Генка и Басё

Багряный листок
упал на ладонь мою.
Пора вновь грустить.
(Неизвестный автор)

---

Стоял погожий осенний день. Конец октября выдался на диво тёплым. Остатки багряных листьев задумчиво шелестели на деревьях вокруг церкви. Золочёный купол отражал последние тёплые лучи. Где-то среди хозяйственных построек так же неторопливо, с ленцой гавкал пёс. Дворник заболел, и поэтому двое певчих, молодые ребята лет двадцати, под присмотром матушки подметали площадку перед храмом, о чём-то переговариваясь между собой.
Расстроенный Генка вышел из храма, перекрестившись на ходу, напялил на голову шапку и принялся искать по карманам сигареты. Три месяца назад скончался его родной дядька, бывший ему вместо отца, умершего ещё в Генкином младенчестве, и он до сих пор никак не мог прийти в себя. Из рук всё валилось, ничего не хотелось делать. Он приходил домой и тупо лежал на диване, глядя в стенку...
Наконец он нашёл в одном из карманов куртки пачку сигарет, но тут над ухом раздался визгливый голос матушки:
— Совсем сдурел! Скоро в алтаре курить будут! Ну-ка марш отсюда, иди за ограду, там и смоли эту гадость, если совсем невмоготу!..
Генка, чертыхаясь, убрал сигареты обратно в куртку и вышел из ворот церкви. Курить почему-то сразу расхотелось. Пройдясь по тропинке у забора до угла, он остановился. На уступке ограды, разложив на газете фуражку и какие-то фигурки, сидел сухонький старичок. Он был одет в чистенькую, но явно поношенную коричневую куртку, серые штаны и чёрные калоши. Дедок сидел на подложенной картонке, положив нога на ногу, и блаженно улыбался, греясь на солнышке, явно получая от происходящего большое удовольствие. Услышав, что кто-то идёт, он быстро открыл глаза и увидел приближающегося Генку.
— Карточка! — привычно отчеканил Генка. Он давно использовал это магическое средство борьбы с нищими и попрошайками. Стыдно сказать, но иной раз ему даже доставляло удовольствие рассматривать, как вытягивается рожа у очередного синяка. Но дед оказался не промах.
— Так у нас на этот случай мобильный терминал имеется, — расцвёл он и демонстративно полез в стоящий в ногах рюкзачок.
— Нихерасе нищие пошли, — присвистнул от удивления Генка. — Побираются в ногу с веком.
— Ну почему же нищие и вовсе не побираемся... Индивидуальный предприниматель Михаил Михайлович Жуков. Можно просто Михалыч. Вы вот зря так про побирушек. Я вот плоды, так сказать, своего труда продаю. — И он кивнул на маленькие фигурки, стоящие на газете. — Настоящие деревянные резные изделия ручной работы. И, смею Вас заверить, не один час трудов праведных. Всё по-честному. Даже грамоты с выставки имеются. — И он полез в свой рюкзачок.
— Да, верю, верю, — Генка потихоньку приходил в себя. — Ну а шапка тогда зачем лежит? Я вот и подумал...
— Ну так, это... добровольные пожертвования тоже приветствуются, — смутился старичок и виновато добавил: — Берут, знаешь, плохо. Богатые почему-то в церковь не шибко ходят. Видимо, просить у Бога нечего... А у других и на свечку иной раз нет.
Он сокрушённо вздохнул. Генка наклонился и взял в руки поделку. Маленький очаровательный ангел был и вправду хорош. Его сложенные впереди руки держали крошечное сердечко.
— Вот пробовал сначала делать свечку в руках, но ломается, — виновато произнёс Михалыч. — Решил вот сердечко. Тоже хорошо!
— А чьё это сердечко? — спросил вдруг Генка. — Грешника?
— Да нет, думаю, его ангела, — почему-то серьёзно ответил Михалыч. — Они за нас всё отдают... Хотя кто его знает...
Они помолчали.
— А можно мне здесь посидеть? — вдруг спросил Генка.
— А чего нет, — Михалыч достал ещё одну картонку из-за спины и постелил Генке. — Садись, мил человек. Как звать-величать тебя?
— Геннадий!.. — Генка почему-то засмущался. — Ну, в общем, Гена... А у меня вот папка, считай, умер, — пожаловался вдруг он и шмыгнул носом. — Вот пришёл, свечку поставил... Не могу, тошно всё, давит...
— Да, — Михалыч сочувственно взглянул на него. — Хочешь?
Он достал из своего волшебного рюкзачка початую бутылку.
— Кагор. Только сегодня подарили. Только из горла. Не обессудь, стаканов нет.
Генка вздохнул и, взяв бутылку из рук Михалыча, с чувством приложился к горлышку. Сладкая, с тяжёлым сочным вкусом чёрного винограда жидкость плюхнулась в желудок. Приятное тепло разлилось у Генки в груди.
— Что, хорошо? — Михалыч довольно улыбнулся и вдруг громко, с чувством продекламировал:
— Вот всё, чем богат я!
Лёгкая, словно жизнь моя,
Тыква-горлянка.
— Тыква, что за тыква? — не понял Генка.
— Тыква-горлянка — это бутылка из тыквы у японцев. Выковыривают внутренности, сушат — и вот тебе готовый сосуд. Для вина и прочих жидкостей.
— Ну японцы, чудаки, — покрутил головой Генка, воображая диковинный сосуд. — «Лёгкая, словно жизнь моя»... Ну у меня, поди, не тыква, а целый арбуз, не выпотрошенный причём, вот и тащу его. — Генка нахмурился.
— Это стихи, — сказал дед. — Великий японец, Басё.
— Стихи? — удивился Генка. — Какие ж это стихи? Ни рифмы, ничего!
— Хокку называется, — сказал Михалыч. — У неё-то, в этой самой японской поэзии, рифмы вообще нет.
Генка покосился на старика — разговор приобретал филологический уклон.
— Что за стихи без рифмы? — пробурчал он.
Старик хитро покосился.
— Интересно? Расскажу.
Генка не сильно интересовался поэзией, ещё меньше японцами, но обижать деда совсем не хотелось, да и кагор хорошо пошёл.
— Ну, рассказывай...
— У них, у японцев, все стихи строятся на ритме. На количестве слогов. Ну вот, например, в хокку — три строки по пять, семь и пять слогов.
— Три строки? И это весь стих? — фыркнул Генка.
— А что? Три строки. Тут эти несколько слов могут означать целый рассказ. Это, ну, чтоб тебе было понятно, словно белый стих...
— Нет, — сказал твёрдо Генка. — Это фигня какая-то, а не стихи. Вот я понимаю у Александра Сергеевича!
И он с чувством продекламировал:

