Цена лжи

 Документальная политическая повесть: ЦЕНА ЛЖИ,ГДЕ ПРАВДУ ЗАМЕНИЛИ КУЛЬТОМ ЛИЧНОСТИ.
 (Личный архив против официальной лжи).

ВСТУПЛЕНИЕ. ЗВЁЗДОЧКА, КОТОРОЙ НЕ БЫЛО

До репатриации Израиль виделся мне чистым демократическим оазисом. Мне казалось, что эта земля исцелена от застарелых советских недугов — от въедливого кумовства, тотальной лжи и партийного бесстыдства, возведенного в добродетель. В моем воображении над Ближним Востоком горела недосягаемая звездочка еврейской мечты — гордая, честная, омытая слезами поколений. Но у любой идеальной мечты есть одно коварное свойство: она слепит, лишая способности видеть реальность.

Наивный восторг осыпался быстро, как сухая позолота. Иллюзии рухнули не потому, что я искала безупречный земной рай. Просто я никак не ожидала, что, убежав от постылого конвейера советской лжи, я приеду к точно такому же станку, только с вывеской на иврите. Ведь пороки системы не имеют национальности; меняются лишь декорации, а сценарий остается прежним.

На работу в иерусалимскую больницу «Хадасса» я попала по классическому, до боли знакомому сценарию — через «своих». Помогла жена дальнего родственника Рафи Эйтана — человека-легенды, грозного призрака Моссада, некогда выследившего и пленившего Эйхмана. Перед именем такого покровителя распахнулись любые двери: меня приняли без лишних расспросов, даже не взглянув на документы. Великое имя работало вместо диплома. Но ровно до тех пор, пока дело не дошло до первой зарплаты. В этот момент магия родства уступила место сухой бухгалтерии. Меня вызвали в администрацию и с типично израильской, вкрадчивой деликатностью — за которой, впрочем, угадывался холодный прищур подозрения — поинтересовались: а есть ли у меня вообще академическая степень? Оказалось, что даже в «оазисе справедливости» цена человеческого труда измеряется исключительно весом бумаг.

Я предъявила диплом, подтвердила его в недрах Министерства просвещения, и чиновничьи шестеренки закрутились как надо. Но едва я получила заветный ришайон — разрешение на частную практику — и объявила, что ухожу, весь хоспис всполошился. Отделение, где я работала, не хотело меня отпускать. Коллеги уговаривали остаться, признаваясь, что с моим приходом к их скорбному углу руководство стало относиться «по-особенному».

Но остаться я не могла. Не физически — морально. Я и сегодня преклоняюсь перед теми, кто остался там: в хосписе нужны люди со стальными нервами и выжженными эмоциями. Но долго смотреть на чужой закат невозможно — в какой-то момент темнота начинает проникать в твою собственную душу. Быть винтиком на этой отлаженной «фабрике смерти» оказалось выше моих сил.

ГЛАВА 1. РОЗОВЫЕ ОЧКИ И «НАША СТРАНА»

В политике я тогда не смыслила ничего — она казалась мне чужим, далеким шумом, не способным нарушить тишину моей новой жизни. Я не ходила на выборы, не заучивала названия партий и наивно полагала, что государственные механизмы могут работать сами по себе, ведомые чистой совестью. Но однажды мне в руки попала русскоязычная газета с гордым названием «Наша страна». Я развернула её — и меня обдало удушливым, до боли знакомым сквозняком. Со страниц пахнуло советскими «Правдой» и «Известиями»: та же кондовая большевистская муть, те же картонные лозунги, сытая напыщенность и стерильное, пугающее отсутствие живой реальности. Ирония судьбы: известий в этой прессе не было, а правду, казалось, давно распродали оптом и в розницу.

Наш дом на улице Паран в Иерусалиме напоминал тихий ковчег, собравший под своей крышей осколки старой интеллигенции. Люди здесь читали между строк и умели молчать о главном. Как-то раз сосед с третьего этажа, интеллигентный человек с грустными глазами, перехватил меня на лестнице. Заговорщически оглянувшись, он протянул мне увесистую пачку листов:
— Почитайте. Это черновой перевод, один знакомый тайком работал над ним. Книга Барри Хамиша — «Падение Израиля».

