Жмурки

Из сборника "Рассказы о детях НЕ для детей".
* * * * *
«В 2012 году Организация объединённых наций (ООН) провозгласила Международный день девочек. 11 октября – день, посвящённый специфическим проблемам и угрозам, которым подвергаются дети женского пола…» – Википедия.   
* * * * *

– Не пи*ди!!! Один раз, мальчик!.. У неё влагалище – взрослой женщины!
Возмущённый голос дяди заставил меня замереть, с пальцами на ручке двери. Мама, за дверным стеклом, что-то лепечет… Звук пощёчины! Вскрик мамы!.. И вновь дядя:
– В этом возрасте ребёнок с каждой малостью бежит к матери! За помощью!!! А у тебя дочь жила с болью и в страхе, и ты не знала?! Дрянь!.. Мог бы понять, если бы это был отчим! Сволочи!!!
Рыдание матери, топот дядиных ног в сторону двери… И я нырнула в одежду под вешалкой!.. Зажмурилась и закрыла ладонями уши. Но в прихожую никто не вышел, а я, словно испуганная мышка, перестала дышать, окружённая темнотой и запахом пыли, застарелого пота и нафталина…
«В этом возрасте…», а в каком возрасте? Когда этот кошмар начался? И, словно по щелчку злобного волшебника, я оказалась в душном шкафу с запахом нафталина и ношеной одежды…

* * * * *

Не помню, сколько мне было лет – воспоминания уже стёрлись, и я сама удивлена, что они всё ещё саднят где-то глубоко в памяти...
Огромная, как мне тогда казалось, комната, ещё на старой квартире со множеством чужих людей на кухне. Но в нашем – папа, мама и я – жилище под алым, словно мак, абажуром помещается вещей совсем немного. Возле двери – высоченная вешалка с уличной одеждой и обувью, под нею. Напротив – стол под белой скатертью и пёстрой клеёнкой. Два взрослых стула и мой высокий «детский» стульчик, а под столом – пара табуретов «для гостей». Рядом – огромная кровать с блестящими кольцами и шариками, большими и маленькими, украшающими ажурные высокие спинки. Над кроватью – коврик с оленями и охотниками. У охотников злые лица, а из палок, что называют «ружьями», валит дым! Мне боязно смотреть на ковёр, и, когда мама берёт меня в свою постель «под бочёк», я стараюсь подальше отодвинуться от страшной картины и даже потихоньку, чтобы не расстраивать маму, смахиваю слезинки – мне жалко споткнувшегося оленя… 

Напротив родительской высокой кровати – мне на неё и не забраться! – «аттоманка», теперь я сплю на ней. Моя кроватка с колёсиками стала мала – ноги по щиколотку вылезают по ночам и упираются в шкаф. На шкаф, если я «плохо себя веду», убирают коробку с игрушками и Манюсю, мою большую «моргучую» куклу. У шкафа две дверцы, за одной – полки с бельём, за другой – вешалки с одеждой и коробки с обувью. Вот на эти коробки я и забиралась, сжимаясь в комочек и стараясь не дышать... Но меня находил и доставал быстро!.. Тогда я стала забираться под кровать, в самый дальний угол, в надежде, что в пыльных потёмках – за «кружевными» подзорами, что связала бабушка в подарок к маминой свадьбе, – меня не видно!.. Но страшная огромная рука с рыжими волосками на пальцах, тянется-тянется… И я, вскрикивая, вскакиваю на аттоманке и падаю на холодный пол!.. Этот сон преследует, как чудовище на карусели, и мучает меня… А с чего началось?.. И словно сделав шаг, я проваливаюсь во влажный от холодного пота подвал воспоминаний…

В комнате – предрассветный сумрак. Открыта форточка и тюлевую штору покачивает прохладная струя свежего воздуха. Слышны приглушённые сигналы далёких автомашин и… Я прислушиваюсь!..
Папа тяжело прерывисто дышит и… чешется. Я приподнимаюсь и зову: «Мама!..» – хотя знаю, что мамы нет, она опять в больнице и придёт только через несколько дней. Папа замирает и приподнимается на кровати.
– Ты чего не спишь? – голос его странный.
– Тебе плохо?.. – мама всегда так спрашивает, если я просыпаюсь ночью.
– Иди ко мне… – папа говорит прерывисто и так тихо, что я скорее догадалась, чем расслышала.
Я бы пошла, там мягко и тепло, но мне на высокую кровать самой не забраться, да и охотники…
– Нет, лучше ты иди ко мне, – и я отовинулась ближе к подушкам, чтобы освободить побольше местечка с краюшку.

