27. Кровная месть Леопольда Железнова

На снимке - Леопольд Абрамович Железнов (фото из архива внучки Мириам и Леопольда
Железновых-Айзенштадт - профессора-филолога Высшей школы экономики, Москва, Миры Борисовны Бергельсон, которой автор очерка приносит глубокую благодарность (в Интернете ни биографии, ни фотографий героя обнаружить не удалось). = Ф.Р.


                *     *     *

Трагедия четы видных советских журналистов Железновых достаточно хорошо известна, и я лишь напомню читателям, о чём речь.

Дочь успешного ленинградского адвоката, 18-летняя красавица, увлекавшаяся балетом Мирра (Мирьям Соломоновна Казаринская) вышла в 1927 году замуж за  преуспевавшего сотрудника «Ленинградской правды» Айзенштадта, публиковавшегося под псевдонимом Леопольд Железнов. Она становится студенткой института философии и литературы.

Кроме газетной работы её молодой муж выполняет почётное партийное поручение: в Питере лишь недавно сменился первый секретарь обкома – в  этой должности  на  смену Зиновьеву, возглавлявшему антисталинскую «новую оппозицию», пришёл убеждённый сталинец Сергей Киров. Прославленный оратор, он громит оппозиционеров, много выступая на предприятиях (за год – до 180 пламенных речей!), а тексты ему готовит рекомендованный для этого младшей сестрой Ленина М.И.Ульяновой Миррин муж. Вскоре и выпускница института Мирра под покровительством всё той же, очень влиятельной в мире советской журналистики, Марии Ильиничны, становится работником печати: корреспондентом «Литературной газеты». В 1933 году у неё родилась дочь Надя, которой суждено было тоже стать журналисткой.

Особенно много обоим супругам пришлось работать в годы войны с гитлеровской Германией. Война застала их уже после переезда в Москву. Леопольд, работник «Правды», с первых дней на фронте  как военкор. Выезжает на передовую и Мирра. По рекомендации И.Эренбурга она работает в  выходившей на еврейском (идиш) газете  советского ЕАК (Еврейского антифашистского комитета) «Эйникайт» (единение). Из-под пера публицистки выходят десятки, сотни ярких  материалов о воинах многонациональной Красной Армии, но, поскольку газета еврейская, то, естественно, множество материалов – о евреях же… О солдатах и офицерах, снайперах и автоматчиках, танкистах и пилотах, военврачах и медсёстрах, тружениках фронта и тыла.

Между тем, реальность военных лет сильно отличается от той, какую намечтали создатели предвоенной киноагитки «Если завтра война». Там в песне, текст которой сочинил Лебедев- Кумач, были бодрые слова: «И на вражьей земле мы врага разобьём малой кровью, могучим ударом!» Но бои шли не на вражьей, а на родной, советской земле, и кровь лилась не ручьями, а потоками… Советские  люди гибли на фронтах тысячами, десятками и сотнями тысяч, всё тяжелее становилось выживать и тем, кто трудился в тылу. Умело срабатывала  геббельсовская расистская пропаганда, особенно юдофобская: миллионными тиражами сбрасывал враг с самолётов  листовки с такими, например, стишками (мне было 10 лет, и я, подобрав одну в Харькове ещё до нашего оттуда бегства, на всю жизнь запомнил: «Бей жида политрука, морда просит кирпича»… Вот такая «поэзия»!

Как легко воскресали вековые предрассудки, оживали жидоедские байки! Очутившись вскоре на Урале, где перед войной евреев почти что  и не было, мы диву давались той ненависти и фантастическим кривотолкам, какими были напичканы представления местных жителей. Повсеместно считалось, что «евреев на фронте нет», что «они Ташкент обороняют». Легко можно было опровергнуть такие трафареты, обнародовать примеры активного участия евреев в борьбе с фашизмом и с оккупацией. Но этого не делалось. Напротив, как теперь известно, начальник политуправления Красной Армии А.С.Щербаков ещё в 1942 г. издал (разумеется, «совсекретное») указание: поменьше  награждать воинов-евреев, особенно – званием Героя и высокими орденами). Всё же полевым командирам подчиниться такой бессмыслице  было трудно, но саму тенденцию, проводимую  политиканами, скрыть было невозможно. Например, в журнале «Большевик» однажды появились сведения о награждённых со статистикой по национальностям. Все национальности расставлены по алфавиту, и последними названы… евреи. Однако ведь это слово начинается на «Е», а не на «Я»…

Подобные несообразности стали замечать в ЕАК и высказывать по таким поводам недоумение, а  то и возмущение. Руководство этого комитета  поручило  Мирре подготовить публикацию данных о количестве  награждённых воинов-евреев, и особо о евреях – Героях Советского Союза.