Эта рукопись сделала со мной то, чего я больше всего боялась, — она сорвала с меня розовые очки, причем вместе с кожей. Написанная еще в 1992 году, книга уже тогда успела наделать глухого, яростного шума в узких кругах. Автор писал не о привычных врагах у порога — не об арабах и не о внешних угрозах, которыми власть так усердно пугала обывателей. Он препарировал внутренности самой системы. Он писал о коррупции. Политической. Всеобъемлющей. Хищнической, не брезгующей ничем.

Я вчитывалась в эти машинописные страницы и чувствовала, как меня затягивает в ту самую серую тьму, от которой я так отчаянно и долго бежала. Оказалось, что уродливый спрут номенклатуры не остался в советском прошлом — он просто переплыл океан, сменил вывеску и научился молиться на другом языке. Это была все та же душная матрица, где должности раздаются по праву крови и связей, а ради удержания власти на жертвенный алтарь можно без зазрения совести положить и собственную страну, и собственный народ.

ГЛАВА 2. БОЛЬШЕВИКИ В СТРАНЕ ОБЕТОВАННОЙ

Начало девяностых годов. Миллионная волна репатриации из трещавшего по швам Советского Союза хлынула на древнюю землю Израиля, точно бурный весенний паводок — неся в себе пополам надежду и боль, растерянность и немую мольбу о спасении. Большинство новоприбывших оказались идеальной глиной для лепки чужих политических сюжетов. Пожилые люди привезли с собой неистребимую, въевшуюся в подкорку бациллу социализма, а молодежь и зрелые интеллектуалы были слишком заняты элементарным выживанием: поиском угла, копеечной работой, штурмом чужого языка. Настоящая политика оставалась для них где-то за горизонтом, в тумане. А в тумане, как известно, всегда активизируются хищники.

Этим параличом внимания виртуозно воспользовались израильские левые — истинные мастера идеологического камуфляжа и подмены понятий. Они мгновенно нащупали эту огромную, доверчивую, культурно податливую массу, совершенно не знакомую с местными волчьими законами. Возник сюрреалистический морок: Советский Союз, от которого люди бежали за тридевять земель, материализовался прямо здесь — в прохладных чиновничьих министерствах, на страницах ангажированных газет, в стенах помпезных культурных центров. Изменилась география, но не порода погонщиков.

Одним из самых изящных «агентов влияния» в этой игре стал Михаил Козаков — кумир советской публики, актер огромного шарма, рафинированный интеллектуал. Лишь много позже достоянием гласности станут документы о его многолетнем сотрудничестве с КГБ под псевдонимом «Гамлет». А тогда он сделался живой иконой леволиберального Израиля для сотен тысяч русскоязычных репатриантов. Его бархатный голос завораживал, его авторитету верили безоглядно. Сам же он со свойственным ему артистическим цинизмом позже обронит, что делал «то, что подсказывала совесть». Но трагедия в том, что когда у художника вместо совести оказывается должностная инструкция ведомства с Лубянки, искусство превращается в яд.

Именно эти миллионы «русских» голосов — сбитых с толку, дезориентированных, оглушенных переменой участи — в роковом 1992 году послушно привели к власти Ицхака Рабина и его амбициозное окружение. Сами того не ведая, вчерашние советские граждане своим избирательным бюллетенем открыли шлюзы для тех катастроф, которые до сих пор кровавым эхом отзываются в теле нашей страны.

Атмосферу того времени лучше всего передавал дух Иерусалима, где из каждого окна, из каждого проезжающего автомобиля гремел надрывный, истеричный голос эпатажного Авива Гефена. В 1995 году его скандальный альбом «Нигде» разорвал общество напополам. Гефен яростно, на грани фола орал в микрофон: «Кто это там пьяный идет? Это же глава правительства». А до этого его хриплый манифест въедался в уши лозунгом: «Анахну дор мезуян» — «Мы — трахнутое, потерянное поколение».