— Мороз и солнце; день чудесный!
Ещё ты дремлешь, друг прелестный —
Пора, красавица, проснись:
Открой сомкнуты негой взоры
Навстречу северной Авроры,
Звездою севера явись!

Генка аж запыхался. Михалыч хитро улыбнулся.
— Вот ты сейчас очень удивишься, но у стихов нашего Пушкина гораздо больше родства с поэзией Басё, чем ты думаешь. Он же тоже писал часто краткими образами. Вот это самое — «мороз и солнце». Вроде бы два несвязанных между собою слова, а ты уже представляешь зимнее поле, сугробы по колено, солнечный день, искрящийся на солнце снег, потрескивающий от мороза, пар изо рта, лошадки, если ты их когда-нибудь в городе видел!..
Михалыч весело хохотнул.
— В общем, у тебя в голове сразу целая картина. И это всего-то от пары слов.
Генка нерешительно хмыкнул и покрутил головой.
— Я тебе больше скажу, Гена. У Александра Сергеевича в этом стихотворении уже почти готовое хокку имеется.
Он сосредоточенно пошевелил губами, что-то про себя подсчитывая.
— Вот смотри:

Мо-роз и солн-це — пять слогов.
Ты дрем-лешь, друг пре-лест-ный — семь.
Но по-ра, прос-нись — пять.

