В. Глава 22

22


     Я никогда не относил себя к людям, которых трудно удивить. При моём роде деятельности удивляться слишком часто было бы непрактично. Однако уже второй раз за несколько дней эта семейка преподносила мне сюрпризы. Сначала Володя, вдруг сорвавшийся с места и приехавший ко мне на такси, а теперь вот его дочь, неожиданно материализовавшаяся там, где я меньше всего ожидал её увидеть. Так, пожалуй, и профнепригодность можно с успехом словить.
     – Ты зачем это здесь? – спросил я первое, что пришло мне в голову, и, признаюсь, это был далеко не самый умный вопрос. – Разве тебя… разве тебе кто-нибудь сказал, что сегодня… 
     Она только улыбнулась одними глазами. Это Маргарита очень хорошо умеет – улыбаться самыми различными способами. Не знаю уж, специально ли она осваивала искусство улыбки, или оно было дано ей с рождения. Однако с её помощью Маргарита  всегда легко меня обезоруживала.
     – Ну что вы, дядя Витя, – заговорила она своим грудным, с лёгкой хрипотцой голосом. – Зачем кому-нибудь говорить мне об этом? Не в их интересах… я имею в виду моих родителей. Каждый из них по своим причинам не хотел бы, чтобы я была сегодня тут. Ну… вот я и пришла, – закончила она, пожав плечами.
     – Послушай, Маргарита, – заговорил я как можно более проникновенным, отеческим тоном. Она всегда называла меня “дядя Витя”, это как-то само собой устроилось. Я даже уже перестал обращать на это внимание, хотя со стороны, наверное, смотрелось странно. Это, однако, влияло на моё отношение к ней. Если я был “дядей”, то она как-то невольно становилась племянницей, маленькой девочкой, которую нужно было оберегать и защищать. Я, конечно, прекрасно понимал, что ничего подобного в реальности не было. Маргарита, насколько я мог судить, вовсе не нуждалась ни в чьём покровительстве. Трудно было бы найти более самостоятельную молодую женщину. И вот, тем не менее, она пришла сейчас ко мне за… помощью. Да, я именно так в тот момент и подумал.
     – Послушай, Маргарита, может быть, это не лучшее решение? Твои родители… у них сегодня очень трудный день. Что бы там кто ни говорил, но это тяжело – таким вот образом перечеркнуть много лет. И, возможно, не стоит…
     Я запнулся под её пристальным насмешливым взглядом. Сам знаю, что не умею подобрать с ней верного тона. Начинаю говорить так, будто ей до сих пор десять лет. Но она и сама в этом виновата, потому что некоторые её поступки совершенно невозможно объяснить с позиции взрослого человека.
     – Дядя Витя, – сказала Маргарита, не сводя с меня своих ультрамариновых глаз, – вы, кажется, тоже нервничаете? Это ведь и для вас трудно, не правда ли?
     – Да, конечно, я… Они ведь мои старые друзья.   
     И зачем было добавлять “старые”? Как будто это придаёт больший вес фразе! 
     – Значит, нервничаете, – задумчиво повторила Маргарита, глядя куда-то за моё плечо. – Знаете, это нехорошо. Давайте присядем.   
     Она увлекла меня на длинную деревянную скамью, стоявшую тут же в коридоре. Я не очень люблю эти грубо сколоченные, жёсткие скамейки, никогда на них не сажусь. Но Маргарите трудно противоречить, когда она что-нибудь решила. В её тонких руках вдруг оказывается много силы. Так уже было однажды, лет семь назад, когда Вера… впрочем, ни к чему об этом вспоминать. Думаю, Вере самой стыдно за тот свой поступок.
     – Итак, что случилось? – спросил я, стараясь сохранить спокойный вид. 
     – Случилось? – удивилась она. – Разве я говорила, что что-то случилось?
     – Разве не так? Ты вдруг приходишь в суд прямо перед заседанием и просишь о разговоре…
     – Верно, дядя, но это ещё не означает… я пришла коё о чём вас попросить. 
     – Я слушаю.
     – Я знаю, что вы человек справедливый, – сказала Маргарита задумчиво, словно взвешивая каждую букву в этом последнем слове. – За это я вас всегда ценила.   
     – Спасибо, конечно, на добром слове.
     Маргарита сказала комплимент – удивительное дело! Кажется, я за всю жизнь не слышал из её уст похвалы кому бы то ни было. Хотя, конечно, я не слишком часто с ней контактировал, особенно последние лет семь.
     – Не благодарите, – усмехнулась она, – а лучше обещайте мне вот что: сегодня вы не будете таким справедливым. Не тот случай, не те обстоятельства.