И я, глядя на то, как слепая толпа рукоплещет собственным палачам, содрогаясь, ловила себя на мысли: я не могу с ним не согласиться. Мы действительно были потеряны.

Но горькое, трезвое сознание пришло позже. Слишком поздно.


ГЛАВА 3. ПРЕДАТЕЛЬСТВО С ГЕРБОМ

Роковой 1993 год лег на историю Израиля неизгладимой черной вехой. Именно тогда за закрытыми дверями норвежской столицы было подписано соглашение Осло — документ, который многие назовут капитуляцией перед террором. Кровавая организация ООП внезапно получила международное признание и легитимность, а вчерашние убийцы пересели в министерские кресла. Когда государственные мужи начинают обниматься с террористами, первыми в расход всегда идут идеалы собственного народа.

Это соглашение запустило страшный, необратимый механизм. Цветущие еврейские поселения, воздвигнутые с любовью, потом и кровью на древней библейской земле, в одночасье оказались под угрозой. И хотя до физического разрушения святынь оставались годы, духовная трещина пошла именно тогда. Спустя двенадцать лет этот запущенный в Осло маховик докатится до своей кульминации — одностороннего размежевания 2005 года, когда бульдозеры двинутся на цветущий Гуш-Катиф и форпост Амона. Людей вышвыривали с родной земли, как опостылевший мебельный гарнитур, предательски прикрываясь лозунгами о «болезненных уступках ради мира». Но мир, купленный ценой предательства своих, никогда не приносит тишины — он приносит лишь новые требования капитуляции.

Я помню те черные дни и бессонные ночи, когда сердце разрывалось от бессилия. Одной из таких ночей, в три часа утра, когда тьма за окном казалась осязаемой, у меня родились строки — плач по утерянному раю Гуш-Катифа:

Где птичий гомон не пугает время
И редко сеют в небе облака,
Там — скорости, подобные Эдему,
Предел пустыни там, наверняка…
Над пропастью холмов — уныния бремя,
Стоял «волшебный город» — Гуш-Катиф.
Вдруг пролетел над сказкой злобный Демон,
Разрушил всё и в камни превратил…
Вне сказки этой были бритвы-люди,
Наточенные злобой неживой.
Помешанные грубым словоблудием,
Ломали жизнь, играючи с судьбой…
Амона, Гуш-Катиф… район безлюден.
Стал полигоном рай — зеленый сад.
Не ждут любовной ласки и прелюдий.
Однажды предав — предают и сейчас.

Ицхак Рабин и его послушная команда единомышленников круто повернули руль государства в сторону исторической пропасти. Архитекторы «нового Ближнего Востока» выдали террористам власть, международные трибуны и — самое страшное — оружие. Моя страна взамен получила липкий, парализующий страх, непрекращающиеся взрывы и бесконечную вереницу похоронок. Именно после Осло Израиль начал захлебываться в собственной крови.

Середина девяностых превратилась в сплошной кошмар. Городские автобусы взрывались на иерусалимских улицах с ужасающей регулярностью, превращая утренние поездки на работу в лотерею со смертью. В пламени этих терактов заживо сгорали дети, женщины, старики. Чужое горе заходило ко мне в дом без стука: сыновья моих пациентов оказывались в списках погибших. Я видела черные от горя глаза Семена, потерявшего единственного сына. Я обнимала Шошану, чей красавец-солдат больше никогда не вернулся домой.

Каждый раз Иерусалим содрогался от воя сирен скорой помощи, а страна замирала у радиоприемников в ожидании имен новых жертв. И самое страшное — за этот кровавый хаос никто на вершине власти так и не понес ответственности.

Это не было досадной политической ошибкой или просчетом прекраснодушных мечтателей. Это было осознанное, хладнокровное предательство. Предательство с государственным гербом на лацкане дорогого пиджака.