Я не люблю свою огромную аттоманку, хотя она и новая и красивая. Мама вышила на чехлах, для валиков и подушек, букеты алых и голубых маков. У меня «взрослая» пуховая подушка и огромное тяжеленное одеяло. Подушку, одеяло и простынку утром мама складывает в уголок аттоманки, и мне для игр остаётся лишь её половинка. Когда мамы нет, постель никто не убирает, и мне приходится играть на холодном полу…
– Я иду.
Папа спускает с кровати свои огромные ноги и встаёт во весь рост, прикрывая ладонями что-то внизу живота. Я никогда раньше не видела папу голым. Маму в бане – да, а папа ходит в «мужское» отделение. Мне любопытно! Я приподнимаюсь, тараща глаза, и папа, заметив это, раскидывает руки и поворачивается вокруг себя!..
– Красивый?.. – говорит с каким-то странным смешком.
– Да, – я не понимаю, красивый он или нет, какой-то странный… Особенно торчащий хвост, почему-то не на попе, как у собак и кошек, а впереди. Я не видела других голых мужчин, может быть они все такие странные. Или мой папа не такой, как все? Может быть он – урод, больной! Потому и дышит странно, и чесался, что заболел... Но это мой папа, потому он любой – самый лучший и самый красивый!

– Сними-ка!.. – папа стягивает с меня сорочку и бросает её на валик в изголовье, – Ах, какая девочка. Ах, какая шёлковая кожица!..
Тёмная фигура, между мной и тусклым светом из окна, нависает надо мной, и становится страшно!.. Может это и не папа? Может это охотник сошёл с ковра! И этот страшно дышащий человек переворачивает меня на живот и начинает гладить… По спине, по голой попе… Чем-то гладким и горячим! Я хочу закричать, вырваться и убежать!!! Но почему-то замираю, не дыша и перестав слышать и видеть!.. А это чудовище, крепко сжав меня за бёдра, начинает дёргать мною, как безвольной куклой, вперёд-назад и вдруг!.. Застонав, разбрызгивает по мне что-то вонючее и обжигающее мою холодную спину!
Валится на постель рядом со мною и тяжело дышит. А я, словно выйдя из оцепенения, отодвигаюсь, стараясь втиснуться в подушки аттоманки и стену за ними...
– Всё хорошо? – усталый улыбающийся голос папы.
Что «хорошо»! Так это был папа?! А он дёргает меня за руку и обтирает моей сорочкой какую-то слизь у меня со спины и с подушки…
– Ну вот, теперь от мамы влетит!

* * * * *

Не помню, «влетело!» ли от мамы в тот раз, но отец стал время от времени «охотиться» за мною в её отсутствие. А я прятаться! В шкаф, под кровать, за табуреты под столом, когда по его дыханию понимала, что он опять «болен». Я бы убежала, но мне было не открыть дверь – ручка высоко и поворачивалась туго!..
И вот теперь мы приехали к дяде, маминому брату, в гости. Он – хирург, мама говорит, что он поможет, чтобы у меня не было ребёнка. Зачем?! Ведь я вырасту, познакомлюсь с хорошим человеком, женюсь, а потом должны быть дети!.. Наша поездка как-то связана со жмурками, но мне страшно и стыдно спросить. Мама очень зло кричала на папу: «Доигрались в жмурки!»… Так он называет эту мерзкую «игру» – завязывает мне глаза маминым шёлковым шарфом, прихватывая и нос. И я не вижу, и не слышу, и дышать не могу… Теряя сознание от боли и страха!.. И никому не могу рассказать. Что мой папа – урод. Потому, что тогда и я – уродина!


Рецензии