Дело оказалось сложнее, чем  ей представлялось вначале. Но, не без помощи имевшего большие связи мужа, она поручение выполнила. И полученные в наградном отделе  министерства обороны данные незадолго до первого Дня Победы  опубликовала в газете «Эйникайт». Их немедленно перепечатали в Европе и Америке. Ещё бы: оказалось, что численно небольшое еврейское население, сумевшее дать в состав Вооружённых сил страны «лишь» полмиллиона воинов за все 4 года войны, представлено в списке Героев одним из самых высоких показателей – на фоне  почти стотысячного тогда русского народа, более 7 тысяч  сынов и дочерей которого стали Героями страны, 135 Героев-евреев, при весьма небольшой в общем котле  доле воинов,  выглядели внушительно!

Не будем утаивать: по сегодняшним данным, их  107. Но и это  немало! Возможно, в цифру, опубликованную Миррой в 1945 г., вошли и награждённые до 1941 г.? Так или иначе, неожиданно высокое число наград евреям многим показалось  сенсацией. А  почему? – Ответ ясен:  сработали антисемитские байки о неприспособленности евреев к ратному искусству! Даже руководитель страны Сталин, официально заявляя о своей приверженности интернационализму и осуждая антисемитизм как «пережиток  каннибализма», в быту допускал однозначно юдофобские суждения, о чём свидетельствовали потом его дочь Светлана, личный секретарь Бажанов и другие. А польскому генералу Андерсу советский вождь  прямо заявил: «Евреи – плохие  солдаты!», – суждение  не просто неправильное, но и обличающее историческое невежество бывшего семинариста:  в античные времена никто так  упорно не сопротивлялся экспансии Рима, как иудеи, и если Римская империя в итоге возобладала, то лишь в соответствии с русской пословицей: «Сила солому  ломит». Да и то сказать: где ныне древние римляне? – Их нет, и латынь, на которой они говорили, - язык мёртвый. А евреи и Израиль – живы, иврит – возрождён.  Так что  победам еврейского оружия и в новые времена не стоит удивляться: ни в «шестидневной войне», ни в других войнах современного Израиля.

Естественна и храбрость еврейских воинов во Второй мировой:  солдат-еврей просто «вынужден» был презирать смерть – ведь  только так он имел шанс выжить: плен грозил мучительной гибелью.

Но позорные юдофобские  правители СССР, вынашивая планы коммунистической экспансии, не простили Мирре Железновой опубликования «государственной тайны». В 1948 г. по указанию Сталина ЕАК, собравший за рубежом огромные средства в пользу СССР и Советской армии, был закрыт и разгромлен, его глава – всемирно известный артист Соломон Михоэлс по заданию Сталина  убит и оболган, вся верхушка Комитета брошена в тюрьму  и подвергнута длительным и бесчеловечным пыткам… А Мирру Железнову и до суда не додержали: убедившись в удивительной стойкости этой женщины, её через 229 дней после ареста, без соблюдения даже декоративных формальностей, РАССТРЕЛЯЛИ  в тюремном подвале ещё в ноябре 1950 года. Её и Леопольда дочь Надежда, ставшая впоследствии литературоведом и сотрудницей той же «Литературки», в 2009, к 100-летию со дня  рождения матери, издала книгу: «Мою маму убили в середине ХХ века».