     Я испытующе взглянул на неё. Но нет, по её лицу ничего нельзя было определить. Удивительное всё-таки у Маргариты лицо! Оно бывает таким ясным, безмятежным, на нём с такой… готовностью отражаются её чувства. А потом вдруг что-то как будто переключается, и уже ничего не понятно. Каменное, непроницаемое выражение, через которое даже рентгеновские лучи бы не проникли. Я, конечно, далеко не психолог, хоть и утверждал обратное лишь десять минут назад. Но мне кажется, что и профессионалу в этом деле было бы трудно что-нибудь понять в ней…
     – Ты не могла бы выражаться более ясно? – спросил я.
     – Ах, мой старый добрый дядя Витя! – снисходительно улыбнулась она. – За что я вас люблю, так это за то, что вы никогда не меняетесь. Правда-правда, ни на вот столечко, – она показала пальцами какое-то весьма небольшое расстояние.
     – Все люди меняются, – сухо ответил я. Не могу сказать, что мне импонировала эта её манера держать себя со мной.
     – Некоторые умудряются, – пожала плечами Маргарита. – Сколько вас помню, вы всегда требовали ясности. Что ж, нельзя не признать вашу правоту в данном случае. Я не хочу позволить моей… приёмной матери воспользоваться тем положением, в котором оказался мой отец. Собственно, она уже давно им пользуется, однако сейчас, после развода, всё может стать гораздо хуже. Поэтому я прошу вас, дядя, стать на сторону отца. Не позвольте ей получить всё.
     Она говорила очень серьёзно и очень печально. Никогда бы не подумал, что Маргарита способна взять такой тон. Никакой холодности и надменности, столь привычных для неё.
     – Но почему ты думаешь, что она намерена получить “всё”? Что такое “всё”? Твои родители договорились о разделе имущества без судебного разбирательства. Володя… совершенно добровольно отказался от многого… в пользу Веры. И знаешь, я могу его понять. В его положении материальные ценности… уже не столь важны. Он считает – хотя прямо об этом и не говорил – что Вере сейчас всё это будет гораздо нужнее. Ты же не хочешь, чтобы я начал его переубеждать? Это в любом случае бессмысленно.
     – Я имею в виду не столько материальные ценности, – покачала она головой, – сколько его моральное благополучие. С тех пор, как отец… оказался в этой коляске, она почувствовала свою власть над ним. Раньше ведь она была перед ним никем. Учительница провинциальной спецшколы! А он – архитектор, и притом из известных. Я часто видела, с какой завистью она наблюдала за ним, когда он склонялся над очередным чертежом. Украдкой, конечно, потому что он бы её не понял. Отец полагает, что каждый должен быть доволен тем, что у него есть. По крайней мере, полагал так до катастрофы. Потому что последние пять лет он был полностью в её власти.
     – Мне кажется, ты преувеличиваешь…
     – Нет, дядя, можете мне поверить. Она наслаждалась его беспомощностью, его падением с пьедестала. Конечно, она достаточно умна, чтобы не слишком это показывать… Даже, полагаю, сама себе не хотела признаваться. Потому что, всё же, знаете, неприятно осознавать такие вещи. Но то был период её торжества над ним. И продолжалось это целых пять лет, вплоть до последнего времени. Пять лет против семнадцати предыдущих… с её точки зрения она даже недобрала. Однако в конце концов от всего ведь устаёшь. И Вера Витальевна устала мучить человека, который… потерпел поражение. Ей ведь тоже, – саркастически усмехнулась Маргарита, – хочется пожить свободно.
     – Я, конечно, не могу с тобой согласиться, – решительно заявил я. – Ты, несомненно, знаешь ситуацию лучше меня, и всё-таки… Мне твоя версия представляется мало реалистичной, уж извини.
     – Неважно, что вы думаете об этом, дядя Витя, – возразила мне она. – Я ведь пришла просить, а не настаивать.
     – Хорошо, допустим, что так, но ты не могла бы выражаться яснее? Что именно, по-твоему, я должен сделать?   
     Маргарита вздохнула и с тоской посмотрела куда-то вдаль по коридору. Кажется, мой вопрос её разочаровал.
     – Дядя Витя, – произнесла она затем таким тоном, будто говорила с маленьким ребёнком, – ну зачем вы всегда требуете точных инструкций? Я ведь не юрист, и не могу вам посоветовать конкретные шаги. О чём я прошу, так это встать на сторону моего отца. Не только на сегодняшнем заседании, но и вообще. Он уже достаточно натерпелся от этой женщины… в том числе, признаю, из-за меня. Но так больше не должно продолжаться, и вы – единственный человек, который что-то тут может сделать. Не давайте ей приближаться к нему, навещать его. Потому что каждая такая встреча будет приближать его к концу… Я, со своей стороны, тоже буду делать всё, что в моих силах, дабы оградить его от влияния этой женщины. Но я теперь ведь здесь не живу, и… и мне нельзя… слишком много времени этому посвящать.
