1-ый класс ГДР. Беларусь Осиповичи 2-ая школа

Как и всякому значительному событию моей жизни, школе предшествовал подготовительный период. Уже в начале 1959 года, после того как мне исполнилось 7 лет, родители стали говорить, что скоро я пойду в школу, что я уже почти взрослый, что учиться – это просто замечательно, и я должен стать примерным учеником. У меня не было оснований не верить отцу и матери, и я стал с нетерпением ждать этого момента, чтобы осуществить родительские ожидания и надежды.
   
Хотелось бы заметить, что психологически я не был готов к обучению в школе. Эта подготовка обычно начинается в детском саду, где ребёнок приучается трудиться сообща и получает первые навыки приспособления к воспитателям и коллективу сверстников. Трудиться я ещё не научился, а среди других людей и сверстников – тем более. Перед школой у меня такого жизненного опыта не было совершенно.
   
Я был маленький эгоист, который хотел только одного: чтобы его все любили. Однако для учителя в школе я был одним из многих сверстников и ничем среди них не выделялся. Я ещё не знал, что доброе отношение учителя необходимо было заслужить; по крайней мере, в то время так думали и из этого исходили многие школьные преподаватели. Как это можно было сделать, я ещё не знал.
   
Перед началом учебного года, когда мои родители были в отпуске в Союзе, они купили мне школьную форму популярного в то время военного покроя. Школьная форма мне очень понравилась. Моё детское воображение представляло себе, как я – на голове фуражка с кокардой в виде раскрытой книги, на мне гимнастёрка, подпоясанная ремнём, – появлюсь в школе. Посмотрите! К вам пришёл принц в военной форме. Как это прекрасно!
   
Но вот наступил этот момент. 1 сентября 1959 года меня разбудили утром раньше, чем я привык вставать, так как надо было ещё успеть на автобус. Он возил школьников из разных городков войсковых частей в школу в центральную часть немецкого города Ратенова.
   
И тут оказалось: моя чудесная гимнастёрка несколько мешковата и сидит на мне не так, как хотелось бы. Брюки навыпуск, по тогдашней моде, слишком широки, да и бляха на ремне, на которой красовалась всё та же символика «книга – источник знаний», всё время съезжала набок. Надо прямо сказать, почувствовал я себя в этой форме очень неуютно. Но кто меня спрашивал, как я себя чувствую?
   
Это чувство напряжения усугублялось ещё и тем, что вокруг меня было много незнакомых людей и сверстников, одетых совсем не так, как я. На этих счастливцах была надета праздничная одежда обычных фасонов, к которым мы все привыкли. И тогда я понял: мои мечты не сбылись.

Нас стали фотографировать, и я пристроился с краю, чтобы никто не видел моей мешковатой формы, и вообще мне хотелось провалиться сквозь землю. Эта фотография сохранилась в нашей семье, и она — немой свидетель моих слов (на фото я справа, сбоку припёку).

Во время урока мне хотелось смотреть не на учителя, а в окно, снаружи был настоящий теплый летний день, – у немцев лето заканчивается позже. Во время перерыва я чувствовал себя очень одиноко, друзей у меня в школе не было. Запомнил, как во дворе за школой мальчишки выжигали увеличительными стеклами что-то на деревянной скамейке. Мне тоже очень хотелось этим заняться, но увеличительного стекла у меня не было, а было только ощущение полного провала.

Ты спросишь у меня: «Запомнил ли я первые слова своего первого учителя?» Отвечу: «Нет, не запомнил». Я даже сомневаюсь, был ли он, и вообще, умел ли он говорить. Или это была она? Проучился я в Ратенове немного, можно сказать, я только начал учиться в школе, когда родителям сообщили, что мы возвращаемся на Родину. Как правило, офицеры служили за границей не более пяти лет. За это время, как считали в Министерстве обороны, они не успевали отвыкнуть от той самой Родины, которая с нетерпением ждала, когда они возвратятся.

Учился я не блестяще. Наверное, это не моё – корпеть над чистым листом тетради, чтобы он заполнился ровными палочками и закорючками и при этом не пролить ни капли чернил. Я никак не мог понять, почему я должен был повторять из азбуки слова о том, что мама мыла раму, тогда как мама этого не делала, и почему именно раму?

Всё в школе, как мне тогда казалось, было пропитано фальшью, чего стоила только одна задача: у Вовы было пять яблок, сколько яблок у него осталось, после того как три яблока он отдал Маше, хотя я точно знал – Вова яблоки не отдаст, тем более три. Чаще всего дети в младших классах, где я учился, не любили делиться. Даже придумана была соответствующая рифмовка, иначе эту скудность детской мысли не назовёшь: «сорок один — ем один».