Ту же участь готовили и её отцу: ведь он активно содействовал жене в добывании  засекреченной  цифры. Борясь за жизнь и её, и свою, Леопольд пошёл на небывало дерзкий шаг: подал в суд на МГБ. Молодёжь должна уяснить: подобных прецедентов тогда НЕ БЫЛО. Но суд  принял иск, назначил экспертизу, которая показала: Мирра добивалась получения сведений (почему засекреченных – в это не вдавались) по поручению своего начальства, данные в 7 наградном отделе Минобороны получила и в газете опубликовала с разрешения лично генерал-полковника А.Щербакова – секретаря ЦК КПСС и начальника политуправления Советской Армии. Этот «политрук»  не был «жидом», - чисто русский!
 
Но ее всё равно расстреляли. А Леопольд был снят и с должности главного редактора всесоюзной газеты «Фронтовая иллюстрация», и со всех  других занимаемых ответственных постов. Хотели было исключить из партии, но ограничились строгим выговором «за потерю бдительности».  Как говорится,  «спасибо – не   убили»…         
Нельзя, однако, сказать, что эта (позорная для советского режима) история тогда получила широкую огласку. Таковая последовала уже в новые, постсоветские времена. Вот почему и мне, бывшему провинциальному журналисту, имена Желеновых практически  ничего не говорили ко времени, когда в конце 90-х годов, живя как новый репатриант в Афуле – центре Изреэльской долины на севере Израиля, я познакомился со старейшиной израильских переводчиков (с русского на иврит) – основателем одного из здешних многочисленных кибуцев  Шломо Эвен-Шошаном (1910 – 2004).
 
Шломо  ввёл в читательский оборот ивритоязычных израильтян не менее 200 русских книг Особенно  меня заинтересовала многолетняя  его дружба  с Анатолием Кузнецовым, мемуарный роман-документ которого «Бабий яр», вышедший в советском журнале «Юность» (1966), а вскоре и отдельным изданием, меня в своё время небывало увлёк: автор, который  лишь на 2 года старше меня,  в детстве оба года оккупации Киева гитлеровцами  провел в доме своей семьи буквально рядом с тамошним  Бабьим яром, и  трагедия  сгона всех оставшихся  в оккупированном  городе  евреев, а затем и их двухдневный расстрел, происходили буквально рядом с будущим автором романа-свидетельства. Потом в этом же яру был устроен нацистский концлагерь для военнопленных, а также для  добивания выявленных уцелевших евреев, коммунистов, комиссаров. Так что расстрелы там продолжались. Свой роман о пережитом будущий писатель вынашивал в сердце 20 лет. Толчком к написанию стало полученное Кузнецовым письмо из Израиля от Шломо, который просил писателя от имени здешнего издательства о согласии напечатать  перевод  одного  из его произведений. Ответив согласием, Анатолий уже в  третьем (из двадцати   сохранившихся  писем к переводчику) сообщил о начатой работе, признавшись: «…ежедневные выстрелы из пулемёта остались навсегда стоять в моих ушах».
 
В дальнейшем ВСЕ варианты книги: как пострадавшие от цензуры и политредактуры, так и вывезенная  нелегально автором за рубеж и им же правленая и дополненная  редакции текста, были изданы на иврите  в  переводах именно Шломо.

Письма автора к переводчику, а также и некоторые другие материалы, относящиеся к этим переводам, опубликованы нами уже после смерти Шломо, но с его прижизненного согласия,  причём дважды: впервые – в несколько сокращённом виде – на бумажном носителе: в израильском русскоязычном журнале «22» №131 (90-е гг.), и вторично – без изъятий и в значительно дополненном составе  -  в сетевом литературном альманахе «Тредьяковский»  
Должен признаться, что мой особенно острый интерес  к этой книге А.В.Кузнецова и его судьбе имеет глубоко личные корни: именно познакомившись с нею, я вскоре  (с конца 60-х) и сам приступил к работе над воспоминаниями, которые лишь недавно закончил, – она заняла 40 лет… Результат частично вышел в бумажных изданиях, а в электронном виде доступен полностью на портале proza.ru (автор Феликс Рахлин).
Читатели середины 60-х, раскрыв и читая текст «Бабьего яра» Кузнецова, лишь пожимали плечами: как  в СССР это напечатали?!  Ведь вскоре после отгремевших Краснодарского, Харьковского судебных процессов над военными преступниками, Международного процесса над главными военными преступниками в Нюрнберге,   на чрезвычайно болезненную тему Холокоста евреев если не  везде в мире, то по меньшей мере в СССР  был наброшен  звукосветонепроницаемый полог. Причина –развязанный ещё  в разгар войны с нацистами удивите6льный поворот «генеральной линии» советской компартии и власти к государственному антисемитизму. Правда о юдофобской политике и практике гитлеризма располагала к невыгодным для советских бонз сопоставлениям, а потому её стали затущёвывать и замалчивать.