ГЛАВА 4. НОБЕЛЬ ЗА КРОВЬ

Пока Иерусалим один за другим хоронил своих растерзанных детей, в сытом, благополучном Осло разыгрывался грандиозный фарс — там вручали Нобелевскую премию мира. На трибуне, сияя белозубыми улыбками, стояли три лауреата: Рабин, Перес и Арафат — многолетний террорист, не снявший ради торжества свою камуфляжную куфию. Контраст был чудовищным. Живое тело Израиля прямо на глазах разрывали на кровавые ошметки, пока мировому сообществу подносили эту ложь на полированном серебряном подносе, цинично украшенном флагом с голубой звездой Давида. Нобелевское золото того года пахло не триумфом гуманизма, оно пахло гарью и дешевой человеческой кровью.

В Израиле не проходило и дня без ужаса. Взорванные автобусы, превращенные в груды искореженного железа. Выжженный дочерна асфальт городских улиц. Животный, первобытный крик выживших. Списки погибших, публикуемые в утренних газетах, превратились для граждан в страшную, будничную рутину — аналог прогноза погоды, только предсказывающий смерть. Я видела глаза врачей в «Хадассе» — пустые, выцветшие глаза людей, которые разучились плакать, потому что их профессиональный долг превратился в бесконечный конвейер по сборке человеческих тел.

Страну охватила глухая, изнуряющая паранойя. Страх выходить из дома, панический осмотр каждого пассажира на остановке, судорожная проверка чужих рюкзаков. Сердце, замиравшее и уходившее в пятки от любого резкого звука, от обычного хлопка автомобильного глушителя.

Лето девяносто пятого стало апогеем этого кошмара.
24 июля — взрыв переполненного автобуса в Рамат-Гане, унесший жизни шести человек и покалечивший еще полсотни.
21 августа — новый ад, уже в самом Иерусалиме, на маршруте №26: четверо погибших, более сотни раненых.

И вся эта нескончаемая жатва была прямым, математически точным результатом одной политической сделки. Одного театрального рукопожатия на лужайке Белого дома. Одного «мира», размашисто написанного на гербовой бумаге. Слишком дорого стоило нам это короткое слово из трех букв — «шалом». За каждую его букву страна расплачивалась сотнями жизней.

Но страшнее физического террора было другое — медленное, удушающее осознание, что всё это происходит не по глупости. Не по наивности прекраснодушных мечтателей, заигравшихся в геополитику. Это делалось сознательно, целенаправленно, с холодным вельможным расчетом. Израиль медленно, по кускам сдавали врагу. При этом любая попытка возмутиться, любой крик боли или протеста немедленно клеймились левой прессой как «вражда к мирному процессу». Людей, хоронивших своих детей, объявляли маргиналами и фанатиками.

Весь левый политический истеблишмент отчетливо чувствовал: земля начинает гореть у них под ногами. Пропагандистский морок рассеивался, обманутый народ стремительно прозревал и требовал ответов. Чтобы удержать ускользающую власть, архитекторам Осло срочно требовалось что-то монументальное. Что-то сакральное и неоспоримое. Фигура, чей авторитет можно было бы возвести в абсолют, создав новый, неприкосновенный культ.

Этим идеальным слепым пятном для критиков должен был стать сам Ицхак Рабин. Человек, при котором Израиль трещал по всем швам, по замыслу политтехнологов обязан был превратиться в святого мученика. А для того, чтобы культ заработал в полную силу, требовалась сакральная жертва. Громкий, трагический финал, который навсегда заставит замолчать оппонентов. И этот символ им, в конечном счете, устроили.

ГЛАВА 5. САКРАЛЬНЫЙ ВЫСТРЕЛ, ИЛИ КТО СТРЕЛЯЛ?

Четвертое ноября 1995 года. Теплая тель-авивская ночь на площади Царей Израиля. Многотысячный митинг под лозунгом «Да миру, нет насилию», организованный левой коалицией с одной лишь целью — реанимировать авторитет трещащей по швам власти. Самого Рабина, по свидетельствам очевидцев, уговаривали прийти чуть ли не силой; он словно предчувствовал, что эта сцена станет для него эшафотом. И вот — финал официальной части. Премьер спускается к автомобилю. Внезапно ночную прохладу разрывают глухие хлопки. Паника. Сдавленные крики. Рабин, странно согнувшись, словно от внезапной усталости, исчезает в недрах бронированного лимузина. Спустя короткое время эфиры радиостанций взрываются леденящим: «Глава правительства мертв».