В начальных классах я не различал и путал звуки, образующие пары: д-т, п-б, з-с и т. д. Читал я медленно и с ошибками, допускал много ошибок в диктантах. Если объявляли диктант и не было возможности списать, я знал – это верная двойка, как бы я ни старался, поэтому я и не старался. Мне ничего не стоило написать: «лотка» вместо «лодка», «лёт» вместо «лёд». Короче, был я в этом деле «дуп-тубом». Теперь-то я понимаю, что страдал я в детстве дислексией или, как её иначе называют, легастенией. Она признана Всемирной организацией здравоохранения нарушением способности читать и писать, которые нельзя объяснить общей задержкой умственного развития ребёнка или неадекватным обучением. А может, в моём случае имело место задержка? Или меня неправильно учили?

Русский язык, особенно в начальных классах, был мой крест, нести который я был обречен. Это уж потом я научился ловчить, списывать с единственной целью, чтобы получить положительную оценку по русскому. Уже в Союзе учёба во 2-м и 3-м классах в Осиповичах прошла как во сне. Я практически ничего не помню. Это ж надо было довести пацана до такого состояния беспамятства. Помню, сначала учился в какой-то избе.

В 3-й класс пошёл во 2-ю школу, которая называлась «железнодорожная». Железнодорожной она называлась, вероятно, потому, что рядом находилось депо станции, а может, потому, что там училось много детей железнодорожников. Хотя последнее предположение сомнительное, так как треть нашего класса составляли дети офицеров из северного и южного военных городков Осиповичей. У меня появились друзья из северного городка, где жила наша семья.

Нас стали фотографировать, и я пристроился с краю, чтобы никто не видел моей мешковатой формы, и вообще мне хотелось провалиться сквозь землю. Эта фотография сохранилась в нашей семье, и она — немой свидетель моих слов (на фото я справа, сбоку припёку).

Во время урока мне хотелось смотреть не на учителя, а в окно, снаружи был настоящий теплый летний день, – у немцев лето заканчивается позже. Во время перерыва я чувствовал себя очень одиноко, друзей у меня в школе не было. Запомнил, как во дворе за школой мальчишки выжигали увеличительными стеклами что-то на деревянной скамейке. Мне тоже очень хотелось этим заняться, но увеличительного стекла у меня не было, а было только ощущение полного провала.

Ты спросишь у меня: «Запомнил ли я первые слова своего первого учителя?» Отвечу: «Нет, не запомнил». Я даже сомневаюсь, был ли он, и вообще, умел ли он говорить. Или это была она? Проучился я в Ратенове немного, можно сказать, я только начал учиться в школе, когда родителям сообщили, что мы возвращаемся на Родину. Как правило, офицеры служили за границей не более пяти лет. За это время, как считали в Министерстве обороны, они не успевали отвыкнуть от той самой Родины, которая с нетерпением ждала, когда они возвратятся.

Учился я не блестяще. Наверное, это не моё – корпеть над чистым листом тетради, чтобы он заполнился ровными палочками и закорючками и при этом не пролить ни капли чернил. Я никак не мог понять, почему я должен был повторять из азбуки слова о том, что мама мыла раму, тогда как мама этого не делала, и почему именно раму?

Всё в школе, как мне тогда казалось, было пропитано фальшью, чего стоила только одна задача: у Вовы было пять яблок, сколько яблок у него осталось, после того как три яблока он отдал Маше, хотя я точно знал – Вова яблоки не отдаст, тем более три. Чаще всего дети в младших классах, где я учился, не любили делиться. Даже придумана была соответствующая рифмовка, иначе эту скудность детской мысли не назовёшь: «сорок один — ем один».

В начальных классах я не различал и путал звуки, образующие пары: д-т, п-б, з-с и т. д. Читал я медленно и с ошибками, допускал много ошибок в диктантах. Если объявляли диктант и не было возможности списать, я знал – это верная двойка, как бы я ни старался, поэтому я и не старался. Мне ничего не стоило написать: «лотка» вместо «лодка», «лёт» вместо «лёд». Короче, был я в этом деле «дуп-тубом». Теперь-то я понимаю, что страдал я в детстве дислексией или, как её иначе называют, легастенией. Она признана Всемирной организацией здравоохранения нарушением способности читать и писать, которые нельзя объяснить общей задержкой умственного развития ребёнка или неадекватным обучением. А может, в моём случае имело место задержка? Или меня неправильно учили?

Русский язык, особенно в начальных классах, был мой крест, нести который я был обречен. Это уж потом я научился ловчить, списывать с единственной целью, чтобы получить положительную оценку по русскому. Уже в Союзе учёба во 2-м и 3-м классах в Осиповичах прошла как во сне. Я практически ничего не помню. Это ж надо было довести пацана до такого состояния беспамятства. Помню, сначала учился в какой-то избе.

В 3-й класс пошёл во 2-ю школу, которая называлась «железнодорожная». Железнодорожной она называлась, вероятно, потому, что рядом находилось депо станции, а может, потому, что там училось много детей железнодорожников. Хотя последнее предположение сомнительное, так как треть нашего класса составляли дети офицеров из северного и южного военных городков Осиповичей. У меня появились друзья из северного городка, где жила наша семья.