раз это не сработало, почему должно сработать сейчас?

Шприц с хрустом вошёл в десну, и я пожалел, что родился человеком, а не акулой, у которой зубы постоянно растут и меняются. Даже если заболел какой-нибудь зуб – выплюнул и поплыл дальше.

Но, чу, мой организм замер, он прислушивался к своим ощущениям, ему было странно. Организм не мог поверить, что его сверлят, терзают, дёргают за живое, а ему не больно. Он страдал от безболезненной пытки.
 Я давно подозревал, что если ты выбрал страдание – то будешь страдать, а причина всегда найдётся. Особенно напрягало, когда врач менял инструмент: только притерпишься к сверлу, а тут крючок или щипчики. Ни того ни другого тело не чувствовало.

Мозг имел собственное представление о боли, и тот факт, что боли не было, его не смущал. И пусть у него не было глаз, всё равно во рту происходила кровавая драма.

Впору было задаться вопросом: кто управляет? В прошлой жизни, до зубного, мы с мозгом нисколько не сомневались, что полностью владеем брендом по имени Борис, но сегодня впервые столкнулись вот так, лицом к лицу.

– Борис, – представился организм, – твоё тело.
– Борис, – прозвучало в ответ, – твой мозг.

  Помолчали.

– Теоретически нас можно разделить, – сказал мозг. – При этом ты, тело, пойдёшь на запчасти, а я буду питаться по трубкам.
– Коллега, ты про фантомные боли слышал? – возразило тело. – Захочется почесаться или женщину, звони. В трубку свою кислородную и звони. По мне, так нам делить нечего, столько лет прожили душа в душу.
А помнишь, мы уже взрослыми с велика упали, головой ударились, сотрясение мозга? Я, твоё тело, тогда за двоих работало, все системы жизнеобеспечения поддерживало, пока ты, мозг, в отключке был.

– Конечно, помню, было. А помнишь, мы тонули в Греции, поймали обратку, кругом страшные волны и берега не видно? Ты, тело, уже захлёбывалось, а я настаивал – гребок, ещё один и ещё… А там и пляж показался. Ты, как отдышалось, своей силой воли загордилось. Напрасно. Я и есть наша сила и воля.

 В юности, когда нас трамваем сбило, это ты, тело, поскользнулось в луже, да только и успело подняться, чтобы встретить трамвай всей грудью. Меня тогда так швырнуло – прямо дух вон. Классическое сотрясение мозга. Мне и сейчас кажется, что я в тот момент умер и очнулся уже в следующей жизни…

– …Да, чтобы начать с того же места – под трамваем. Соглашусь с тобой, мозг, неловко вышло, мне до сих пор стыдно. И больно. Но, знаешь, именно та травма круто сломала привычную жизнь. Я уволилось из проектного бюро и стало работать на себя. Да, мы это сделали вместе с тобой. Прости, трудно привыкнуть говорить про себя – «мы».

– Ладно, тело, не извиняйся. Но смотри: прошёл час, скоро отпустит заморозка, и врач попросит закрыть рот. Мы с тобой ещё встретимся?

– Ну, вот и всё, – врач устало улыбнулся под маской. – Зуб решил остаться, теперь наблюдайте за ним, ухаживайте и не ругайте сильно. Он ещё послужит. И ещё, – врач сбросил халат и шевельнул крыльями, – я позволил себе заглянуть немного глубже. Хочу сказать, что душа тут есть. Но эти двое ей слова не дают.
Душа, тебе нас слышно? Или сквозь зубы – нет?

– Слышу. И благодарю за заступничество, но… мы, все трое – друзья. Вы же знаете, у нас с телом задачи не всегда совпадают. Оно хорошее, просто моё мнение ему неинтересно. А мозг, он тоже милый, всё время мне объясняет и объясняет – объяснялкин такой.

– Ну, душа моя, – архангел приподнялся над полом, – придёт день: тело изменит, мозг ослабнет. Тебе за всё отвечать.
– Помню, мне не впервой.