Советские  люди хорошо помнили, какой шум вызвало появление в 1961 г. в «Литературной газете»  стихотворения «Бабий яр» Евг. Евтушенко. Гл. редактора Косолапова сняли с работы! На автора посыпались упрёки:  зачем он «выпячивает»  страдания евреев ? - От войны-де  страдали все, независимо от национальности!  То, что одна лишь расовая принадлежность к еврейству означала в оккупированных нацистами странах смертный приговор, игнорировалось. Евреям словно завидовали: зачем нас  оккупанты не убивали только за то, что  я – украинец  (русский, молдаванин, гагауз и так далее…) «Какой ты «настоящий русский», когда забыл про свой народ?» - возмущался в своём «ответе» некто Алексей Марков. (А  мог ли бы он  объяснить: почему сочувствие другому  народу надо понимать  как измену своему?!)
Появление  большого прозаического полотна, и притом под тем же названием, поразило многих. Как узнаём из эксклюзивного и дополнительного предисловия автора к израильскому изданию книги (другое там есть     для  всех её изданий  и называется «Пепел»), принесённую в  редакцию рукопись «Бабьего яра» ему  почти сразу же вернули с ужасом как «антисоветчину» и потребовали убрать заведомо непроходные куски текста. После долгих размышлений он изъял из рукописи  указанные фрагменты, но расстаться с названием отказался, т. к. слишком с ним сроднился. Из чего можно понять, что массовая казнь в Бабьем яре самим автором воспринимается как главный и наиболее трагический эпизод и книги, и всего периода оккупации гитлеровцами украинской столицы.

Кузнецов сам признаёт, что редакции  других  советских  журналов эту рукопись публиковать не  решились бы. Отчего же он отнёс её именно в «Юность»? Анатолий Васильевич объяснил это весьма откровенно: «Большинство работников этой редакции – по национальности евреи. Можно сказать, что это самая еврейская редакция в СССР». Он отмечает, что именно поэтому редакция была окружена ненавистью редакций других журналов -  «черносотенных»,  – среди  них первым  называет «Октябрь» во главе с В.Кочетовым.

О редакторе «Юности» Б. Полевом ходили упорные слухи, будто и  он – еврей . Но это явная ошибка: думаю, слух пошёл оттого, что писатель, по отцу Кампов, сменил её на псевдоним. Многие русские фамилии, особенно в семьях церковных иерархов, возникали на базе мёртвых языков – родовая фамилия писателя  - от латинского сampus, – «поле». Но сам-то он и по отцу, и по маме был русский.

Будучи в 1961 г. назначен главным редактором «Юности», он засчтал на посту ответственного  секретаря редакции  хорошо ему  известного опытного журналиста Леопольда Железнова, которого на эту должность пригласил первый редактор «Юности» В.П.Катаев. Вот что пишет об этом журналисте Кузнецов: «Мне никогда не приходилось сталкиваться с более жёстким цензором, чем ответственный секретарь редакции «Юности» Леопольд Абрамович Железнов. Бывший сотрудник «Правды», «правдист», как таковые себя именуют, - это же такой комок догм, висельник от журналистики и флюгер, поворачивающийся ещё до того, как переменится ветер…»
Характеристика уничтожающая, не правда ли? Но не будем спешить – посмотрим, что в следующей строке… А там – вот какие слова – о том же Леопольде Абрамовиче:
«…именно благодаря ему было решено не отклонять «Бабия яр», а постараться раздобыть на него разрешение от Центрального Комитета КПСС. Рукопись была значительно сокращена (без моего ведома) и отдана на суд высокого начальства. Были подключены все личные связи, дошли до самого члена Политбюро Суслова, и тот, прочитав, возражений не высказал. <…> Они так старались, доказывали и так заморочили голову фанатикам из ЦК, что те дали согласие».