Официальная версия родилась на свет гораздо быстрее, чем карета скорой помощи довезла раненого до больницы. Имя виновного было названо мгновенно: Игаль Амир. Студент-бар-иланец, правый экстремист, религиозный фанатик. С поличным, с пистолетом в руке, признался сразу. Сюжет выверен до мелочей, финал предсказуем, виновный назначен. Обществу преподнесли удобную, монолитную правду, не терпящую сомнений. Вся вина за национальную катастрофу была филигранно переложена на плечи правого лагеря.

Но этот безупречный фасад рушится, едва к нему прикасается рука человека, умеющего сопоставлять факты и читать документы между строк. Личные архивы и свидетельства очевидцев той ночи кричат о другом.

Вопросы, оставшиеся без ответов, до сих пор сочатся ядом сквозь страницы официальных отчетов. Почему за Амиром, чьи радикальные взгляды давно были под прицелом спецслужб, велась столь странная слежка? Его перемещения снимали на видео с крыши, его вели — но никто не сделал ни единого шага, чтобы перехватить его руку на пути к площади.

Почему одиозный провокатор Авишай Равив, работавший на ШАБАК под богемным псевдонимом «Шампань», задолго до официального пресс-релиза уже звонил журналистам и уверенно называл имя стрелка? Какую роль этот штатный подстрекатель сыграл в том, чтобы направить руку убийцы, и почему его собственное дело было так поспешно и наглухо засекречено?

Судебный процесс над Амиром больше напоминал поспешное ритуальное действо, нежели беспристрастное расследование. Суд попросту удовлетворился признанием обвиняемого, отказавшись заглядывать в темную бездну за его спиной. Куда исчезли оригиналы первых медицинских протоколов из приемного покоя больницы «Ихилов»? Почему личный телохранитель премьера, который, согласно инструкции и собственным показаниям, телом накрыл Рабина после первого же звука, не получил ни единой царапины, хотя последующие пули должны были прошить его насквозь?

И, наконец, самый страшный, леденящий душу секрет, запертый в анатомических картах. Откуда в теле Ицхака Рабина взялось третье пулевое ранение — фронтальное, сделанное в упор в область грудной клетки? Если официальный убийца Амир, как зафиксировано всеми камерами, стрелял исключительно в спину уходящему политику, то чья невидимая рука нажала на спусковой крючок спереди, уже в салоне автомобиля?

Вопросов было слишком много. Пространство вокруг трагедии заполнили глухой стеной молчания, объявив любую попытку докопаться до истины «теорией заговора».

Стало предельно ясно: живой Рабин со всеми его сомнениями и политическими тупиками левой элите был уже не нужен. Им требовался мертвый полубог. Из окровавленного тела премьер-министра спешно сотворили неприкосновенную сакральную икону нового израильского культа. Его трагическая гибель стала последним, абсолютным козырем в руках архитекторов Осло, у которых уходила из-под ног родная земля. Кровь Рабина превратилась в несмываемые чернила, которыми левый истеблишмент переписал историю страны, сделав собственную ложь священной и неподсудной.

ГЛАВА 6. РИЖСКАЯ ТЕНЬ

Я начала свое личное расследование. Не из тщеславного желания разоблачить мировой заговор или переписать учебники истории, а просто потому, что сухие факты из моего архива категорически отказывались складываться в ту лубочную картинку, которую власть так усердно рисовала на траурных мемориалах. У женской интуиции есть редкий дар: она чувствует фальшь в официальных речах задолго до того, как ее зафиксируют приборы. Мое внутреннее чутье криком кричало — за кулисами этой трагедии прячется совсем иной режиссер.