Вот тебе и хокку! Может, конечно, немного корявое, но по всем правилам. И размер соблюдён. Пять слогов, семь и пять. Сезонное слово, опять же, в первых пяти слогах — мороз. Ни с чем не спутаешь — зима. Двухчастность — в первой части любуемся морозной погодой, а во второй — будим прелестного друга. Ну, то бишь, понятное дело, подругу. Александр Сергеевич, хоть и был развратных нравов, но всё же педерастом не был.
В общем, понимаешь, хокку это — как твои песни в mp3-формате. — Он ткнул на свисающие у Генки из-за пазухи шнуры от наушников. — Каждая твоя песня занимает очень мало места и почти ничего не весит. А откроешь в проигрывателе — тут тебе и высокие, и средние, и басы. В общем, это краткий пересказ офигительной книги. Но её нельзя потреблять, как водку залпом. Это вещь в себе. Она должна раскрыться. Как что-то вкусное на языке. Этакое сложное послевкусие. Сначала один вкус, потом другой, потом третий пошёл. Хокку — поэтическая притча. Можно целый день ходить и её обдумывать.
Генка вздохнул. Было в Михалыче что-то от старого Генкиного учителя по истории. Тот тоже, когда о чём-нибудь интересном им, оболтусам, рассказывал, входил в раж. И остановить его не мог ни звонок, ни общий скулёж, что, мол, изголодались и пора в туалет.
Михалыч закрыл глаза и продекламировал:
— Кажется, что сейчас
Колокол тоже в ответ загудит...
Так цикады звенят.
В ответ вдруг действительно ударили в колокол. Генка с Михалычем посмотрели друг на друга и в голос засмеялись.
— Услышали... Или там наверху тоже любят Басё, — сквозь взрывы хохота проговорил Михалыч.
Отсмеявшись, Генка вновь стал серьёзным. Ему вспомнилось всё то, что привело его в этот день в церковь. Он вздохнул.
— Ну, чего опять понурый такой? — спросил Михалыч.
— Да, — Генка махнул рукой. — Опять вспомнил. Дядя Коля мне за отца был. Всю жизнь растил, был рядом. Не могу привыкнуть к этому...
— И не сможешь, — Михалыч тоже стал серьёзным. — Эту брешь уже ничем не заткнёшь. У меня вон жена померла, так я запил, хотя всю жизнь почитай и не пил. Из школы выгнали. Я же учитель. Но сейчас, вот, с Божьей помощью, потихоньку встаю. Понять это всё можно, а вот принять, смириться — нет. Невозможно. Обретаешь умение настолько близко подходить к этому, чтобы, значит, не сильно больно, не на разрыв. И привыкаешь жить дальше с этой болью... Увы, у всего на свете есть свой срок. У жизни, у любви, у счастья. Я тебе сейчас одну притчу расскажу...
Жил-был в далёкой Японии император. И была у него страсть — собирать всё самое лучшее: оружие, лошадей, костюмы, украшения, дворцы. И вот однажды захотел он, чтобы ему сделали самый лучший сад из всех, которые были на свете. Десять лет трудились самые лучшие садоводы империи, сажали, выращивали цветы, кустарники и деревья. Выкопали пруды, выложили камнем, построили беседки и павильоны для отдыха. И вот наконец закончили. Сам император с множеством высокопоставленных гостей прибыли на открытие этого сада. Все были в восхищении, очарованы его красотой и разнообразием посаженных растений. И только старый садовник Лин-чи молчаливый и задумчивый ходил за ним.
— Что-то не так, Лин-чи? — обратился к нему император. — Говори, как есть, не бойся...
— Это он от зависти. Годы не те, сделать такой сад уже не по силам, — язвительно прокомментировал молодой устроитель сада, захмелевший от комплиментов и поздравлений.