Что это, если не признание самим автором книги: именно благодаря, в  основном, Железнову роман «Бабия яр» как свидетельство очевидца был в СССР напечатан, положив конец более чем двадцатилетию замалчивания самой массовой в истории казни мирного населения.

Попробуем проникнуть в душу, в  психологическую подоплёку чувств и мыслей Леопольда Абрамовича во время чтения им рукописи кузнецовского романа. Он не мог не вспомнить трагедию собственной семьи, жену Мирру, казнённую его товарищами по партии – коммунистическими черносотенцами, переданную ею тайно записку из Лефортовской тюрьмы: «Родные мои! Мне предъявлены чудовищные обвинения. Я их никогда не подпишу, и – значит – мы с вами никогда не увидимся...» Прочитав такие слова в записке любимой жены – как было не сойти с ума?! Но с ним этого не случилось: крепкий был человек. Я не нашёл в Интернете ни его биографии, ни даже фотоснимка. Чудом разыскал (через общих «друзей по Фэйсбуку внучку Железновых – московского профессора-филололога Миру Борисовну Бергельсон – она поделилась снимками деда.

Мне он представляется героем поистине шекспировской драмы. И в созревшем решении во что бы то ни стало опубликовать правдивое свидетельство Кузнецова – его роман –документ мне видится и способ наконец сделать историю Бабьего яра  достоянием общественности страны и мира, и  его, Леопольда, личный  план  мести палачам его жены и его народа.

Этой мыслью я поделился с близким другом Кузнецова и его помощницей в подготовке издания бесцензурного, полного варианта романа    – живущей в Лондоне  Сильвой Рубашовой. Она поддержала  меня:

«Гипотеза о том, что роман был опубликован, в том числе, благодаря энергии Железнова,  для которого это был реванш, – пишет  мне Сильва, – имеет  под собой все основания. Тем более, жена Железнова – уроженка  Киева, её родственники погибли в Бабьем Яру. Так что, помимо желания реванша, у него были и другие мотивы пробивать публикацию во что бы то ни стало. Имелись свои мотивы и у Полевого, также сыгравшего важную роль в публикации романа.
С удовольствием почитаю статью Ф. Рахлина об этом, когда (надеюсь) она выйдет».

Согласен и с мнением Сильвы Рубашовой о положительной роли главного редактора журнала. Из воспоминаний Кузнецова известно, что он с Борисом Николаевичем Полевым однажды даже «подрался»: взбешённый жёсткой и бесцеремонной правкой рукописи, которую Полевой как раз держал в  руках, автор выкрутил ему руки и, отняв её, выбежал на улицу, разрывая текст на ходу и выбрасывая в мусорные урны. Он и сам над собой смеётся: конечно, то был не единственный экземпляр, и рукопись с редакционно-цензорской «правкой» была восстановлена. Характерно, однако, что в стремлении к исторической правде Полевой поддержал все  хитроумные действия своего ответсекретаря, и роман, пусть по-советски искажённый и урезанный, всё же был опубликован. В  авторской редакции Кузнецов его издал уже после своего дерзкого бегства за границу.
    
Любой цивилизованный человек, а уж тем более еврей, даже будучи коммунистическим догматиком, не может отнестись равнодушно-примиренчески к юдофобским поклёпам. В  материалах о тюремной судьбе Мирры читаем: она пробыла за решётками Лубянки и Лефортова 229 дней, но в её «деле» – лишь один или два листка… То есть, она так и не подписала самооговора! Однако отсутствие бумаг не исключает возможности применённых пыток. Это мог понимать и её супруг…
          
  Теперь поздно сожалеть о его большевистском догматизме, сходстве с флюгером и других недочётах в характере. Ясно и то, что он в  самом деле был жёстким, неумолимым политредактором. Однако надо видеть главное: он дал возможность читателям в СССР прочесть правдиво воспроизведённую часть книги о трагедии Бабьего яра. И этим  по-своему отомстил лгунам и палачам. Поклонимся светлой  памяти супругов Железновых-Айзенштадт!