Кем же был Игаль Амир на самом деле? Провинциальным студентом? Религиозным фанатиком-одиночкой, как уверял ШАБАК? Или послушной пешкой, которую чья-то невидимая рука вела по шахматной доске к финалу?

Внезапно в его биографии всплыл странный, пахнущий шпионскими романами след. Выяснилось, что за несколько лет до роковых выстрелов на площади Амир внезапно оказался в Риге. Официальная легенда гласила: юноша поехал в Латвию сеять разумное, доброе, вечное — преподавать иврит местным евреям. Но вот незадача — у него не было ни педагогического образования, ни малейшего опыта работы с людьми. Кто же снабдил этого «учителя» мандатом и билетом в один конец? Ниточки потянулись к «Нативу» — полусекретной, закрытой правительственной службе. На бумаге это ведомство занималось невинной культурной связью с евреями на просторах разваливающегося СССР. В реальности же его задачи и методы были куда шире, глубже и темнее.

Пытаясь докопаться до истины, я начала стучать в закрытые двери. Я обращалась к тем, кто, по моим сведениям, соприкасался с системой или работал в ее недрах, использовала любые личные связи. В ответ я натыкалась либо на глухое, испуганное молчание, либо на путаные, шитые белыми нитками объяснения. Официальные версии властей менялись с калейдоскопической быстротой: сначала они утверждали, что Амир действительно преподавал, неделю спустя — что он выполнял функции охранника, а еще через месяц и вовсе начали нервно заявлять, что он «никогда не пересекал границу Риги».

Но у лжи есть одна уязвимость — она всегда оставляет документальные следы. Британская корпорация BBC провела собственное расследование, взяла интервью у семьи Амира и явила миру неопровержимый аргумент — его загранпаспорт со штампом советской пограничной службы. Он там был. Точка. И отрицать очевидное стало бессмысленно.

Возникал резонный вопрос: отчего израильские власти с таким маниакальным упорством пытались похоронить рижский эпизод? Почему высокопоставленный пресс-секретарь канцелярии премьер-министра, с пеной у рта доказывавшая журналистам, что Амир никогда не бывал в Латвии, после обнародования паспорта молча и бесследно исчезла со всех радаров публичного поля?

Чем на самом деле занимался будущий цареубийца в Риге под крылом спецслужб и почему этот период его жизни до сих пор запечатан семью печатями в секретных архивах? Для чего ШАБАКу понадобился именно этот парень с его специфическим бэкграундом?

Совпадений оказалось слишком много, чтобы списать их на слепую игру случая. Там, где государственная машина начинает плодить тотальную ложь, всегда прячется липкий, парализующий страх разоблачения. А значит, архитекторам нового культа действительно было что скрывать от своего народа.

ГЛАВА 7. МОЛЧАНИЕ С ГРИФОМ

После роковых выстрелов на площади колеса государственной машины закрутились со стремительностью, которая выдавала панику. Официальные ведомства спешно заметали следы. Медицинские бюллетени переписывались на коленке, оригиналы протоколов испарялись из больничных сейфов, а официальные отчеты противоречили друг другу с бесстыдством пойманного на воровстве карманника. Свидетели из числа личной охраны премьера замолчали, словно приняли обет безмолвия, а ключевой провокатор ШАБАКа Авишай Равив попросту растворился в недрах системы. Ни внятных допросов, ни публичных отчетов, ни судебного преследования — кураторы технично вывели своего «Шампаня» из-под удара.

Судебный процесс над Игалем Амиром изначально задумывался не как поиск истины, а как показательное ритуальное отпевание правого лагеря. В залы суда не допустили ни одного факта, способного обрушить эту карточную башню официальной лжи. Судьи брезгливо отмахнулись от баллистических экспертиз, засекретили точное время доставки раненого в больницу и наглухо проигнорировали главную улику — след от третьего выстрела в грудь. Никого не смутило, что Рабин после хлопков на площади не упал, а самостоятельно, пусть и согнувшись, дошел до машины. На месте покушения не оказалось ни носилок, ни парамедиков, хотя до госпиталя «Ихилов» было всего пять минут езды. Пять минут, которые в ту ночь растянулись в вечность.