Старый Лин-чи посмотрел на него и ничего не сказал.
— Ваше императорское величество, — обратился с поклоном старик к императору. — Я скоро умру и стану частью этого сада. Частью этой земли, травы, деревьев. В этом саду всё прекрасно. Идеально прекрасно. Но это не настоящий сад. В нём нет дыхания смерти. Той самой, которая в нужный час придёт за каждым из нас. Жизнь — это рождение и смерть. Она не может существовать без смерти. Смотрите — вот могучее дерево, но у его подножия я не вижу сброшенных листьев. Значит, это не живой, а искусственный сад. Прикажите принести сюда немного старых листьев.
С удивлением выслушали окружающие эти слова согбенного старика. Зашептались, что, мол, совсем уже он выжил из ума. Но император раздражённо дёрнул плечами, и все мигом смолкли.
— Принести листья, — повелел он.
Слуги суетливо бросились исполнять приказание. Были принесены листья и разбросаны там, где указал старый Лин-чи.
— Ну, что изменилось? — Молодой устроитель сада явно был недоволен.
— Прошу Вас, тише! Давайте помолчим! — старый Лин-чи закрыл глаза и замер в молчании.
Вдруг откуда-то налетел ветер. Он начал играть старыми листьями, с тихим шуршанием передвигая их с места на место. И сад ожил! Потрясённые придворные молча стояли в немом благоговении перед этим свершившимся чудом.
Лин-чи тихо сказал:
— Ваше императорское величество, созданный по вашему приказу сад и вправду прекрасен. Он лучшее, что я видел на своём веку, и Вы будете гордиться им. Но в нём, как и во всём идеальном, не было жизни. А жизнь идёт рука об руку со смертью — и наоборот. В этом и есть гармония. Прими это, и, живя, помни о смерти.
Михалыч замолчал, потом посмотрел на старое церковное кладбище за забором, сплошь заросшее деревьями.
— Извини, я, может быть, скажу тебе банальную вещь. И всё же… Мы все уйдём, рано или поздно. У каждого свой будильник, и он тикает. Скорбеть не стоит, но и помнить об этом обязательно надо. Это наш долг и наша благодарность перед Богом. В любом случае надо жить, жить дальше и, может быть, успеть сделать так, чтобы и о нас так же тепло вспомнил кто-нибудь из оставшихся в этом мире.
Он нагнулся над газетой и выбрал одного из маленьких ангелов.
— Держи, — он протянул его Генке. — Теперь это твой персональный защитник и друг.
Генка ошарашенно уставился на Михалыча.
— Да нет, не надо. У меня и денег с собой нет, все на свечи потратил, и карточки. Это я так, похохмить.
— Да что ж я не понял, — Михалыч улыбнулся. — Торгаш, как психолог, всё видит. — И он улыбнулся. — Бери и не ломайся, обидишь. Ему, видите ли, персонального ангела выдают, а он кочевряжится.
Потом они не спеша допили бутылку кагора. Михалыч читал хокку Басё и даже заставил Генку выучить парочку. Расстались друзьями. Долго обнимались, а Генка всё никак не мог уйти. Он пошёл на автобус, а Михалыч ещё некоторое время махал ему вслед.
А в кармане у Генки грел его персональный ангел. Он с нежностью сжимал его в руке. Да, надо, надо потихоньку выбираться из этой жопы. Кончать хандрить и брать себя в руки. Как там сказал этот самый Басё? И он шёпотом повторил слова, сказанные стариком:

— Все волнения, всю печаль
Своего смятенного сердца
Гибкой иве отдай.

Где только взять в городе эту самую иву...

Москва, 2019 г.