     Последние слова она проговорила совсем невнятно, так что мне с трудом удалось расслышать. Честно говоря, я пребывал в полном недоумении. Чтобы Маргарита, эта надменная, холодная красавица (даже такой человек, как я, не мог не обратить на её красоту внимания), вдруг решилась подобным образом открыться передо мной? У нас с ней, конечно, всегда были хорошие отношения, в том смысле, что нам просто не из-за чего было конфликтовать. Но общение наше ограничивалось обычно самыми общими и нейтральными темами, не говоря уже о том, что и встречались мы довольно редко. А теперь, без всяких предисловий, она неожиданно приходит в суд и обращается ко мне с чрезвычайно личной просьбой. С просьбой, с которой и к лучшему другу не всякий бы решился пойти. И самое главное: я решительно не понимал, о чём таком она толковала. Вера завидовала Володе? На протяжении всех двадцати двух лет брака? Конечно, их союз не был идеальным, с этим нет смысла спорить. Да и где можно найти идеальные семейные отношения? Однако Маргарита сильно сгущала краски. Что, впрочем, тоже было неудивительно, учитывая их извечное противостояние с Верой. “Она мне не дочь, и никогда ею не была”. Возможно ли, что Маргарита пытается с моей помощью свести счёты со своей приёмной матерью? Нет, на это не было похоже, да и не в её характере действовать подобным образом. Как ни плохо разбирался я в женской натуре, но даже мне стало понятно, что Маргарита, захоти она отомстить, предпочла бы сделать это самолично. Всё тут было так запутанно, так неясно… Возможно, она действительно верила в то, о чём говорила, и хотела защитить отца. Только я был далеко не лучшим кандидатом на ту роль, которую она предлагала.
     – Я… я не знаю, что тебе сказать, – слова выговаривались медленно, нехотя. – Понимаешь, у меня ведь с ними обоими сложились… собственные отношения. И потом, я всё-таки не член семьи, несмотря даже на все эти годы и близость… о которой они оба всегда говорили. Если я встану на чью-либо сторону, это будет нечестно. Не только потому, что я юрист и представляю интересы их обоих, но и с чисто человеческой точки зрения. Я смотрю на ситуацию совсем по-другому, чем ты, потому что мои отношения с Верой и Володей совсем другие. Да что там говорить, ты ведь, конечно, и сама понимаешь… Если я увижу какие-либо подтверждения твоих слов… или Володя сам скажет мне об этом, тогда, конечно, я постараюсь сделать что-нибудь. Но пойми, Маргарита, руки у меня очень крепко связаны. Ты, вполне возможно, смотришь на вещи несколько… проще. В молодости это вполне естественно, и это… хорошо. А с возрастом как-то всё становится труднее, и каждое движение приходится взвешивать на множестве разных весов.
     Удивительно, до чего, оказывается, можно дойти, когда тебе дают возможность высказаться! Маргарита не прерывала меня, сидела неподвижно, хотя, кажется, слушала не слишком внимательно. Она всё смотрела куда-то туда, в глубь коридора, который в нашем районном суде очень длинный и прямой, так что даже не всегда можно разглядеть, что происходит на другом его конце. И это её молчание лишь усугубляло моё положение. Я сам никогда не одобрял людей среднего возраста, которые начинают рассуждать о специфике “молодости”. Как бы ни старались они округлять фразы, всё равно получается напыщенно, самодовольно и назидательно. Но вот поди же ты – когда говоришь с кем-то, кто значительно моложе тебя, очень трудно, оказывается, не заговорить о возрасте. Хотя к Маргарите это вообще было неприменимо. Пообщавшись с ней, никто бы, наверное, не дал этой удивительной женщине её двадцати пяти лет. Конечно, жизненные испытания накладывают свой отпечаток. И всё-таки дело тут, кажется, не только в них…
     – Хорошо, – спокойно сказала она, когда я закончил. – Я поняла вас, дядя Витя, и я… согласна с вами. Вы действительно не в том положении, чтобы брать на себя подобную роль. Выходит, я погорячилась, и… в конце концов, это прежде всего мои проблемы. Вы правы, а я не права – ну вот и вся история.
     – Послушай, Маргарита, я вовсе не имел в виду…
     – Нет-нет, не надо оправданий. Вы сказали именно то, что и должны были сказать.
     С этими словами она поднялась со скамейки и, не попрощавшись, быстро пошла прочь. А я ещё несколько минут сидел там в полной прострации, слушая, как звук её шагов постепенно замирал, отражаясь от выкрашенных в васильковый цвет стен.