Весь обвинительный приговор был выстроен на одном-единственном фундаменте — на признании самого Амира. Но в юриспруденции, не отравленной политическим заказом, признание без детальной экспертизы и железной логики — это не доказательство, а лишь удобная ширма.

Пытаясь пробить эту стену, я отправляла запросы, искала выходы на архивные данные, говорила с людьми как официально, так и конфиденциально. Ответы из инстанций напоминали холодные чиновничьи отписки: «Следствие окончено. Убийца назначен. Дело закрыто. Точка». Помню, как моя родственница, имевшая прямое отношение к израильскому разведывательному сообществу, отвела меня в сторону и тихо, но веско произнесла фразу, от которой повеяло могильным холодом:
— Не копайся в этом. Это слишком глубокая грязь, и в ней по уши сидят все, кто наверху.

Но именно это заговорщическое, монолитное молчание системы пугало меня больше всего. Государство, уверенное в своей правоте, не прячет документы под тремя грифами секретности и не затыкает рты независимым исследователям. Страх — это всегда удел тех, у кого под парадным мундиром прячутся кровавые пятна.

Никто из официальных лиц так и не решился поставить в деле Рабина честную, окончательную точку. Потому что эта точка лежит совсем не там, куда указывает палец прокурора. Она скрыта в тех темных лабиринтах власти, куда они сами до смерти боятся заглянуть с фонарем правды.


ГЛАВА 8. КУЛЬТ ИМЕНИ РАБИНА

Осужденный за цареубийство Игаль Амир без лишнего шума получил свой пожизненный срок и навсегда исчез в одиночной камере. Но то, что Фемида поспешно опустила свой молоток, вовсе не означало, что восторжествовала справедливость. И уж точно это не приближало нас к истине. В застенках большой политики приговор — это не финал расследования, а лишь способ поплотнее закрыть дверь в комнату с трупами.

Из покойного Рабина с чисто большевистским размахом принялись лепить неприкосновенный символ, безгрешного мученика. Его именем, словно заклинанием, запестрели вывески площадей, названия улиц, железнодорожных станций и культурных центров. За считанные месяцы фигура заурядного, запутавшегося в собственных компромиссах генерала была возведена в ранг светского божества. Рабин стал новой государственной религией Израиля. А любая религия, как известно, органически не выносит сомнений — особенно тех, что подкреплены сухими, упрямыми документами из личных архивов.

Пока ковался этот миф, реальность вокруг него стремительно зачищалась. Неудобные свидетели уходили в тень или бесследно исчезали, оригиналы медицинских протоколов растворялись в небытии, а на свет божий являлись кастрированные, тщательно отредактированные «черновики» следствия. Росла и множилась официальная мифология, в которой покойный премьер парадоксальным образом умирал трижды. Три пули. Трижды простреленное сердце. Трижды пролитая жертвенная кровь. При этом Шимон Перес — вечный соперник и главный бенефициар этой трагедии — усердно играл роль Понтия Пилата от израильского социализма, на глазах у потрясенной нации умывая руки в лучах чужой славы.

В одном из первых эмоциональных интервью Перес проговорился, заявив буквально следующее: «Я видел тело Рабина, простреленное трижды. Тот лист с текстом "Песни о мире", что лежал у него в кармане, был насквозь пробит пулей». Но когда эти слова прижали его к стене официальных баллистических экспертиз, Пересу пришлось давать показания под присягой. И вот тут маска скорбящего соратника сползла, явив миру чистый, дистиллированный цинизм. Политик принялся изворачиваться, доказывая суду, что «три — это лишь сакральный символ», «равносторонний треугольник» и «метафора».

Вот подлинная, леденящая душу выдержка из чернового протокола того допроса:

Прокурор: Не является ли фактом то, что вы сказали, будто видели тело Рабина, простреленное трижды, в том числе фронтально — через грудь?
Перес: Да, но я не имел это в виду буквально.
Прокурор: Вы хотите сказать, что солгали?
Перес: Нет, я был взволнован. Я не думал, что мои слова будут восприняты буквально.
Прокурор: Какая часть Вашего высказывания не должна быть воспринята буквально: утверждение, что Рабин положил лист с песней в карман пиджака?
Перес: Нет, я действительно имел это в виду.
Прокурор: То, что вы видели его тело?
Перес: Да, я видел.
Прокурор: А о трёх выстрелах? Это тоже метафора?
Перес: Возможно. У числа три много значений. Святая Троица, например. Или совершенство треугольника. Или — толпа. Метафора.
Прокурор: Так вы шутили?
Перес: Возможно. Можете принять это за шутку? 

Этот диалог — эпитафия израильскому правосудию той эпохи. Человек, стоящий на вершине государственной власти, прячет третью, смертельную пулю в груди своего соратника за рассуждениями о «геометрическом совершенстве треугольника» и «Святой Троице», а в финале и вовсе предлагает считать это шуткой.

Когда государственная машина начинает строить национальную память не на сухих фактах и пулях, а на туманных поэтических метафорах, — история заканчивается. Начинается душный, тоталитарный культ, призванный освятить правящую ложь.


ГЛАВА 9. ЗАКОН, КОТОРЫЙ НЕ ПОЗВОЛЯЕТ ЗАДАТЬ ВОПРОС

Прошли десятилетия. Сменились эпохи, ушли в небытие целые правительства, выросло новое поколение израильтян, не помнящее сирен девяностых. Игаль Амир всё так же стареет в глухих застенках одиночной камеры. Ицхак Рабин всё так же недосягаемо высится на своем гранитном пьедестале. Время идет, но подлинная история словно застыла в янтаре: вопросы, заданные тридцать лет назад, до сих пор остаются без ответов.

Особый закон, наглухо запрещающий даже гипотетический пересмотр дела Игаля Амира, — это не акт правосудия и не защита государственной чести. Это юридический памятник монументальному страху левого истеблишмента. Это паническая попытка зацементировать склеп, в котором похоронена правда. Ведь если сорвать этот замок, окажется, что за поспешным признанием «одиночки» скрывался детально расписанный чужой сценарий. Что за спиной религиозного фанатика стояла мощная, холодная структура. Что вся трагедия, перевернувшая судьбу страны, была циничным политическим спектаклем, где роли были распределены задолго до выхода актеров на площадь.

Но почему же сегодня никто не требует открыть эти архивы? Почему трусливо молчит весь правый лагерь, на который тридцать лет назад левые навесили коллективную вину за цареубийство? Почему даже Биньямин Нетаньяху — человек, которого тогда левая пресса едва не растерзала, обвиняя в подстрекательстве и кликушестве, — став главой правительства, так и не решился инициировать независимое расследование?

Ответ пугающе прост: система успела переродиться, и теперь все они — заложники одного и того же страха. Они боятся разрушить сакральный культ, на котором сегодня держится хрупкий баланс израильской элиты. Они боятся разворошить то, что так тщательно и дорого было зацементировано в фундамент государства. Боятся признать перед лицом нации, что их собственное государство способно на тотальную, чудовищную, кровавую ложь.

Но когда правда объявляется главной угрозой национальной безопасности, а ложь возводится в ранг государственной добродетели — демократия умирает. Остается лишь тоталитарный страх, стыдливо прикрытый бело-голубым флагом с чужой кровью.

И всё же история — дама упрямая, у нее нет срока давности. Однажды этот липкий страх уйдет. Рассеется морок официальной пропаганды, и на опустевшую сцену вернется тот самый первородный вопрос, с которого когда-то началось мое личное расследование:

Убивал ли Ицхака Рабина Игаль Амир на самом деле?

И если когда-нибудь, под давлением вскрытых архивных документов, честный ответ окажется — нет...

Вот тогда для страны и начнется самое страшное. Тогда во весь рост встанет главный, леденящий душу вопрос:

Кто убил?

И — зачем?

Н.Л.(с)